Глава 6

Я ответил честно, потому что иначе с ним было нельзя.

— Если игла заденет оболочку, будет надрыв. Надрыв я один раз уже зашивал, но счёт там идёт на минуты. Если я возьму слишком много лимфы, Ядро будет биться на сухую, начнёт сбиваться, и тогда… — я помолчал. — Тогда тоже плохо. Если Ласточка дёрнется, когда игла внутри, может быть и то, и другое сразу.

Гольдман слушал, не перебивая, и не отводил глаз от моего лица.

— Риск есть всегда, Давид Маркович, — сказал я. — На любой процедуре, даже когда я кошке когти стригу. Здесь он больше обычного. Но я не стал бы класть здорового зверя под иглу, если бы не был уверен, что справлюсь. Я уверен. Я знаю, где у грифона Ядро, я вчера его слушал, оно сильное и ровное. Я сделаю модель на эфирографе и пройду иглой по ней, а не на ощупь. И если что-то пойдёт не так, я остановлюсь и выведу иглу, даже если енот в зале после этого ночь не протянет. Это я вам обещаю отдельно.

— Её уже купили, — сказал Гольдман. — Покупатель ждёт её через неделю.

— Тем более вам надо было это знать.

Гольдман улыбнулся, впервые за день по-настоящему.

— Покупатель, голубчик, подождёт. Он, скажем так, человек терпеливый, а если не терпеливый, то я найду ему другого грифона. Я не о покупателе спрашивал. Я спрашивал, понимаете ли вы, что делаете. Вы понимаете. Мне этого достаточно.

Он достал телефон и набрал номер.

— Семён? Ласточку привезите мне. В клинику. Да, сейчас. Нет, клюв мы подточили утром, так что это не к мастеру. Просто привезите.

Смолина, стоявшая у шкафа с той самой минуты, как мы вошли, подождала, пока он договорит.

— Михаил Алексеевич, — сказала она ровно. — Кто будет отвечать по лицензии, если грифон погибнет на столе?

— На полу, — поправил Гольдман. — Она на стол не идёт.

— На полу, — согласилась Смолина, не глядя на него. — Кто?

— Я, — сказал я. — Больше некому, Екатерина Андреевна. Игла моя, и здоровым этого грифона вчера назвал тоже я.

— Это не процедура из прейскуранта. Её нет ни в одном протоколе. Если надзор захочет, они назовут это экспериментом на чужом животном.

— Значит, я буду отвечать за эксперимент.

Смолина посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом взяла с полки чистую карту и положила передо мной на стол.

— Тогда пишите, — сказала она. — Сейчас, до процедуры, а не после. Что, зачем, с согласия владельца и на чью ответственность. Давид Маркович распишется как владелец.

— С удовольствием, — отозвался Гольдман.

Я сел и написал. Забор нуклеолимфы у грифона, самка, год, Ядро четвёртого уровня, на антидот для четырёх заражённых животных. По жизненным показаниям для них, с письменного согласия владельца. Ответственный врач, Покровский М. А. Писал я медленно, разборчиво, с датой и временем, как любит Смолина. Гольдман расписался ниже, размашисто, с завитком. Смолина забрала карту, перечитала и убрала в папку.

— Я ассистирую, — сказала она.

— Вы ассистируете, — согласился я.

Семён привёз Ласточку минут через двадцать. Она вошла в процедурную на коротком поводке, переступая лапами по кафелю, сразу нашла меня глазами, потом мой браслет и пошла к нему, вытянув шею. Клюв ей и правда подточили: кромка была ровная, чистая.

— Ласточка, — сказал Гольдман. — Это всё ещё не едят.

Ласточка попробовала браслет кончиком клюва, убедилась, что за сутки он вкуснее не стал, и легла на кафель у стола, подобрав лапы.

Модель я снимал в аппаратной. Ласточка пошла туда за Гольдманом и легла на платформу эфирографа без уговоров: столом платформа ей, видимо, не показалась. Аппарат думал положенные три минуты, гудел, и на экране собралось Ядро Ласточки, крупное, ровное, под грудиной, чуть левее середины. Слой лимфы под оболочкой на модели светился тонкой каймой, толщиной миллиметра в два, чуть толще у нижнего полюса. Нижний полюс был ближе к рёбрам. Туда я и наметил иглу. Я вывел на планшет снимок, и мы вернулись в процедурную, где Ласточка снова легла на кафель у стола.

Наркоз я давать не стал. Под наркозом Ядро замедляется и меняет ритм, и я бы не услышал, что под иглой оно отвечает так, как должно, а мне нужно было слышать каждый удар. Я обколол Ласточке место между рёбрами местным, и она даже не повернула головы.

— Её надо держать, — сказал я. — Голову и шею. Если дёрнется, когда игла будет внутри…

— Я подержу, — сказал Гольдман.

Он встал с табурета, снял пиджак, повесил его на спинку стула и, подтянув брюки на коленях, сел на кафель рядом с Ласточкой. Сел неловко, по-стариковски, опираясь на руку, и так же неловко устроился, пока не нашёл, как сидеть. Потом взял голову Ласточки обеими руками и положил себе на колени.

— Вот так, — сказал он ей. — Вот так, моя хорошая. Посиди с папой.

Ласточка вздохнула и закрыла глаза.

Смолина подала мне иглу.

Я опустился на колени у груди Ласточки и положил левую ладонь ей на бок, чуть ниже того места, где наметил вход. Ядро под ладонью шло ровно и сильно, своим ритмом, примерно восемьдесят ударов в минуту. Я посчитал их до сорока, чтобы привыкнуть к этому ритму и потом сразу услышать, если он изменится.

«…руки… тёплые… папа держит… спать…»

Я ввёл иглу между рёбрами, под углом, по миллиметру, сверяясь с отметками на модели. Смолина держала передо мной планшет со снимком модели и тихо называла глубину каждые полсантиметра. Через межрёберные мышцы игла шла туго, за ними пошла легче.

На глубине четырёх сантиметров я остановился. Дальше начиналась оболочка, и её я почувствовал раньше, чем увидел на снимке: удары Ядра стали отдаваться в игле слабым толчком, и толчок этот шёл мне в пальцы.

— Четыре и два, — сказала Смолина.

Я прошёл ещё на миллиметр, наискось, вдоль оболочки, и в шприце показалась первая капля. Она была светлая, почти прозрачная, с лёгким перламутром, и шла сама, толчками, в ритме Ядра.

Я медленно тянул поршень, на одну десятую за раз, и после каждой десятой слушал ладонью. Ядро шло ровно, и я набирал десятую за десятой. Ласточка лежала с закрытыми глазами, голова у Гольдмана на коленях. Гольдман не шевелился, и, по-моему, даже не дышал.

«…тянет… чуть-чуть… не больно…»

На шести десятых Ядро сбилось.

Удар пришёл раньше, чем должен был, потом пауза вышла длиннее обычной, потом снова удар, слишком сильный. Игла у меня в пальцах дёрнулась вместе с ним, а под ладонью вздрогнуло всё Ядро.

«…что… что там… страшно…»

Я замер.

Я не трогал поршень и держал иглу ровно там, где она стояла, на расстоянии волоса от оболочки. Дёрни я её сейчас назад, кончик прошёл бы по оболочке. Потяни я поршень дальше, и Ядру стало бы ещё суше. Оставалось ждать и слушать.

— Михаил Алексеевич, — едва слышно сказала Смолина.

— Вижу, — так же тихо ответил я.

Ядро билось неровно, то с длинной паузой, то с короткой, и искало свой ритм, и я ничем не мог ему помочь, кроме одного: не мешать. Я слушал его ладонью и неподвижно держал иглу, и через эмпатию, без слов, толкнул Ласточке то единственное, что умел толкать, ровное тепло.

«…рука… держит… ладно…»

Где-то в зале у Ветшева енот сейчас набирал свои лишние удары, и каждая минута, которую я стоял здесь на коленях, была его минутой. Я это помнил, и все равно не трогал иглу.

Гольдман поднял на меня глаза и ничего не спросил. Он только сильнее прижал голову Ласточки к коленям и что-то зашептал ей в перья, так тихо, что слов я не разобрал.

Через минуту и десять секунд, по часам на стене, Ядро нашло ритм. Без сбоя прошли три удара подряд, за ними пять, а дальше удары пошли ровно, восемьдесят в минуту, как до иглы. Я досчитал до шестидесяти и, только когда за шестьдесят ударов не было ни одной ошибки, снова взялся за поршень.

— Дальше медленнее, — сказал я Смолине.

— Шесть десятых, — ответила она.

Дальше я брал по одной двадцатой. После каждой ждал десять ударов. На одном кубике Ядро сделало лишнюю короткую паузу, и я снова замер, но в этот раз оно вернулось через пять ударов, само. На одном и трёх десятых я остановился. Петрович просил полтора с запасом, а на четверых ему хватало и кубика. Последние две десятые Ласточке были нужнее, чем запас Петровичу.

— Выхожу, — сказал я.

Я выводил иглу так же медленно, как вводил: наискось, отводя кончик от оболочки, и дальше прямо. Смолина приложила к проколу тампон и прижала его двумя пальцами. Я положил ладонь Ласточке на бок и послушал ещё минуту. Ядро шло ровно, сильно, своим ритмом.

«…всё?.. блестит…»

Ласточка открыла глаза, подняла голову с колен Гольдмана, вытянула шею и, пока я ещё стоял на коленях, аккуратно попробовала клювом мой браслет.

— Всё, — сказал я ей. — Это ты заработала.

Я открыл дверь в коридор. Петрович, оказывается, всё это время стоял там с пустой пробиркой в штативе и с охлаждающим контейнером под мышкой. Я при нем перелил лимфу в пробирку он закрыл её пробкой, сунул в контейнер и, ничего не сказав, пошёл к лаборатории. Пошёл быстро, почти бегом, придерживая контейнер обеими руками.

Гольдман поднялся с пола, опираясь на табурет, и, выпрямившись, долго отряхивал брюки на коленях. Пыли на кафеле не было, Ксюша мыла процедурную дважды в день, но отряхивал он их всё равно.

— Голубчик, — сказал он, не поднимая головы. — Вы ведь там на минуту остановились. Я видел.

— Остановился. Ядро сбилось на шести десятых, и двигать иглу в этот момент было нельзя ни в какую сторону. Я ждал, пока оно само найдёт ритм. Минуту и десять секунд.

— И если бы оно не вернулось само?

— Я бы вывел иглу, — сказал я. — Как обещал.

Гольдман кивнул, взял со спинки стула пиджак и надел его. В дверях лаборатории щёлкнул замок.

***

Через полчаса, Гольдман увёз Ласточку домой, когда я в третий раз послушал её Ядро и сказал, что можно. Перед уходом он взял с меня слово позвонить ему вечером, «как там енот, голубчик, я ведь теперь тоже, скажем так, заинтересованное лицо», и я пообещал. Ласточка уходила на поводке, оглядываясь на браслет.

Петрович не выходил из лаборатории до вечера. За это время я принял четверых, отсчитал Ксюше капли для кота с ушным клещом, и она уронила флакон только один раз, на мягкий коврик. Смолина дважды поднималась на второй этаж и дважды возвращалась с новыми пунктами в списке. Саня сидел на крыльце рядом с Кувалдой и ел беляш с заправки, отламывая Кувалде по кусочку, хотя я ему это запрещал уже трижды.

В половине шестого дверь лаборатории открылась. Петрович вынес на подносе четыре шприца, подписанных его мелким почерком: «енот», «лиса», «кат. 1», «кат. 2». Рядом лежала пятая пробирка, почти пустая, с остатком на донышке.

— Это на проверку, — сказал Петрович. — Я посадил на неё паразита из пробы Шнурка. Сдох за полчаса. Так что работает. Вводить подкожно, медленно, весь объём. Через час должно быть видно.

— Спасибо, — сказал я.

— Меня не за что, — Петрович снял очки. — Это ваш грифон, Михаил Алексеевич. Я только смешал.

Он ушёл обратно в лабораторию и, по-моему, лёг там спать прямо на стульях, потому что больше в этот вечер я его не видел.

— Сань, — позвал я с порога. — Заводи.

Саня сунул в рот остаток беляша, вытер руки о джинсы и пошёл к минивэну. Кувалда, который целый день лежал на крыльце мордой к двери и в сторону машины даже не поворачивал головы, поднялся и пошёл за ним. Саня открыл водительскую дверь, сел, и Кувалда, постояв у раскрытой боковой двери, поставил передние лапы на порожек, подумал и залез внутрь целиком. Улёгся он в проходе, там же, где лежал вчера, и положил морду на лапы.

Саня посмотрел на него в зеркало, потом на меня.

— Мих, — прошептал он, не оборачиваясь. — Ты видел? Он сам. Я его не звал даже.

— Видел.

— Это потому что я тут сижу, да?

— Потому что ты там сидишь, — согласился я, садясь вперёд с контейнером на коленях. — Без тебя машина была для него будкой, куда его посадили и забыли. Ты сел, и он за тобой.

Саня подумал и кивнул так серьёзно, что я решил не добавлять ничего про беляши.

До зала мы доехали за сорок минут, по пробкам. Ворота открыл незнакомый парень в тёмной куртке, один из тех «других», которых поставил Сенклер. Он посветил фонариком в салон, увидел Кувалду, увидел меня с контейнером на коленях и молча отступил.

Ветшев ждал у двери зала. Глаза у него были красные, щёки запали, а в консервной банке у порога лежала гора окурков.

— Есть? — спросил он вместо приветствия.

— Есть. Четыре дозы.

Ветшев посмотрел на контейнер, потом на меня.

— Откуда?

— Из грифона, — сказал я. — Живого. Он живой и сейчас, и с ним всё хорошо. Потом расскажу.

Ветшев помолчал, потом отступил с прохода.

— Заходите, доктор.

В зале горела одна лампа над столом, остальные были выключены. Монитор у клетки енота пищал часто и неровно, и я услышал лишний удар раньше, чем дошёл до клетки. Енот лежал на боку, с катетером в шее, и тяжело дышал открытым ртом. Седая морда у него была мокрая.

Я открыл клетку и положил ладонь ему на грудь. Ядро частило. На пятьдесят ударов я насчитал девять лишних. Паразит уже сидел в ритме плотно и уверенно.

«…тяжело… стучит… много стучит… устал…»

— Держите, — сказал я Ветшеву.

Ветшев придержал енота за плечи. Я подкожно ввёл ему дозу, в складку у загривка, медленно, весь объём, и посмотрел на часы. Енот даже не дёрнулся. Сил дёргаться у него не было.

С лисой вышло иначе. Лиса была старая, с проседью на морде, и такая худая, что под шерстью проступал хребет. Когда я открыл её клетку, она отползла к задней стенке, оскалилась и щёлкнула зубами у самых моих пальцев. Ядро у неё частило меньше, чем у енота, и сил на то, чтобы не даваться, ей пока хватало.

«…не трогай… уйди… больно будет…»

— Больно не будет, — сказал я ей. — Почти не будет.

Лиса мне не поверила и щёлкнула ещё раз. Ветшев отодвинул меня плечом, сунул руку в клетку, взял лису за загривок, не торопясь, и прижал к полу. Лиса дёрнулась, зашипела и затихла. Я ввёл дозу.

— Она меня тоже не любит, — не отпуская загривка, сказал Ветшев. — С первого дня.

Двое с катетерами спали. Я ввёл им дозы по очереди, не будя, и каждый только вздохнул во сне. Запинка в Ядре у обоих была едва слышная, пока ещё лёгкая, и это было хорошо. Антидот берёт свежего паразита легче, чем севшего.

Потом мы ждали.

Ветшев сел на свой табурет у стола, я сел на перевёрнутый ящик у клетки енота. Саня остался в машине с Кувалдой, и в зал доносилось, как он что-то рассказывает псу, длинно, с выражением. Ветшев достал из кармана сигарету, посмотрел на неё и убрал обратно.

— Из грифона, — сказал он через двадцать минут. — Из живого.

— Из живого.

— Под оболочку?

— Под оболочку. Наискось, вдоль нижнего полюса. Кубик и три десятых. На середине Ядро сбилось, я ждал.

Ветшев долго молчал.

— Я так не умею, — признал он. — У них брали через канюлю, пока зверь не гас. Каплю у живого, чтобы он потом встал, я не разу не брал.

— Я тоже раньше не брал.

— Это видно, — Ветшев кивнул на мои руки. — У вас пальцы до сих пор дрожат.

Я посмотрел на пальцы. Они и правда мелко дрожали, я до этой секунды не замечал.

Минут через сорок лишний удар у енота стал тише. Ещё через десять он начал пропадать на два-три удара подряд и возвращаться. Когда прошёл час, я положил еноту ладонь на грудь и насчитал пятьдесят ударов без единого лишнего, а потом ещё пятьдесят. Монитор пищал ровно, раз в секунду.

У лисы ритм выровнялся раньше, за сорок минут. У двоих с катетерами запинка ушла ещё быстрее, я её не поймал ни разу после получаса.

«…легче… не стучит… пить хочу…»

Енот открыл глаза и поднял голову. Он посмотрел на меня, потом на мой карман, где из-под клапана торчал колпачок от шприца. Медленно, очень аккуратно, двумя пальцами передней лапы, он вытянул колпачок из кармана, понюхал его и спрятал себе под бок.

— Это его, — сказал Ветшев. — Он у меня всё колпачки собирает. Если колпачки собирает, значит, жить будет.

— Пусть собирает, — сказал я.

Ветшев встал, подошёл к клетке лисы и долго смотрел, как она пьёт. Потом повернулся ко мне.

— Езжайте, доктор, — сказал он. — Дальше я сам. Ступени у меня записаны, подпитку сниму по вашему графику. Если что, позвоню.

***

В клинику мы вернулись в начале десятого. Свет горел только в приёмной. Любовь Степановна ушла, оставив на стойке под чашкой записку: «Котлеты в холодильнике, шо не съедите, Сане». Смолина сидела в ординаторской над списком для второго этажа, который за день вырос до трёх листов.

— Ну? — спросила она, не поднимая головы.

— Все четверо ровно, — сказал я. — Енот колпачки ворует.

Смолина положила ручку и посмотрела на меня.

— Это хорошо или плохо?

— По словам Ветшева, хорошо, — ответил я.

Она кивнула, собрала листы, выровняла их по краю стола и только потом сказала:

— Тогда хвост закрыт, Михаил Алексеевич. Я своё условие помню. Можете уходить в отпуск.

— Прямо завтра?

— Прямо когда скажете. Клинику я подержу. Шнурка вы мне распишете по ступеням, второй этаж я доведу с Давидом Марковичем, Петрович будет спать до обеда, это я беру на себя тоже, — она встала. — И не звоните мне каждые два часа. Звоните раз в день. Вечером.

— Раз в день, — согласился я.

Смолина ушла переодеваться. Я вышел в приёмную, выдвинул ящик стойки и достал из-под журнала дарственную. Перечитывать я не стал. Взял со стойки ручку Любови Степановны, ту, с пушистым помпоном на конце, и на втором листе, в пустом месте под словом «Одаряемый», расписался. Подпись вышла кривоватая, пальцы ещё не совсем отошли после иглы.

Потом я позвонил Гольдману, как обещал. Он взял трубку сразу.

— Голубчик?

— Все четверо живы, Давид Маркович. Паразита нет. Ласточка как?

— Ласточка съела ужин, украла у меня запонку и спит, — сказал Гольдман, и я услышал, что он улыбается. — Значит, живы. Все четверо. Спасибо, голубчик.

— Это вам спасибо. И ей.

— Ей я передам, — сказал Гольдман. — Утром. Сейчас ей, скажем так, не до благодарностей.

Он отключился. Я посмотрел на телефон, потом набрал Олесю.

— Миш? — откликнулась Олеся после первого гудка. — Ты где? Ты ел?

— Я в клинике. Не ел. Олесь, слушай. Енот здоров, и лиса, и двое с катетерами, все четверо. Антидот сработал.

— Подожди, — сказала Олеся. — Подожди. Это значит…

— Это значит, что Смолина меня отпускает. Сегодня сказала. Хвост закрыт, можно ехать.

На том конце трубки помолчали, а потом Олеся громко и радостно засмеялась.

— Вот круто! — сказала она. — Миш, вот это круто. А я как раз сегодня подобрала пару вариантов. Два. Я их весь вечер сравниваю и не могу решить. Сейчас пришлю, посмотри, пока едешь.

— Я ещё не еду.

— Тогда пока собираешься. Всё, присылаю. И поешь, слышишь? Только нормально.

Телефон дважды звякнул. На первой фотографии было море, белый песок и деревянный домик на сваях. На второй было тоже море, но с горами, и домик стоял выше, на склоне, среди сосен. На обеих не было ни одного зверя. Я внимательно рассмотрел обе и даже чайки не нашёл.

Пуховик сидел у стойки, повернувшись ко мне спиной, на том же месте, где я его поставил днём. Он сидел так, по словам Ксюши, весь вечер и вставал только поесть.

— Пойдём, — сказал я. — Домой.

Пуховик не обернулся.

— Обиделся, — сказал я. — Понимаю. Я бы тоже обиделся, если бы у меня отобрали комнату в три окна. Но домой ты пойдёшь. Там тоже есть плед.

«…плед… мой плед?..»

— Твой. Тот самый, который ты сжевал наполовину.

Пуховик подумал, встал и пошёл к двери, не глядя на меня. В машине он лёг на заднее сиденье и всю дорогу смотрел в окно.

Дома Олеся встретила меня в прихожей, в моей старой футболке, с телефоном в руке. Она поцеловала меня, посмотрела на Пуховика, который проскользнул мимо неё в комнату и залёг где-то за диваном, и снова на меня.

— Он что, опять обиделся?

— Ему не дали комнату на втором этаже, — объяснил я.

— На каком втором этаже?

— Потом расскажу, — сказал я. — Это долго. Там Гольдман, клининг и Феликс на подоконнике.

— Ладно, потом, — согласилась Олеся. — А пока смотри.

Она развернула ко мне экран. Там был второй вариант, домик на склоне среди сосен, а под фотографией стояло зелёное слово «Подтверждено» и две даты.

— Я выбрала, — сказала Олеся. — Ты там на море обгоришь в первый же день, я тебя знаю. А тут горы, сосны, внизу море, и до ближайшей деревни пять километров. Хозяйка написала, что у них нет даже кошки. Я спросила отдельно.

— Ты спросила про кошку?

— Я спросила про всех, — Олеся убрала телефон. — Ни собаки, ни кошки, даже кур не держат. Туда, где нет зверей, Миш. Как договаривались.

Я сел на диван и вытянул ноги. Спина после зала ныла, пальцы ещё подрагивали, а впереди было две недели, в которые никто не будет звонить мне про енота. Я подумал, что за последний месяц это первая хорошая новость, после которой мне ничего не надо делать.

За диваном что-то зашуршало. Потом из-за его спинки показалась белая морда, а за ней край пледа, зажатый в зубах.

«…а я вещи уже собрал…»