Глава 4

— В отпуск вы уйдёте, когда енот и лиса у Ветшева получат антидот, — Смолина смотрела мне прямо в лицо. — Не раньше. Я знаю, что такое уйти, когда у тебя на руках пациент, которого ты не довёл. Вы будете звонить мне каждые два часа и спрашивать про енота, которого я ни разу не видела. Я буду отвечать, что не знаю. Вы будете нервничать, я буду нервничать, и вы сорвётесь с отпуска на третий день. Мне это не нужно. Закройте хвост, а потом уходите. Я подержу клинику сколько надо.

— Я могу не звонить, — сказал я.

— Можете, — отрезала Смолина. — Первые сутки. Потом позвоните узнать, как Ксюша, и в конце разговора спросите про енота.

Она была права. Мне это не понравилось, но к делу это не относилось.

— Антидот сейчас у Петровича, — сказал я. — Точнее, пустая ампула из-под него. Он обещал за сутки разобрать состав.

— Значит, через сутки мы будем знать, через сколько вы уйдёте, — заключила Смолина. — Это уже срок, от него и будем считать.

— Вы мне сейчас график составляете?

— Я вам сейчас ставлю условие, — она чуть пожала плечами. — График составлю потом. Вы же сами спросили.

В дверь процедурной постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, просунулась голова Ксюши.

— Михаил Алексеевич! — шёпотом выпалила она, хотя шептать было незачем. — Там Гольдман! С грифоном! Он раньше приехал, полчетвёртого же только! Он говорит, что подождёт, но он уже стоит в приёмной, и грифон стоит, и Любовь Степановна стоит, и все стоят!

Я посмотрел на часы. Было двадцать пять минут четвёртого.

— Зови, — сказал я. — Сюда.

Смолина отошла от шкафа, собираясь выйти, и я поднял руку.

— Екатерина Андреевна, останьтесь. Будете ассистировать.

— Это осмотр на справку, — заметила Смолина. — Там нечего ассистировать.

— Останьтесь, — повторил я.

Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не спросила и вернулась к шкафу.

Гольдман вошёл первым, в длинном сером пальто нараспашку, с шарфом, перекинутым через плечо, и очень довольный. За ним на коротком поводке, переступая лапами по кафелю, вошёл грифон. Грифон был молодой, годовалый, ростом мне по пояс. Серебристое перо темнело полосой вдоль хребта, крылья он держал аккуратно сложенными. Войдя в процедурную, он сразу посмотрел на лампу над столом, а потом на браслет у меня на запястье.

— Михаил Алексеевич, голубчик! — Гольдман раскинул руки, потом взял мою ладонь в обе свои и потряс. — Я раньше, простите, я знаю, что раньше, но я подумал, что лучше подождать у вас, чем стоять в пробке у себя, вы не находите? Екатерина Андреевна, моё почтение. А это Ласточка. Ласточка, поздоровайся.

Ласточка не поздоровалась. Она шагнула ко мне, вытянула шею и аккуратно, кончиком клюва, попробовала браслет на вкус.

— Ласточка, — укоризненно сказал Гольдман. — Это не едят.

— Пусть, — сказал я. — Он невкусный. Давайте её на стол.

Ласточка на стол не пошла. Она обошла стол кругом, заглянула под него и сложив лапы, легла рядом на кафель. Решать, где осматривать, мне не дали, и я опустился рядом с ней на корточки. Смолина, не дожидаясь просьбы, подала мне перчатки.

— Она у меня везде так, голубчик, — разводя руками, отозвался Гольдман. — На стол не идёт, зато на пол ложится где угодно, хоть у нотариуса. Я вам говорил, что она с характером? Я, кажется, говорил. Вы на неё не обижайтесь, она так знакомится.

Я начал с головы. Глаза были ясные, без выделений, зрачки ровно реагировали на свет. Ноздри были сухие и чистые. Перо на шее лежало плотно и блестело. Я провёл рукой по крыльям, по каждому сочленению, и Ласточка терпела, только косилась одним глазом на мои руки и шевелила хвостом.

Потом я положил ладонь ей на грудь, туда, где у грифонов сидит Ядро, и послушал.

Ядро шло ровно и сильно, своим ритмом, без единого лишнего удара. Я слушал его целую минуту, дольше, чем было нужно, потому что после ночи у Ветшева мне везде мерещился этот лишний удар, но его не было. Это было здоровое молодое Ядро, которое никогда не сидело ни на какой подпитке.

«…руки тёплые… пахнет зверями… много зверей… интересно… блестит…»

Последнее относилось к браслету.

Нашлась одна мелочь. Кромка клюва у Ласточки отросла и загнулась вниз на пару миллиметров дальше, чем надо, и на нижней половине уже начала слоиться.

— Клюв надо подточить, — сказал я, выпрямляясь. — Немного, вот здесь, по кромке. Она у вас на мягкой еде живёт, о кости не точит. Давайте ей что-нибудь твёрдое, кости, рога. Иначе через месяц начнёт слоиться глубже, и будет больно есть.

— Подточим, — немедленно согласился Гольдман. — Сегодня же, голубчик, сегодня же. Это я её, скажем так, разбаловал, она у меня с рук ест, какие там кости. Это всё?

— Это всё. Грифон здоров.

— Прекрасно! — Гольдман хлопнул в ладоши так, что Ласточка подняла голову. — Ну вот, я же говорил, что Ласточка у нас красавица и умница, я её с яйца знаю. Тогда, собственно, справочку. Обычную, с печатью, я покупателю так и скажу: смотрел Покровский, а Покровский на кривое не подписывается, это все знают.

Я снял перчатки и бросил их в лоток. Смолина стояла у шкафа и смотрела на меня.

— Справку я не дам, Давид Маркович, — сказал я.

Гольдман ещё секунду улыбался по инерции. Потом улыбка у него стала просто вежливой.

— Не понял вас, — мягко произнёс он. — Ласточка здорова. Вы сами только что сказали.

— Здорова, — подтвердил я. — Справку я не дам.

— Почему?

Я смотрел ему в лицо. Ради этой секунды я и тянул весь день: он стоял передо мной и не знал, что я скажу.

— Потому что вы вкладывали деньги во «Вторую жизнь», — сказал я.

Я говорил это как факт. Фактом это не было. Это было слово Сенклера, который узнал эмблему фонда и назвал, чьи там деньги. Больше у меня не было ни одной бумаги. Если Гольдман сейчас рассмеётся и скажет, что впервые слышит, мне нечем будет его опровергнуть.

Гольдман не рассмеялся.

Он замер, сложив руки на животе, и смотрел на меня. Лицо у него осталось неподвижным и вежливым, ровно таким, каким было секунду назад. Только пальцами правой руки он медленно отпустил пуговицу пальто и снова сжал её так, что она едва не оторвалась.

— Откуда вы… — начал он и остановился.

Он не стал договаривать. Гольдман никогда не говорил, откуда он сам что-то знает, и, похоже, только что понял, что спрашивать об этом у других тоже не стоит.

— Это благотворительный фонд, — сказал он вместо этого. — Помощь животным из отловов. При чём тут Ласточка?

— А что вы знаете про этот фонд, Давид Маркович?

Гольдман посмотрел на Смолину, потом снова на меня. Ласточка у его ног подняла голову и с интересом посмотрела на хозяина.

Смолина отошла от шкафа.

— Михаил Алексеевич, я буду в ординаторской, — сказала она. — Если понадоблюсь.

Она вышла и плотно, до шелчка прикрыла за собой дверь.

Гольдман посмотрел на закрытую дверь, потом на меня.

— Деликатная женщина, — произнёс он. — Я всегда говорил, что вы умеете подбирать людей. Так вот, голубчик. Фонд. Я действительно, скажем так, принимал в нём некоторое участие. Помощь невостребованным животным из отловов. Их ведь усыпляют, вы знаете, сотнями, каждый год. А фонд их забирает. Даёт, как это у них написано, второй шанс. Я не вижу, почему из-за этого мне нельзя выписать справку на здорового грифона. Вы не находите, что это немного…

— Они их не лечат, Давид Маркович.

Он замолчал на полуслове.

— Фонд забирает из отловов стариков, — сказал я. — Не молодых, которых на сайте фотографируют, а старых, с сильным Ядром. Отбирает их по браслету, по уровню. Везёт в зал на окраине и сажает на подпитку, чтобы Ядро разогналось и билось в одном общем ритме. А когда Ядро разогнано, из него выкачивают нуклеолимфу.

— Нуклео… — повторил Гольдман.

— Лимфу Ядра. Ту, которой Ядро само себя смазывает. Берут её, пока Ядро не погаснет.

Гольдман стоял неподвижно. Ласточка у его ног, почувствовав, что хозяин замер, подняла голову и ткнулась клювом ему в колено. Он не заметил.

— А чтобы они быстрее попадали к фонду, — продолжал я, — по отловам ходит зверь и заражает брошенных паразитом. Зверь болеет, его быстрее списывают, и фонд его быстрее забирает. Этот зверь сидит сейчас у меня в туалете. Его сегодня ночью прислали в зал к Ветшеву, это специалист что занимался всем этим, но он на нашей стороне. Зверь заразил енота и лису. Антидота больше нет.

Я договорил и замолчал. Мне больше нечего было говорить, всё остальное было в его лице, и я смотрел туда.

Гольдман медленно, держась рукой за край стола, опустился на табурет у стены. Табурет был низкий, колени у него оказались почти на уровне груди. Он сидел так, в длинном пальто, с шарфом, сползшим с плеча на пол, и не поправлял его. Ласточка подобрала шарф клювом и положила ему на ботинок.

— Сколько? — спросил он.

Я ждал другого вопроса. Я ждал, что он спросит, откуда я знаю, или что теперь будет с его репутацией, если всплывёт, чьи деньги стояли за фондом. Знай он про фонд, спросил бы о себе. Гольдман спросил о зверях.

— Сколько живых? — уточнил он. — Которых вы вытащили.

— Девять первых, они у меня в стационаре на карантине. И ещё сегодня утром привезли из зала всех, кого можно было везти. Енот, лиса и двое с катетерами остались там, их нельзя везти.

Гольдман кивнул, глядя в пол. Он кивал долго, несколько раз, будто считал что-то про себя и сбивался.

— Я дал им денег два года назад, — сказал он, не поднимая головы. Говорил он без вводных, коротко, и голос у него был ровный и тусклый. — Через управляющего. Мне показали устав, показали отчёты. Сайт, фотографии. Молодые собаки, кошки, весёлые, с бантиками. Каждый квартал присылали письмо. Сколько забрали, сколько пристроили, сколько потратили. Я нанял своего человека специально для проверок фонда, он каждый квартал ездил к ним и всё было в порядке. Впрочем, с ним будет отдельный разговор.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Я не знал. Вы мне можете не верить. На вашем месте, скажем так, я бы тоже не поверил. Но я действительно не знал.

Я ему верил. Слова Гольдман умел подбирать лучше всех, кого я знал, и сейчас, сидя на табурете с шарфом на ботинке, мог подобрать их так же хорошо. Только он перестал их подбирать. Уже две минуты он говорил без «голубчика» в середине фразы и без «вы не находите» в конце. Он сидел с коленями у груди и ни разу не попробовал сесть удобнее.

И он первым делом спросил, сколько живых.

— Я вам верю, Давид Маркович, — сказал я.

Он помолчал, глядя на меня снизу вверх. Потом опёрся о колено, встал, подобрал с ботинка шарф и, не отряхивая его, перекинул через плечо.

— Покажите мне их, — сказал он.

— Кого?

— Ваших спасённых. Всех. Я хочу их видеть, — Гольдман застегнул пальто на одну пуговицу, ту, которую чуть не оторвал. — Я два года читал про них письма. Я хочу посмотреть хотя бы на одного живьём, Михаил Алексеевич. Это немного, я понимаю. Но это первое, что я могу сделать, никому не позвонив.

Я посмотрел на Ласточку. Ласточка смотрела на браслет.

— Грифона оставьте здесь, — сказал я. — В стационар её нельзя, там карантин. Екатерина Андреевна за ней присмотрит.

— Ласточка, — Гольдман наклонился к ней. — Посиди. Я скоро.

Ласточка посмотрела на него, потом на дверь и легла под стол, положив голову на лапы.

Я открыл дверь процедурной и позвал Смолину. Она вышла из ординаторской сразу, будто стояла за дверью, и, увидев лицо Гольдмана, ничего не спросила.

У двери стационара нас ждала Ксюша с двумя масками и двумя парами бахил.

— Михаил Алексеевич, маски, — выпалила она. — И бахилы. Там карантин.

— Давид Маркович, надевайте, — сказал я.

Я открыл дверь, и мы вошли.

Стационар с утра не стал просторнее. Клетки стояли в два ряда вдоль обеих стен, на полу и на полках, одна над другой, и проход между рядами оставался такой, что вдвоём мы в нём не поместились. Я шёл первым, Гольдман за мной, боком, придерживая полы пальто, чтобы не задеть клетки.

Старики лежали каждый в своей клетке. Седой пёс, отвернувшийся утром к стенке, поднял голову и посмотрел на нас мутными глазами. Остальные из девятерых почти все спали. Звери из зала, новые, на второй ступени, были беспокойнее. Они ворочались, вставали и ложились, кто-то поскуливал, и каждый провожал Гольдмана взглядом, пока тот шёл мимо.

Гольдман шёл медленно. У каждой клетки он останавливался и смотрел на зверя, а я называл кличку, если она была, и рассказывал, что с ним было, когда мы его забрали.

— Этот с шестого отлова, из первых девяти. Ядро у него было разогнано так, что сердце не выдерживало. Эту привезли сегодня из зала, она на второй ступени, к вечеру проверю, держит ли. Этот первые сутки не ел. Сейчас ест.

Гольдман смотрел и молчал. В маске его лица я почти не видел, только сухие и внимательные глаза поверх неё. Он смотрел на зверей как заводчик: на шерсть и на то, как зверь держит голову. Я видел, что он замечает всё, что заметил бы я.

У дальней стены он остановился и долго смотрел на две клетки, поставленные одна на другую. В нижней лежала старая собака, и ей приходилось лежать, поджав лапы, потому что вытянуть их было некуда.

— Им тесно, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Они живут у вас друг на друге.

— Живут, — согласился я.

— Так нельзя.

— Нельзя, — сказал я. — По всем правилам нельзя. По правилам старых зверей на карантине держат отдельно, каждого в своём боксе, с выгулом. Боксов у меня нет. Есть стационар, заставленный в два ряда, занятый изолятор и туалет, в котором сидит хорь.

— Почему вы не отдали их в надзор? — Гольдман повернулся ко мне, задев полой пальто верхнюю клетку. — Там есть боксы. Там есть, скажем так, штат.

— Потому что надзор их изымет, — сказал я. — По закону это изъятые животные без документов, из незаконного содержания. Их поставят в очередь на решение. Решение будут принимать две недели, может, месяц. Пока решают, держать их будут в приёмнике, на общем корме, без подпитки и без ступеней, потому что подпитки в регламенте нет. Видели бы вы, как у меня утром проседал хорь, которому просто разом сняли подпитку? Они бы просели так же, все сразу. Через неделю в приёмнике у надзора были бы мёртвые старики и акт о том, что животные поступили в тяжёлом состоянии.

Гольдман молчал.

— Я не мог по-другому, Давид Маркович, — сказал я. — Их надо было вытаскивать в ту же ночь, когда я их нашёл, и держать там, где я сам могу их слушать каждые три часа. Это здесь. Тесно, да. Зато живые.

Седой пёс в клетке у стены, мимо которой мы шли обратно, поднялся на передние лапы, вытянул морду к прутьям и обнюхал полу гольдмановского пальто. Гольдман остановился. Он посмотрел на пса, потом медленно, не торопясь, снял перчатку и тыльной стороной ладони протянул руку к прутьям, как протягивают её незнакомой собаке. Пёс понюхал руку, вздохнул и лизнул ему пальцы через решётку.

«…пахнет большой птицей… хороший… не забирает…»

Гольдман постоял так ещё немного, не убирая руки.

— Если не я, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Если я не знал, Михаил Алексеевич. Тогда кто?

Я думал об этом с того момента, как он сел на табурет в процедурной. Деньги давал Гольдман, отчёты ему показывал управляющий. Зверей по браслету отбирал кто-то, кто умел читать уровень, а Шнурка по отловам отправлял кто-то, знавший, чей он, и умевший заставить его работать. Выходило, что за фондом стоял кто-то, кто брал деньги Гольдмана и прятал за его именем всё остальное.

— Не знаю, — сказал я. — Ваш управляющий, который показывал отчёты. Или кто-то над ним, кто их писал. Вы вкладывали через управляющего. Вы знаете, кто его вам посоветовал?

Гольдман медленно обратно надел перчатку.

— Знаю, — сказал он.

— И кто?

— Голубчик, — Гольдман повернулся ко мне, и голос у него стал прежний, гладкий, с вводными, только глаза поверх маски остались такими же сухими. — Я, скажем так, задам пару вопросов. Одному человеку. Может быть, двум. А потом расскажу вам, что услышал. Договорились?

Он не сказал, кому. Он никогда не говорил, откуда что знает, и сейчас тоже не собирался. Но в этот раз я видел, что ему это нужно сильнее, чем мне.

— Договорились, — сказал я.

Мы вышли из стационара. Гольдман снял маску и бахилы, аккуратно сложил их и отдал Ксюше, которая ждала у двери.

Ласточка спала под столом в процедурной, положив голову Смолиной на ботинок. Смолина стояла, держа в руках планшет, и, кажется, не шевелилась все двадцать минут, чтобы не разбудить грифона.

Я сел за стол, достал бланк справки и написал её от руки, как пишу всегда. Вид, кличка, возраст, клеймо питомника. Осмотр, Ядро, заключение: здорова. Рекомендация: подточить кромку клюва. Дата, подпись. Смолина, не говоря ни слова, подвинула мне печать.

Я поставил печать и протянул справку Гольдману.

Он взял её, прочитал до конца, сложил вдвое и убрал во внутренний карман пальто.

— Вы же сказали, что не дадите, — заметил он.

— Я сказал, что не дам человеку, который вкладывал деньги во «Вторую жизнь», — ответил я. — Вы вкладывали, но не знали. А Ласточка здорова, Давид Маркович, и подписываю я Ласточку.

Гольдман посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Ласточку, которая проснулась и зевнула, показав розовый язык.

— Ласточка, — сказал он. — Пойдём. Нам надо подточить клюв.

Он ушёл, не попрощавшись со мной, только кивнув у двери. Смолина проводила его взглядом до самого крыльца, а потом посмотрела на меня.

— Вы ему поверили, — сказала она.

— Поверил.

— Я тоже, — сказала Смолина и вернулась в ординаторскую, к листам замеров.

К вечеру в клинике все выдохлись. Последнего клиента Любовь Степановна проводила в семь, объяснив ему на крыльце, что туалет на ремонте, а через дорогу заправка, где, говорят, хороший кофе. Про кофе ей рассказал Саня, который за день сходил на заправку раз шесть и каждый раз приносил по стаканчику каждому, кто попадался ему в коридоре. Под конец дня на подоконнике в ординаторской стояла батарея пустых стаканчиков. Смолина, проходя мимо, всякий раз молча их пересчитывала.

В девять я зашёл в изолятор. Шнурок не спал. Он сидел у миски, которую вылизал до блеска, и, увидев меня, по привычке прижал уши, но от миски не отошёл. Я взял его под грудь и послушал. Ядро держало ритм ровно, с запасом. Лишнего удара я не нашел в нем ни одного за целую минуту. Паразит, похоже, кончился. Подпитка ещё держалась, так что снимать первую ступень я, как и собирался, не стал. Я записал на листке у клетки время, ритм и «без изменений, завтра в 12:00 первая ступень» и положил Шнурка обратно.

«…рука… опять рука… ладно… пусть…»

Он свернулся в клубок у поилки и закрыл глаза. За весь день это был первый раз, когда он заснул при мне.

Дверь лаборатории всё ещё была закрыта. Под ней горела полоска света, изнутри доносилось ровное гудение центрифуги. Я постоял у двери, подняв руку, чтобы постучать, вспомнил, что обещал не мешать, и опустил её.

Саня сидел на крыльце. Кувалда лежал в минивэне, как пролежал весь день, в проходе, положив морду на порожек. Миска стояла у его носа, нетронутая с обеда.

— Мих, он не ест, — не оборачиваясь сообщил Саня. — В машине не ест. Колбасу из руки взял, а из миски не ест. Он, по-моему, считает, что это не его миска.

— Так переставь миску, — сказал я.

— Куда?

— На крыльцо. Рядом с собой.

Саня посмотрел на меня, потом на миску, взял её и поставил на ступеньку крыльца, у себя под боком. Потом он сел обратно и стал ждать, глядя на Кувалду.

Кувалда поднял голову. Он посмотрел на миску, потом на Саню. Потом он встал в проходе и, потянувшись так, что задел боками стенки минивэна, вышел на асфальт. Дойдя до крыльца, он сунул морду в миску и стал есть с чавканьем, упираясь передними лапами в ступеньку.

— Мих! — Саня смотрел на пса с восторгом. — Мих, ты гений! Как ты понял?

— Он тебя ждал, — сказал я. — Ты весь день бегал на заправку, а он не знал, вернёшься ты или нет. Машина у него теперь как будка. Будка стоит, значит, хозяин вернётся.

Саня задумался и положил руку Кувалде на загривок. Пёс не перестал есть.

— Значит, завтра я с ним на заправку, — решил Саня. — Вдвоём. Ему тоже, может, кофе надо.

— Кофе собакам нельзя.

— А посмотреть?

***

Домой я приехал в одиннадцатом часу. Олеся ещё не спала. Она сидела на кухне с ногами на табурете и читала что-то в телефоне, а на плите стояла кастрюля, накрытая полотенцем.

— Гречка с мясом, — сказала она, не поднимая головы. — Я знала, что ты не ел.

— Я ел котлету. Половину.

— Значит, не ел.

Я снял полотенце, положил себе полную тарелку гречки и сел напротив. Гречка была горячая, с луком и с мясом, которое Олеся тушила, кажется, весь вечер, потому что оно разваливалось на волокна от прикосновения вилки. Первую ложку я съел молча и только тогда понял, насколько голоден.

Олеся смотрела, как я ем, положив подбородок на колено.

— Ну? — спросила она, дождавшись, пока я съем половину.

— Смолина согласна, — сказал я. — Остаться за старшую.

— Я же говорила, — Олеся улыбнулась. — А ты три сообщения стирал.

— Она с условием.

— Каким?

— В отпуск я уйду, когда енот и лиса у Ветшева получат антидот. Не раньше. Она сказала, что не хочет, чтобы я звонил ей каждые два часа про енота, которого она не видела.

Олеся подумала и кивнула.

— Правильно сказала. Ты бы звонил.

— Я бы звонил, — признал я. — Раз в три часа.

— Каждые два. И ещё бы ночью звонил Ветшеву, — она отодвинула от меня хлебницу, потому что я потянулся за третьим куском.

— Ветшеву я бы не звонил. Он сам звонит, когда ему надо.

— Миш.

— Ладно, — сдался я. — Звонил бы.

— А антидот когда? — спросила она.

— Петрович сказал, сутки. Это до завтрашнего вечера. Потом ещё надо понять, из чего его сделать, и сделать. Неделя, может. Может, меньше.

— Значит, через неделю, — Олеся отложила телефон. — Миш, а куда?

Я посмотрел на неё поверх тарелки. Об этом я вообще не думал. Отпуск у меня в голове был словом, которое повторяли Олеся и Смолина, и дальше этого слова я не заглядывал.

— Можно в Броды, — сказал я. — Там тихо, лес…

— Коповник, — подсказала Олеся.

— Коповник, — согласился я. — Его заодно посмотреть.

— Вот, — Олеся выпрямилась. — Вот поэтому не в Броды. Ты там будешь не в отпуске, Миш. Ты будешь Коповника слушать с утра до вечера и считать, сколько у него на коре мха. А Матвей будет тебе звонить про следы. И Пуховик обидится, что мы опять без него.

— Пуховика можно взять.

— Пуховика можно, — согласилась Олеся. — Броды нельзя.

— Тогда куда?

— Туда, где нет зверей, — сказала она. — Ни одного. Где нет Ветшева и туалета с хорьком. Я хочу неделю видеть, как ты спишь до девяти и ешь горячее три раза в день. Больше ничего.

— Неделю?

— Две, — твёрдо сказала Олеся. — Я тебе говорила, лучше две.

Я доел гречку, отставил тарелку и посмотрел на Олесю. Она сидела, обхватив колени, в моей старой футболке, которая была ей велика, и ждала, что я буду спорить.

Спорить мне не хотелось.

— Ладно, — сказал я. — Туда, где нет зверей. Найдёшь такое место, поедем.

— Найду, — пообещала Олеся. — Я уже ищу.

Она подняла телефон и показала мне экран. На экране было море с белым песком, и ни одного зверя на всей фотографии, если не считать чайки на заднем плане.

— Чайка, — заметил я.

— Чайка не считается, — сказала Олеся. — Чайку ты лечить не будешь.

Я подумал, что если у этой чайки будет перебито крыло, то буду, и промолчал.

***

Утром я пришёл в клинику в половине девятого. Любовь Степановна уже была за стойкой. Саня с Кувалдой успели сходить на заправку: на стойке стояли четыре стаканчика с кофе. Один из них, судя по надписи на крышке, предназначался мне. Кувалда лежал на крыльце у самой двери. В минивэн он больше не смотрел.

Я взял стаканчик и только успел снять крышку, когда дверь открылась.

Гольдман вошёл в приёмную без пальто, в костюме и с кожаной папкой под мышкой. Он был свежевыбрит и очень доволен, ровно так же, как вчера, когда входил с Ласточкой, пока я не сказал ему про фонд. Улыбку он не скрывал.

— Михаил Алексеевич, голубчик, доброе утро! — произнёс он. — Я вас не задержу, буквально на минуту, у вас ведь приём, я понимаю. Любовь Степановна, моё почтение. Я тут вам кое-что привёз.

Он положил папку на стойку, раскрыл её и вынул несколько листов, скреплённых в углу. Листы были на плотной бумаге, и на первом стояла печать нотариуса.

— Держите, — Гольдман протянул мне бумаги. — Это вам.

— Что это?

— Почитайте, голубчик, почитайте, — он сложил руки на животе. — Я вчера задал пару вопросов, как и обещал. Ответы будут не сразу, такие ответы быстро не дают. А пока я ждал ответов, у меня, скажем так, освободился вечер, и я решил одно маленькое дело, которое давно собирался решить. Над вами второй этаж пустовал. Вы знали? Пустовал, хозяина никто не видел, коммунальщики не знали, кому выставлять счета. Я этого хозяина нашёл. Это было, признаюсь, интересно. А найдя, выкупил.

Я опустил глаза на бумаги. Первый лист начинался со слова «Договор», дальше шёл адрес, а ниже фамилии сторон, и одна из них была моя.

Это была дарственная на второй этаж.