Глава 3

— Вопросы! — обрадовался Гольдман так, будто я пообещал ему подарок. — Голубчик, да сколько угодно. Я вам на любой отвечу, вы же знаете, у меня от вас секретов нет, ну, почти нет, скажем так, а те, что есть, все невинные. Так что вы хотели спросить?

Я открыл рот, и название фонда уже было у меня на языке. Два слова, «Вторая жизнь». Я бы их сказал, а Гольдман на том конце сделал бы паузу или не сделал, засмеялся бы или переспросил. По этой паузе я и должен был понять, знал он, куда идут его деньги, или не знал.

Только паузу по телефону я бы не прочитал. Гольдман двадцать лет продаёт грифонов людям с деньгами и умеет держать голос ровным, даже когда покупатель второй месяц тянет с оплатой. Голос у Гольдмана был бодрый и довольный, таким он остался бы при любом ответе. Мне нужно было видеть его лицо и то, куда он посмотрит, когда услышит название.

— Давид Маркович, это не телефонный разговор, — сказал я. — Привозите грифона сегодня. К четырём сможете?

— К четырём, — повторил Гольдман с удовольствием. — Смогу, конечно, смогу, я под вас любое расписание подвину. Значит, к четырём, с грифоном, а вы мне справочку, и поговорим. Вот видите, как у нас с вами всё легко получается. Я всегда говорил, что с вами легко, вы не находите?

— Нахожу, — согласился я. — До четырёх.

— До четырёх, голубчик, до четырёх.

Он отключился первым. Я опустил телефон и посмотрел на экран. Сообщение Смолиной так и висело открытым, «Екатерина Андреевна,» и запятая.

Олеся спустилась ко мне со ступенек. Пуховик остался у двери, но повернул к нам голову и смотрел, как мы стоим. С шерсти на крыльцо у него сыпался иней, и на мокрой от росы ступени вокруг него насыпалось белое кольцо.

— Это Гольдман, — сказала Олеся.

— Гольдман. Вернулся.

— И ты ему чего-то хотел сказать, — она смотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. — Миш, я же видела. Ты вдохнул, как перед прыжком, и передумал.

— Хотел спросить.

— О чём?

Я подумал, сколько из этого можно сказать ей сейчас, на крыльце, после бессонной ночи, при Сане, который тянул Кувалду из минивэна и слышал каждое слово. Выходило, что почти ничего. Про дело по фонду я обещал рассказать ей, когда оно закончится. Оно не закончилось: сегодня ночью по этому делу к Ветшеву в зал через вентиляцию спустился хорь.

— Про одну его покупку, — сказал я. — По-моему неудачную. Я хочу видеть, как он будет отвечать. По телефону он мне что угодно скажет, и я поверю, потому что голос у него хороший. А в лицо человеку врать труднее. Особенно когда он не ждал вопроса.

— Ты его ловишь, — поняла Олеся.

— Я его смотрю. Как пациента. Пациент тоже по телефону всегда говорит, что у него ничего не болит.

Олеся помолчала, глядя на меня снизу вверх. Потом она протянула руку и поправила мне воротник куртки, который, оказывается, весь путь от промзоны стоял с одной стороны торчком.

— Расскажешь потом?

— Когда закончится, — пообещал я. — Как договаривались.

— Ты то же самое говорил на днях, — Олеся вздохнула, но спорить не стала. — Ладно. Иди. У тебя там хорь в клетке, а у Сани собака в машине прописалась.

Саня тем временем сдался. Он стоял у открытой двери минивэна, уперев руки в бока, и разговаривал с Кувалдой уже как со взрослым упрямцем.

— Мих, он не выйдет, — сообщил он. — Я ему колбасу показал. Он колбасу хочет, я вижу. Но не выходит. Он её отсюда хочет.

— Пусть лежит, — сказал я. — Дверь не закрывай, а то задохнётся. Выноси клетки.

— А он?

— А он пусть сторожит машину. За миллион сто ему будет чем заняться.

— Сторожит он, — Саня заглянул в салон и тут же отпрянул. — Мих, он так сторожит, что я сам туда лезть боюсь. Я ему колбасу протянул, а он на неё губу поднял, я такого ещё не видел, чтобы собака на колбасу губу поднимала.

На крыльце Пуховик громко чихнул, с его усов на ступени слетело облачко снежинок. Я поднялся к нему, открыл дверь клиники, барс первым ушёл внутрь, к теплу.

Ксюша встретила нас в приёмной, в халате поверх свитера и с кружкой в руке. Кружку она поставила на стойку, едва увидела Саню с первой клеткой, и половину чая выплеснула себе на рукав.

— Ой, миленькие! — выпалила она, не глядя на рукав. — Это сколько ж их? Это все из зала? Михаил Алексеевич, а Илья где? А енот? А лисичка старенькая?

— Енот и лиса остались, — сказал я. — И двое с катетерами. Их везти нельзя. Это все, кто на второй ступени. Ставь в стационар, к старикам, по журналу. У меня в телефоне список, кличка и ступень на каждого.

— А места? — Ксюша оглянулась на дверь стационара. — Михаил Алексеевич, там же сейчас ни одной полки свободной. Я вчера туда последнюю переноску еле втиснула.

— Значит, будем ставить в два ряда.

Мы ставили в два ряда. Саня носил клетки из минивэна, я принимал их в дверях и сверял с телефоном. Ксюша распределяла их по стационару, двигая чужие переноски сантиметр за сантиметром, чтобы никто не оказался носом к носу с соседом. Старики на карантине провожали каждую новую клетку глазами. Один из них, крупный пёс с поседевшей мордой, тяжело вздохнул и отвернулся к стенке.

Через двадцать минут стационар был заставлен так, что пройти к дальней стене можно было только боком, держа над головой поднос с лекарствами. Клеток без места оставалась одна, та, что Саня принёс последней и держал подальше от себя на вытянутых руках.

Шнурок сидел в ней, забившись в угол, и смотрел на нас тёмными глазами из-под маски. Он больше не вырывался, как ночью. Он просто ждал, что будет дальше, и ничего хорошего, судя по всему, не ждал.

— А этого куда? — спросил Саня.

— Этого в изоляцию, — сказал я. — Отдельно от всех. Сутки, двое. Чтобы не дышал с ними одним воздухом и не пил из одной поилки.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша посмотрела на меня с опаской. Ответ она, похоже, знала и произносить его не хотела. — А куда в изоляцию? Изолятор же занят, там звери из отлова.

Изолятор у нас действительно был занят. Я перебрал в уме комнаты клиники. С каждой выходило одно и то же. В процедурной с утра шёл приём. Держать там зверя с паразитом в Ядре значило класть на тот же стол чужого кота через час. Аппаратную занимал эфирограф на триста килограммов. В подсобке стояли коробки Петровича с реагентами, которые нельзя держать на свету, в тепле и трясти. Я подозревал, что хорь в клетке подходит под все три запрета сразу.

— В ординаторскую? — предложила Ксюша.

— Там мы едим. И Смолина там листы замеров развесила.

— В послеоперационную?

— Там тоже звери из отлова, — напомнил я. — Им только хоря с паразитом не хватало.

— К Петровичу в лабораторию?

Я представил, что скажет Петрович, если я принесу ему в лабораторию клетку с хорьком, который ночью прошёл по вентиляции через полздания. Он ничего не скажет. Он посмотрит на меня поверх очков, и я сам унесу клетку обратно.

— Нет.

Мы стояли посреди приёмной втроём, с клеткой. Пуховик ходил за мной по пятам, и я, не глядя, отодвинул его ногой подальше от клетки. Барс обиделся и сел у стойки.

Я посмотрел на дверь в конце коридора. Дверь была узкая, с матовым стеклом наверху и со щеколдой изнутри. За ней был туалет. Единственный в клинике, кафельный от пола до потолка, с раковиной и с полом, который Любовь Степановна мыла с хлоркой два раза в день, потому что никому не доверяла. Окна там не было. Вход был один, и от стационара туалет был дальше всего.

Ксюша проследила за моим взглядом и побледнела.

— Нет, — сказала она. — Михаил Алексеевич, нет.

— Кафель, — сказал я. — Моется. Дверь одна. От стационара дальше всего. Клетку на пол, поилку рядом, свет есть.

— А мы?

— А мы двое суток потерпим.

Саня поставил клетку на пол и выпрямился. Лицо у него стало такое, будто ему только что отменили отпуск.

— Мих, — сказал он. — Мих, двое суток. Это же сорок восемь часов. Я в среднем, если по-честному, хожу…

— Не надо по-честному.

— …раз пять в день, — закончил Саня. — Это получается десять раз. Мих, куда мне десять раз?

— На заправку. Через дорогу.

Саня подумал, прикидывая расстояние до заправки, и, кажется, остался доволен, потому что лицо у него разгладилось.

— На заправке кофе есть, — сообщил он. — Из автомата. Я тогда заодно кофе буду брать. Всем. Десять раз.

Из ординаторской с ведром и шваброй вышла Любовь Степановна. Она услышала конец разговора, посмотрела на клетку на полу, на меня и на дверь в конце коридора, и всё поняла без объяснений.

— Сынок, — сказала она очень спокойно, — шо, туда?

— Туда, Любовь Степановна. На двое суток.

— Та вы шо, — она поставила ведро. — Та я ж там только помыла.

— Вот и хорошо. Чистое.

Любовь Степановна посмотрела на Шнурка. Хорь посмотрел на неё из угла клетки. Они смотрели друг на друга довольно долго, и я не взялся бы сказать, кто из двоих первым признал поражение.

— Ото ж, — вздохнула она. — Ладно. Только поилку я ему свою дам, синюю, шоб с общими не путали. И шоб никто туда не ходил. Ни по-маленькому, ни никак.

Она ушла в ординаторскую и вернулась с листом бумаги и маркером. Писала она долго, старательно, высунув кончик языка, а потом прилепила лист скотчем на матовое стекло двери. Буквы были крупные, с нажимом: «изолятор. Не входить. Совсем».

— «Совсем» зачем? — спросил я.

— А то Саня зайдёт, — объяснила Любовь Степановна. — Скажет, он же только на минуточку.

Саня открыл рот, собираясь возразить, и закрыл его.

Ксюша тем временем принесла пелёнку, расстелила её на кафеле у стены, подальше от унитаза, и поставила клетку на пелёнку. Синюю поилку Любови Степановны она налила из отдельной бутылки и подвесила изнутри на прутья. Миску поставила рядом, тоже отдельную, из запасных, с полоской пластыря на боку. На пластыре она написала маркером «Шнурок».

Шнурок посмотрел на миску и забился в угол клетки, за поилку, так, что было видно только маску и кончик хвоста.

— Он стесняется, — шепнула Ксюша.

— Он соображает, куда его привезли, — сказал я. — И кто тут главный.

Главной, судя по табличке, была Любовь Степановна. Она закрыла дверь изолятора, проверила, что дверь плотно закрыта, и встала перед дверью, сложив руки на животе.

— Двое суток, — повторила она. — Сынок, двое суток клиника без туалета. Клиенты придут, а мы им шо скажем? Шо у нас тут хорь сидит в унитазе?

— Скажем, на ремонте.

— Та за двое суток мы этого не переживём, — убеждённо сказала Любовь Степановна и пошла с ведром мыть приёмную, потому что больше мыть ей было нечего.

Я вышел на крыльцо. Кувалда лежал в минивэне, в проходе, положив морду на лапы. Возле него стояла полная до краев миска, и Саня, присев на порожек, гладил пса по загривку и рассказывал ему про заправку.

До полудня я принимал. Пришла хозяйка с котом, у которого слезился один глаз, потом мужчина с попугаем: тот перестал разговаривать и, по словам хозяина, обиделся. Кот был простой, попугай оказался ещё проще: он не обиделся, у него болело горло, и говорить ему было больно. Хозяин попугая спросил, где у нас туалет. Любовь Степановна из-за стойки посмотрела на него так, что он извинился и ушёл, совсем забыв про туалет.

Между котом и попугаем я дважды заглядывал в изолятор. Шнурок сидел в углу клетки и на меня не реагировал. Воду из синей поилки он выпил наполовину, к миске не подошёл.

В третий раз я пришёл без двадцати двенадцать и сразу увидел, что он лежит по-другому. Хорь вытянулся на боку вдоль прутьев, и бока у него ходили часто и мелко. Когда я открыл дверь, он поднял голову и не стал прятаться за поилку. Сил прятаться у него, похоже, не было.

Я надел перчатки, присел на корточки у клетки и открыл дверцу. Шнурок зашипел, но шипение вышло слабое, без злости, по обязанности. Я взял его под грудь, как ночью, и положил ладонь на рёбра.

Лишнего удара почти не было. Ночью он проскакивал через раз, сильный, как стук в дверь. Сейчас за полминуты я поймал его только дважды, и оба раза он был едва заметный и запаздывал. Антидот работал. В нём умирал паразит, как и обещал Ветшев.

Зато само Ядро шло плохо. Утром у машины оно било редко, но ровно, своим ритмом. Сейчас ритм проседал, Ядро делало два удара подряд и замолкало, потом спохватывалось и снова делало два. Пауза после каждой пары выходила разной длины.

Я эту картину уже видел. Енот в зале у Ветшева, тот, что с катетером в шее, шёл так же, когда ему сняли вторую ступень раньше времени. Его Ядро сидело на подпитке так долго, что своего ритма почти не помнило, и без чужого задающего ритма начинало сбиваться.

У Шнурка выходило то же самое. Подпитку, на которой его держали хозяева, ему дали в последний раз перед тем, как отправить в вентиляцию, рассчитав ровно на дорогу. Она кончилась ещё ночью. Утром Ядро держалось на остатках и на страхе, а к полудню и то и другое вышло. Паразит больше не тянул из него, но и подпитка больше не толкала. Ядро, отвыкшее работать само, проседало.

Резко снимать подпитку было нельзя. Это я понял ещё на девятерых стариках и потом в зале переписывал Ветшеву график под каждого зверя. Сколько зверь сидел на подпитке, столько примерно ему и отвыкать, причём ступенями, каждый раз отнимая понемногу. Шнурка никак не отучали. Его просто бросили, когда он стал не нужен. От этого Ядро и падало.

Значит, ему надо было вернуть подпитку. Немного, ровно столько, чтобы Ядро вспомнило ритм и держало его само, и потом снимать ступенями, как остальных.

Дозы у меня были. Ветшев отдал их утром вместе со зверями второй ступени, по флакону на каждого, с запасом на двое суток. Флаконы стояли в холодильнике в процедурной, подписанные его почерком. Посчитать дозу на хорька по весу я мог сам, весил он около килограмма, это я понял, ещё когда держал его ночью. Сколько ступеней ему нужно и через сколько часов, я тоже мог расписать сам.

Не хватало одной цифры: сколько Шнурок сидел на подпитке. От неё зависело всё остальное. Если месяц, хватит трёх ступеней за трое суток. Если полгода, его Ядро забыло свой ритм почти совсем, и ступени надо было растягивать на неделю и больше, а первую дозу давать почти полную.

Эту цифру знал только Ветшев.

Я положил Шнурка обратно в клетку, закрыл дверцу и, не снимая перчаток, локтем вытащил телефон из кармана халата. Ветшев ответил после второго гудка.

— Да.

— Илья, это Покровский. Сколько Шнурок сидел на подпитке?

В трубке помолчали. Я слышал, как у Ветшева в зале пищит монитор, ровно, раз в секунду.

— Зачем вам?

— Он у меня проседает. Паразита почти нет, антидот работает. А Ядро без подпитки ритм не держит, частит и замолкает. Я хочу вернуть ему дозу и снимать ступенями. Мне нужно знать, сколько ступеней.

— Полгода, — сказал Ветшев. — Подпитку ему давали каждый раз перед выходом. Раз в неделю, потом чаще.

— А последний месяц?

— Последний месяц каждый день. Я его видел на отлове, — Ветшев помолчал. — Он уже тогда без неё не ходил.

Полгода. Последний месяц каждый день. Я быстро прикинул в голове, и цифра вышла неприятная.

— Тогда так, — сказал я. — Первая доза почти полная, три четверти от вашей обычной для зверя его веса. Через сутки ступень вниз, если держит. Потом через сутки ещё одна. Дальше по ритму, может, через двое. Всего выйдет недели две.

Ветшев молчал секунд пять. Монитор у него в зале пропищал раз пять.

— Я бы так же поставил, — сказал он. — Только вы быстрее посчитали. Я своим ступени вслепую подбирал, пока вы не пришли.

— Вы их подбирали без меня, — ответил я. — А мне вы сейчас дали цифру. Это половина работы.

— Работа ваша, доктор, — отрезал Ветшев. — Как енот?

— Это я у вас хотел спросить.

— Держит. Лиса тоже держит. Двое с катетерами ровно, — он помолчал. — Антидота нет.

— Я знаю. Я им занимаюсь.

— Занимайтесь, — сказал Ветшев и отключился.

Я сходил в процедурную за флаконом, развёл дозу и вернулся в изолятор. Шнурок лежал так же, на боку. Я взял его левой рукой под грудь, а правой медленно, подкожно ввёл дозу, в складку у загривка, глядя на часы. Хорь дёрнулся один раз, когда вошла игла, и затих.

Я держал ладонь у него на рёбрах и ждал. Первые две минуты ничего не менялось, Ядро так же делало два удара и замолкало. На третьей минуте пауза между парами стала короче. На пятой пары разошлись, удары пошли по одному, ровно. Нажим в них с каждым ударом становился легче. Ядро поймало ритм и держало его.

Лишний удар за всё это время не появился ни разу. Подпитка кормила Ядро, а паразиту, умиравшему под антидотом, она уже ничего дать не могла.

«…тепло… не тянет больше… рука держит… можно не бояться руку…»

Шнурок повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него из-под маски были тёмные и уже не такие пустые, как утром. Он не зашипел. Он ткнулся носом мне в запястье, туда, где ночью порвал рукав, и долго обнюхивал это место.

— Вот так, — сказал я ему. — Ничего. Сейчас поешь.

Я положил его в клетку и придвинул миску. Шнурок посмотрел на миску, потом на меня и, пошатываясь, подошёл к ней сам.

Пока он ел, я записал на листке время дозы, вес, ритм до и после, и время следующей ступени. На вечер, на девять, я поставил только проверку, без снижения, а снижать первый раз собирался завтра в полдень. Листок я прилепил скотчем к кафелю рядом с клеткой.

Вышло длинно, две недели. Зато у меня перед глазами был журнал Ветшева с его цифрами и его ошибками, и половину этой работы он сделал ещё до меня.

Я снял перчатки, вымыл руки на кухне в ординаторской, потому что в туалете теперь было нельзя, и пошёл к Петровичу.

Петрович сидел у микроскопа, застёгнутый в халат до самого горла, и что-то писал в тетрадь, не отрывая левого глаза от окуляра. Когда я вошёл, он не оборачиваясь, поднял палец. Я остановился у порога и подождал, пока он допишет строчку.

— Слушаю, Михаил Алексеевич, — сказал он и только тогда повернулся на табурете.

Я достал из нагрудного кармана халата пакетик для проб. В пакетике лежала пустая ампула, тёмного стекла, без маркировки, с обломанным горлышком. Ночью, сделав Шнурку укол, я сунул её в карман куртки, ни о чём не думая, по привычке не бросать стекло где попало. Утром, переодеваясь, я нашёл её там и переложил в пакет.

— Это антидот, — сказал я. — Точнее, то, что от него осталось. Ночью я ввёл его хорьку из вентиляции, тому самому, что сидит теперь у нас в туалете. Это последняя ампула. Ветшев держал её в нижнем ящике на всякий случай. Больше у него нет, и взять негде.

Петрович взял пакетик двумя пальцами, поднёс к лампе и долго рассматривал ампулу через плёнку, поворачивая её то одним боком, то другим.

— Те двадцать, что по графику, тоже от него были? — спросил он.

— От него. Все ушли на стариков.

— Я так и подумал, — Петрович кивнул на стену, где у него висела копия графика доз, которую он, оказывается, переписал себе ещё тогда, из ординаторской. — По ампуле на зверя, целиком. Я ещё тогда хотел спросить, что в ней, а вы были заняты.

— Теперь не занят, — сказал я. — У Ветшева в зале остались енот и лиса, оба заражены этой ночью. И двое с катетерами, тоже с запинкой. Паразит в них свежий, пока слабый. Через сутки-двое он сядет плотно, как в хорьке. Мне нужен состав, Петрович. Хоть какой-то. Чтобы понять, что это, и где взять ещё.

Петрович положил пакетик перед собой на стол, на чистую салфетку, и посмотрел на ампулу поверх очков.

— Осадок на стенках есть, — сказал он. — Немного. На дне капля, она подсохла, но не вся. Этого хватит на первый прогон. На второй, может, и не хватит.

— Сколько нужно времени?

— Сутки.

— Петрович, у енота нет суток.

— У енота есть сутки, — спокойно возразил Петрович. — Вы сами сказали: паразит свежий, слабый. Сутки енот проживёт. А если я сделаю за двенадцать часов и ошибусь, у енота ничего не будет, потому что второго прогона у меня не будет. Сутки.

Спорить с ним было бесполезно, и, что хуже, он был прав. Я кивнул.

— Сутки. Что вам нужно?

— Чтобы мне не мешали, — сказал Петрович. — Не заходили. Не звонили. Не спрашивали каждые два часа, как дела. Шестакова ко мне совсем не пускать. Он тут всё трогает.

— Он не трогает. Он смотрит.

— Он смотрит руками, — возразил Петрович.

Он встал с табурета, обошёл меня и открыл дверь лаборатории. Сделал он это вежливо, придержав дверь рукой.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Идите.

— Я ещё хотел спросить про…

— Завтра спросите, — Петрович выставил меня в коридор лёгким движением ладони, не дотрагиваясь. — Если найду что-то раньше, позову сам.

Дверь закрылась. Я постоял в коридоре, глядя на неё. Изнутри щёлкнул замок, которым, насколько я знал, Петрович до сих пор не пользовался ни разу.

Из ординаторской выглянула Ксюша, увидела меня у закрытой двери лаборатории и всё поняла по моему лицу.

— Выгнал? — шёпотом спросила она.

— Выгнал. На сутки.

— Ой, — Ксюша прижала ладонь ко рту. — Михаил Алексеевич, а обедать? Там же Любовь Степановна котлет принесла, а Петрович всегда у себя ест.

— Сегодня он ест без котлет, — сказал я. — Котлеты его отвлекают.

Ксюша вздохнула, посмотрела на дверь лаборатории и пошла в ординаторскую раскладывать котлеты на одну тарелку меньше.

Смолина пришла в два, на дневную половину, хотя по графику у неё стоял вечер. Она повесила куртку на свой крючок в ординаторской, надела халат, застегнула его и только после этого посмотрела на меня. Я сидел за столом над тарелкой с котлетой, которую Любовь Степановна поставила передо мной полчаса назад и пообещала не убирать, пока я её не съем.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — Ксюша мне написала, что ночью был хорь из вентиляции, утром в стационар привезли зверей из зала, а туалет теперь изолятор. Я решила, что вечером будет поздно.

— Хорь в изоляторе тоже из зала, — уточнил я. — Он у нас самый важный.

— Тем более, — Смолина взяла со стены лист замеров, пробежала его глазами и повесила обратно. — Что нужно делать?

Сообщение для неё так и висело у меня в телефоне, «Екатерина Андреевна,» и запятая. Я подумал, что глупо отправлять его Смолиной, когда она стоит в двух метрах от меня и ждёт ответа.

— Екатерина Андреевна, пойдёмте в процедурную, — сказал я и встал из-за стола. — Там у меня до четырёх свободно.

Любовь Степановна, мывшая в углу кружки, посмотрела на мою недоеденную котлету с упрёком.

— Сынок, а котлета?

— Я вернусь, Любовь Степановна.

— Ото ж, вернётся он, — проворчала она мне в спину. — Она ж холодная будет.

В процедурной я закрыл дверь и прислонился к столу. Смолина осталась стоять у шкафа с инструментами, сложив руки, и молча ждала.

— Я хочу попросить вас остаться за старшую, — сказал я. — На время моего отпуска.

Смолина не изменилась в лице, только чуть приподняла брови.

— Вы уходите в отпуск?

— Собираюсь.

— Надолго?

— На неделю. Может, на две. Олеся говорит, на две.

— Олеся права, — ровно сказала Смолина, без улыбки. — Вам сегодня чуть не прокусили руку. Ксюша мне и это написала. Рукав вы, я вижу, уже сменили.

Рукав я действительно сменил. Порванную куртку я утром затолкал в шкаф и надел под халат старую толстовку, но про руку Ксюша, оказывается, рассказала и без рукава. Саня, видимо, всё разболтал.

— Екатерина Андреевна, вы согласны?

— Согласна, — сказала она. — С одним условием.

— Каким?