Глава 5

Я прочитал дарственную до конца, потом вернулся на первый лист и прочитал адрес ещё раз. Адрес был наш, Садовый проезд, двенадцать, только этаж стоял второй. В графе «одаряемый» стояли мои фамилия, имя и отчество, полностью, без единой ошибки, и паспортные данные, которые Гольдман где-то взял, хотя паспорта я ему ни разу не показывал. Внизу второго листа оставалось пустое место для моей подписи.

В стаканчике у меня остывал кофе, я так и не отпил ни глотка.

— Давид Маркович, — сказал я, сложив листы. — Давайте выйдем на крыльцо.

— С удовольствием, голубчик, — отозвался Гольдман. — Утро сегодня, скажем так, располагает.

На крыльце лежал Кувалда. Он поднял голову, посмотрел на Гольдмана и, решив, что костюм не пахнет ничем интересным, положил морду обратно на лапы. Гольдман аккуратно его обошёл и встал у перил, сложив руки на животе.

— Я это не подпишу, — сказал я. — Сейчас не подпишу.

— Почему, позвольте спросить?

— Потому что вчера я отказал вам в справке, потом всё-таки её написал, а сегодня утром вы привозите мне этаж. Любой, кто сложит эти три вещи подряд, решит, что я продал подпись. Я первый так решу.

Гольдман посмотрел на меня с интересом и чуть склонил голову набок.

— Голубчик, справка тут совершенно ни при чём, — произнёс он. — Справку вы мне дали, потому что Ласточка здорова, и я её завтра, если угодно, могу хоть в рамку повесить, хоть покупателю отдать, хоть порвать при вас, и этаж от этого никуда не денется. Вы ведь не про справку сейчас думаете. Вы думаете, что я вас покупаю.

— Думаю. У вас в бумаге мои паспортные данные, Давид Маркович, а паспорт я вам не показывал. Откуда они?

— Голубчик, — Гольдман чуть повёл плечом, — бумагу составлял не я, и откуда в ней что взялось, спрашивать надо у составителя. Считайте, что они нашлись. Вы ведь не про это хотели спросить, верно?

Я промолчал.

— Я вас не покупаю, — Гольдман помолчал и посмотрел мимо меня на дверь клиники. — Вы вчера показали мне стационар. Я, признаться, полночи потом не спал, что в моём возрасте, скажем так, дорогое удовольствие. Два года я получал письма про спасённых зверей. Хорошие письма, с фотографиями, на хорошей бумаге. А в это время этих зверей держали на подпитке и выкачивали из них лимфу. На мои деньги, Михаил Алексеевич. Я не знал, это правда, и вы мне поверили, за что я вам признателен. Но деньги мои. Значит, как ни крути, и моя вина тут есть.

Он говорил ровно, своей обычной длинной фразой, только «голубчик» из неё куда-то делся.

— Вас никто не винит, — сказал я.

— Меня никто, — согласился Гольдман. — Я сам себя виню, это, поверьте, гораздо неудобнее. И перед вами мне извиняться не за что, вы тут ни при чём. Извиняться мне надо перед ними, а они, как вы понимаете, извинений не принимают. Им тесно. Вы сами сказали, что боксов у вас нет. Вот я и подумал: раз я не могу вернуть им эти два года, я могу хотя бы дать им место. Это им, голубчик. Вы просто единственный, на кого можно оформить бумагу, звери ведь расписаться не могут.

Я посмотрел на листы у себя в руке. Насчёт подписи он был прав.

Возразить мне было нечего. Я мог бы сказать, что так дела не делаются, что этаж стоит денег, которых у меня нет, что за этажом придут счета коммунальщиков, которые раньше не знали, кому их выставлять, а теперь будут знать. Только всё это ничего не перевешивало. Клетки со стариками стояли в стационаре одна на другой в два ряда, и девятый, седой пёс, лизнувший вчера Гольдману руку, лежал в нижнем ряду у самого пола, где по ночам тянуло из-под двери.

— Я подпишу, — сказал я. — Только не сейчас. Дайте мне день.

— Хоть неделю, — легко согласился Гольдман. — Этаж никуда не убежит, а пыль там, скажем так, вековая. Её всё равно надо вывезти. Вы позволите, я этим займусь? У меня есть бригада, моет после ремонта. Хорошие люди, быстрые, и, что важнее, нелюбопытные.

— Сегодня?

— Если вы не возражаете, через час. Ждут моего звонка.

Я кивнул, вернулся в приёмную и положил дарственную в ящик стойки, под журнал записи. Ящик я задвинул до упора. Пока бумага лежала там неподписанной, второй этаж оставался этажом Гольдмана, и мне так было спокойнее.

В окно было видно, как Гольдман на крыльце достал телефон и, отвернувшись к улице, кому-то позвонил. Разговор занял полминуты. Потом он убрал телефон, посмотрел на Кувалду и, подумав, сел на верхнюю ступеньку рядом с ним, прямо в костюме.

***

Бригада приехала без пяти десять на белом микроавтобусе без надписей. Их было четверо, в одинаковых серых комбинезонах, с вёдрами, швабрами на длинных ручках и пылесосом размером с Кувалду. Старшая, крепкая женщина лет пятидесяти, кивнула Гольдману, ни о чём не спросила, взяла у него ключ и повела своих в подъезд. Через минуту над потолком приёмной что-то загрохотало.

Феликс к этому времени уже сидел в старом стационаре на верхней полке стеллажа. Туда же я отправил Паскаля с Нюшей, пока чужие люди ходили по подъезду. Дверь я прикрыл, повесив на ручку табличку «Карантин», которую Любовь Степановна держала под стойкой для таких случаев.

— Это возмутительно, — объявил Феликс, когда я заглянул проверить. — Над головой у революционного комитета орудует бригада наёмного труда, а комитет сидит взаперти, как контра в подвале. Я требую, чтобы мне хотя бы сообщали о ходе работ.

— Ход работ такой, — сказал я. — Они моют. Четверо, с вёдрами и пылесосом, старшая взяла у Гольдмана ключ и ни о чём не спросила. Уйдут, поднимемся, и ты осмотришь там всё сам, хоть с актом приёмки.

— Четверо, — повторил Феликс и прислушался к грохоту наверху. — По звуку не меньше роты. А акт я составлю, товарищ главврач, не сомневайтесь. В трёх экземплярах.

Паскаль висел вниз головой на ручке шкафа и смотрел в потолок не мигая, сразу обоими глазами.

— А там щели есть? — протянул он. — В полу, в стенах? Я ж туда пролезу, если что. Я куда угодно пролезу.

— Вот и проверишь, когда уйдут, — сказал я. — До этого ты никуда не лезешь.

Нюша сидела на нижней полке, подобрав копытца, и смотрела на меня снизу.

— Михаил Алексеевич, а там правда старики будут жить? — спросила она.

— Правда. Все девять и все, кто приехал из зала. Сегодня же и перенесём, как только эти уедут.

— Им там будет просторно?

— Им там будет просторнее, чем здесь, — сказал я. — Это уже немало.

Нюша подумала и кивнула.

— Тогда пусть моют лучше, — заключила она.

Мыли они до одиннадцати. За это время я принял пятерых, Ксюша успела разбить пустую пробирку и не разбить полную, Саня два раза сходил наверх посмотреть и оба раза вернулся с одними и теми же словами: «Мих, там такое, ты не поверишь».

Гольдман весь этот час провёл в приёмной, на стуле для посетителей, и разговаривал с Любовью Степановной о рынке на Сенной так подробно, что к концу этого часа она уже звала его по имени-отчеству и предложила ему чаю из своей кружки.

Без десяти одиннадцать старшая спустилась, вернула Гольдману ключ, сказала «готово» и увела бригаду. Белый микроавтобус уехал. Я выждал, пока он скроется за углом, и открыл старый стационар.

Вход на второй этаж был из подъезда, через дверь в конце площадки, которую я за всё время в клинике видел только запертой и не задумывался, что за ней. Теперь дверь стояла открытой, а за ней шла узкая лестница. Лестницу вымыли, и она пахла хлоркой так, что Ксюша на третьей ступеньке чихнула.

Наверху было пусто и светло. Раньше здесь был какой-то офис: длинный коридор, по обе стороны четыре комнаты, в конце ещё одна, большая, на три окна. В комнатах остались только старые вертикальные жалюзи на окнах и следы от шкафов на линолеуме. Стены были крашеные, бежевые, кое-где облезлые. Батареи я потрогал по очереди, все пять оказались тёплыми, и это мне понравилось больше всего остального.

Феликс влетел первым, сделал круг под потолком коридора и сел на подоконник в ближней комнате, той, что выходила на улицу.

— Здесь будет пост, — объявил он. — Отсюда видно и крыльцо, и проезд, и аптеку напротив. Комната реквизирована в пользу комитета. Возражения принимаются в письменной форме и рассматриваются в течение месяца.

— Это будет бокс, — сказал я.

— Одно другому не мешает. Я займу подоконник. На подоконнике боксы не ставят.

Спорить я не стал. Подоконник был широкий, а с поста Феликс действительно видел улицу лучше, чем Любовь Степановна из-за стойки.

Паскаль тем временем ползал вдоль плинтуса, засовывая нос в каждую щель. Щелей после бригады осталось мало, и это его заметно огорчало. У стыка линолеума в коридоре он всё-таки нашёл одну и, сунув туда морду, полез следом лапой и застрял.

— Я не застрял, — сказал он, не вынимая морды. — Я изучаю.

Ксюша вытащила его двумя пальцами за хвост, не прерывая разговора с Саней.

— К окну, Сань, там светлее, им внизу света не хватало, они там неделю солнца не видели, — выпалила она, держа на весу Паскаля. — А старичков к батарее, старичкам тепло нужнее.

— От окна дует, Ксюх, — хмыкнул Саня. — Ты сама через месяц будешь их от окна обратно таскать. Вдоль стены, к розетке, а туда обогреватель, если батареи не потянут.

— Розетку проверьте до того, как ставить, — сказал я. — Смолина вам сейчас то же самое скажет.

Паскаль, висевший у Ксюши в пальцах, дёрнул хвостом, и она опустила его на пол.

Нюша ходила по комнатам по очереди и в каждой останавливалась посередине, оглядывая стены. В третьей комнате она задержалась дольше и подошла к окну.

— Михаил Алексеевич, здесь теплее, — сказала она. — У окна. В коридоре холоднее, я проверила. Сюда надо седого пса, он внизу у самого пола лежит.

— Он там не по своей воле лежит, — сказал я. — Другого места внизу не было.

— Я не жалуюсь, Михаил Алексеевич, я говорю, куда его поставить.

Я проверил батарею под окном. Она оказалась самой горячей на этаже.

— Сюда и поставим, — согласился я.

Пуховик поднялся последним. Он шёл по лестнице с той осторожностью, с которой ходит по незнакомым местам, обнюхивая каждую ступеньку, потом прошёл по коридору, заглянул в каждую комнату и в конце концов вошёл в большую, на три окна. Посередине он остановился, обошёл пустой пол кругом, лёг и вытянул лапы.

«…моё… большое… тёплое… хорошо…»

— Это не тебе, — сказал я.

Пуховик сделал вид, что не слышит. Я подошёл и потянул его за холку. Пуховик обмяк всем телом и вставать не помогал.

«…не пойду… моё…»

— Сюда пойдут старики, — объяснил я. — Все девять и все, кто приехал из зала. А тебе к ним нельзя.

Я помнил, как за одну ночь рядом с больными зверями он подхватил чужой ритм, и не хотел повторять. Антидот тогда его вычистил, но второго антидота у нас сейчас вовсе не было. Поэтому я взял его на руки целиком, с вытянутыми лапами, и понёс вниз. Всю лестницу Пуховик висел у меня на руках, не шевелясь, и смотрел мне в лицо.

«…забрал… моё забрал…»

Внизу я поставил его у стойки. Он сел ко мне спиной.

Смолина к этому времени уже была наверху с планшетом и, медленно идя по коридору, записывала, что нужно. Я поднялся обратно и пошёл рядом с ней. Список она читала вслух, чтобы не сбиться.

— Перегородки в большой комнате, хотя бы временные, сетчатые. Иначе выйдет один общий вольер. Поддоны под клетки, линолеум старый, швы разойдутся от первой же влажной уборки. Розетки в каждой комнате проверить, обогреватели могут понадобиться, если батареи не потянут. Раковину сюда, наверх, или хотя бы бак с водой, иначе Ксюша будет бегать с вёдрами по лестнице и сломает себе шею. И замок на дверь из подъезда.

— Замок обязательно, — согласился я.

— Это на первое время, — Смолина опустила планшет. — Потом нормальный ремонт. Вентиляция, свет, кафель на пол хотя бы в одной комнате. Михаил Алексеевич, это деньги.

Сзади кашлянули. Гольдман поднялся по лестнице, немного запыхавшись, и стоял в дверях большой комнаты. Комнату он, похоже, видел в первый раз, хотя купил её вчера вечером, и разглядывал жалюзи с большим интересом.

— Ремонт за мной, — сказал он. — Это, Екатерина Андреевна, даже не обсуждается. Вы мне только список, а уж я найду, кому его отдать. И перегородки, и поддоны, и что вы там ещё сказали про кафель. Я ведь дарил боксы, голубчик, — он повернулся ко мне. — Без ремонта это просто пустые комнаты, в них никого не положишь.

Смолина посмотрела на Гольдмана, потом на меня. Я кивнул.

— Это не один список, Давид Маркович, — обронила она. — Я вам сейчас второй начну, а к вечеру будет третий.

— Начинайте, Екатерина Андреевна, — отозвался Гольдман. — Я, скажем так, не первый ремонт в жизни оплачиваю, и ещё ни один из них не уложился в первый список. Было бы странно, если бы ваш оказался первым, вы не находите?

Она оторвала от планшета листок со списком и протянула Гольдману, а себе тут же начала писать второй.

Стариков переносили час. Саня с Ксюшей носили клетки по одной, по журналу, в том порядке, в каком стояли внизу, и я сам проверял каждого перед лестницей и после. Седого пса Ксюша поставила в третью комнату, к горячей батарее, как велела Нюша. Клетки со зверями из зала поставили в большой комнате вдоль стены, поближе к розетке. Флаконы Ветшева остались внизу, в холодильнике процедурной.

Последнюю клетку Саня поставил, разогнулся, держась за поясницу, и оглядел коридор.

— Мих, — сказал он. — А ведь у нас теперь два этажа. Мы ж теперь, считай, госпиталь. Можно на двери так и написать: «Госпиталь Покровского». Я табличку закажу, у меня есть один человек, он гравирует.

— Не надо табличку.

— Маленькую.

— Сань.

— Ладно, — вздохнул Саня. — Но его телефон у меня есть, если что. На потом.

Я спустился вниз один. Старый стационар стоял пустой, двери клеток открыты, на полу остались только следы от поддонов. В первый раз за неделю там можно было пройти, не задев боком ни одной.

Гольдман спустился следом и сел в приёмной на тот же стул.

— Я подожду, голубчик, — сказал он. — Вы ведь сегодня ещё будете кого-нибудь спасать, я по вам вижу. Мне интересно, кого.

***

В двенадцать я взял из холодильника флакон Ветшева и пошёл к Шнурку.

Табличка Любови Степановны на двери туалета висела всё так же, «изолятор. Не входить. Совсем», и кто-то, судя по почерку Сани, приписал под ней карандашом «кроме Миха». Я решил, что спорить с этим не буду.

Шнурок не спал. Он сидел в клетке у самой дверцы и, увидев меня, только переступил передними лапами. Вчера утром он от меня забивался в угол. Миска была вылизана до блеска, и это я отметил первым делом. Вчера утром он к ней не подходил.

Я развёл дозу на четверть меньше вчерашней, ровно по листку на кафеле, и ввёл её в складку у загривка. Шнурок дёрнулся, когда вошла игла, но вырываться не стал. Потом я положил ладонь ему на рёбра и стал ждать.

Это была первая ступень, и по ней было видно, правильно ли я посчитал остальные. Удержит Ядро четверть, удержит и следующую. Просядет, значит, полгода Шнурок сидел на подпитке плотнее, чем говорил Ветшев, и всю лестницу ступеней надо было растягивать.

Ядро сделало несколько ударов чуть быстрее обычного, потом выровнялось. Через пять минут оно шло ровно, с небольшим запасом, без пар и провалов.

«…рука… тёплая… уже не страшно… есть хочу…»

— Это хорошо, что есть хочешь, — сказал я ему. — Это самое лучшее, что ты мог сейчас сказать.

Я положил в миску ложку паштета. Шнурок поел, не дожидаясь, пока я уберу руку, и это тоже было впервые. Я на листке записал время, дозу, ритм до и после и назначил следующую ступень на завтрашний полдень.

Телефон в кармане халата завибрировал, когда я мыл руки на кухне в ординаторской.

— Да, Илья.

— Енот частит, — сказал Ветшев без приветствия. — С утра. Лишний удар стал сильнее, и паузы короче.

Я вытер руки и прижал телефон плечом.

— Сколько?

— На пятьдесят ударов шесть лишних. Утром было три.

Шесть лишних на пятьдесят ударов означали, что дело пошло быстрее, чем я рассчитывал. Вчера паразит в еноте сидел свежий, слабый, его ещё можно было перепутать с ошибкой счёта. Сегодня он уже держался в ритме и набирал силу. Я прикинул на пальцах, и выходило, что к ночи у енота лишних будет столько же, сколько было у Шнурка, когда тот вывалился из вентиляции.

— К ночи он плотно сядет, — сказал я.

— Сядет, — согласился Ветшев. — Лиса держится лучше. Двое с катетерами пока ровно, но запинка есть. У вас что?

— Петрович ещё не вышел.

Ветшев помолчал. Я слышал, как у него в зале пищит монитор.

— Тогда я жду, — сказал он и отключился.

Я убрал телефон и пошёл по коридору к лаборатории. Дверь стояла открытой.

Петрович стоял на пороге, держась за косяк. Халат на нём был застёгнут, как всегда, до горла, но щетина за сутки выросла сизая, а глаза под очками покраснели от окуляра. В руке он держал тетрадь, заложенную пальцем.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я как раз за вами.

— Разобрали?

— Разобрал, — Петрович снял очки, потёр переносицу и надел обратно. — Капли хватило. На второй прогон не хватило бы, это я вам ещё вчера говорил, так что второго не было.

За моей спиной в коридоре скрипнул стул. Гольдман, услышав голоса, вышел из приёмной и встал в конце коридора, держась на почтительном расстоянии. Петрович посмотрел на него поверх моего плеча.

— Это Давид Маркович, — сказал я. — Он знает про фонд. Говорите при нём.

Петрович кивнул Гольдману, ничуть не удивившись, и раскрыл тетрадь.

— Всё, что в ампуле, кроме основы, я узнал, — сказал он. — Стабилизатор, обычный, у нас такой есть. Буфер есть. Две соли есть, одну надо заказать, но её Любовь Степановна найдёт за полдня, я ей уже написал название. Это всё обвязка. Работает основа.

— Что за основа?

— Нуклеолимфа, — Петрович ткнул пальцем в страницу, где у него было что-то начерчено столбиками. — Лимфа Ядра. Та самая, которую они качают из стариков. Только в ампуле она чистая. Без следа подпитки и без паразита. Я это проверял три раза, потому что сам себе не поверил.

Гольдман в конце коридора сделал шаг вперёд и остановился.

— Та самая, — негромко повторил он, и Петрович покосился на него поверх очков, но ничего не сказал.

— Объясните, — попросил я. — Почему чистая. Что паразиту в ней не так.

— Паразит живёт на подпитке, — Петрович повернул тетрадь ко мне, но я и без тетради понял. — Она гонит Ядро в чужом ритме, а он в этом ритме сидит и ест. Лимфа из подпитанного Ядра для него своя, родная. Ему её дай, он её съест и спасибо скажет. А чистую лимфу, из Ядра, которое ни разу не гнали, он не переваривает. Она идёт мимо его ритма, и он от неё дохнет. Я посадил его на стекле на каплю такой лимфы, — Петрович помолчал, — то есть на остаток капли. Он за сорок минут сдох.

— Сколько её нужно?

— На четверых — кубик. Полтора, если с запасом. Я бы взял полтора.

Я прислонился плечом к стене.

Полтора кубика нуклеолимфы из Ядра, которое ни разу не сидело на подпитке. Ядро должно было быть сильным, иначе с него столько не возьмёшь, и здоровым, иначе вместе с лимфой в антидот пойдёт то, чем оно болеет. И оно должно было быть рядом, сегодня, потому что у енота времени оставалось до ночи.

Я начал перебирать зверей в клинике, и с каждым именем список становился короче.

Звери из зала сидели на подпитке все, до одного, это было записано в журнале у Ветшева его почерком. Шнурок сидел на ней полгода и сейчас его снимали с неё ступенями. Девять стариков сидели на подпитке у фонда, потом получили по ампуле антидота, и их Ядра ещё долго будут вспоминать и то и другое. У Феликса, Паскаля, Нюши и Юрки Ядра были сшитые, из нескольких разных, и что было бы в их лимфе, не взялся бы сказать даже Ветшев, который их шил. Пуховик был заражён этой же тварью, и антидот его вычистил, но после этого его Ядро нельзя было считать чистым.

Других зверей с сильным Ядром в клинике не было. Пациенты на сегодня шли по записи, с ушами и клещами, и ни у одного из них Ядро не тянуло больше чем на второй уровень.

— Нужно Ядро не ниже третьего, — сказал Петрович, увидев, что я перебираю. — С первого-второго полтора кубика не возьмёте. Там всего, может, столько и есть.

— Я знаю.

— И есть ещё одно, — Петрович закрыл тетрадь. — Они её качают через канюлю неделями, пока Ядро не погаснет. Поэтому у них её много. А чтобы взять у зверя каплю и он потом жил, такого никто не делает, Михаил Алексеевич. Я про такое ни разу не читал. Если вы проткнёте оболочку…

— Я знаю, — повторил я.

Я знал. Лимфа лежала под оболочкой Ядра тонким слоем, вроде смазки, на которой Ядро и билось. Взять её можно было только иглой, а игла должна была пройти между оболочкой и самим Ядром и не задеть ни то, ни другое. Надрыв оболочки я однажды уже зашивал, у рыжего пса из зала, и помнил, что счёт там шёл на минуты. Проверять это второй раз на здоровом звере я не хотел. Фонд об этом мог не думать: зверь после забора у них гас в любом случае.

Выходило, что для антидота годился только здоровый зверь, и как раз здорового я под такую иглу положить не мог.

Гольдман подошёл ближе, медленно, и встал рядом с Петровичем.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Голубчик. Вы ведь вчера Ласточку смотрели.

Я поднял на него глаза.

— Вы её смотрели, — продолжил Гольдман, — и сказали, что она здорова. Молодая, год от роду, на подпитке не сидела ни дня, за это я вам ручаюсь, она у меня с рук ест, я её с яйца знаю. Ей такое давать никому бы и в голову не пришло. Это ведь то, что нужно? Я правильно понял вашего коллегу?

Петрович посмотрел на меня. Я ничего не ответил, и Петрович ответил за меня.

— Если грифон третьего уровня или выше, — сказал он, — то это то, что нужно.

— Четвёртого, — сказал Гольдман. — Её мать была пятого. Я, скажем так, не держу у себя котят.

В процедурной Гольдман сел на табурет у стены, положил руки на колени и спросил первым, пока я не успел ничего сказать.

— Голубчик, скажите мне честно. Чем это грозит Ласточке?