Глава 7

Пуховик целиком вылез из-за дивана и не выпуская плед из зубов, сел посреди комнаты. Край пледа волочился за ним по полу, а из складки торчали его резиновый мяч и мой левый тапок, которого я не мог найти с позавчера.

— Олесь, — сказал я, — он собрался.

— Я вижу, — Олеся посмотрела на тапок. — Он и твоё собрал.

— Это чтобы я не передумал.

Пуховик дошёл до прихожей, положил плед у входной двери и лёг сверху, мордой к замку. Шторм наблюдал за ним с подлокотника дивана, подобрав лапы, и кончик хвоста у него подрагивал.

Олеся села рядом со мной и положила телефон экраном вниз, на колено. Я знал этот жест. Так она кладёт телефон, когда разговор будет длиннее, чем мне хочется.

— Миш, я тебе сейчас скажу, а ты не перебивай, — начала она. — Ты месяц не вылезал из чужих Ядер. Старики, барс, хорь в туалете, этот зал с катетерами. Ты домой приходил, ел стоя и засыпал в куртке. Я договорилась про место, где нет ни одного зверя, потому что я тебя знаю. Ты увидишь на пляже чужую собаку с больной лапой и через десять минут будешь её держать на коленях и объяснять хозяину про связки. И у нас будет выездной приём вместо отпуска.

— Я не буду объяснять про связки.

— Будешь. Ты в прошлое воскресенье объяснял кассирше про её хомяка.

— У хомяка был абсцесс, — сказал я. — Это другое.

— Миш.

Я посмотрел в прихожую. Пуховик лежал на пледе, не шевелясь, и одно ухо у него было повёрнуто к нам.

— Хорошо, — сказал я. — Я молчу про связки. Но давай я тоже скажу, и ты не перебивай. Пуховика я на неделю не оставлю, и дело тут не в том, что он обидится. Его Ядро идёт по моему сердцу, с первой ночи, ты это знаешь. Ты помнишь, каким он был, когда я ездил без него в Броды. Лежал мордой к стене и не поворачивался. А тут меня вообще не будет в городе. Я не хочу вернуться и снимать ему замеры, Олесь. Это физиология, с ней не договоришься.

— А в клинике? С Ветшевым, со Смолиной?

— В клинике ему отдадут клетку и не дадут комнату, — сказал я. — Он уже сегодня весь вечер сидел к ним спиной. И потом, есть ещё Шторм.

Олеся повернулась к подлокотнику. Шторм перестал подрагивать хвостом и очень прямо посмотрел на неё в ответ.

— Шторма я могу оставить у мамы.

— Шторма ни разу не оставляли у чужих, — сказал я. — Он у твоей мамы на кухне пробьёт искрой микроволновку и будет сидеть под ванной, пока ты не приедешь. Ты сама так говорила. Да и далеко его везти.

— Я говорила про холодильник.

— Тем более.

Олеся помолчала, потом подняла телефон и перевернула его экраном вверх. На экране было зелёное слово «Подтверждено», домик на склоне и две даты.

— Значит, туда, где можно со зверьми, — медленно сказала она, будто проверяла, не передумаю ли я.

— Туда, где можно со зверьми. И ненадолго. Дня на четыре. Смолина отпускает на две недели, но на две недели я с барсом и леопардом в чужом доме не готов. Четыре дня, а дальше посмотрим.

— Четыре дня, — повторила Олеся. — Миш, если ты там начнёшь лечить…

— Я никого не начну лечить. Я буду спать и есть. Ты сама проверишь.

— Я проверю, — пообещала она и уже листала что-то, нахмурившись. — Только на море с ними нельзя. Сутки ехать, барс в поезде, Шторм под полкой. Я первая этого не переживу.

Она сняла бронь за две минуты, и мне показалось, что ей немного жаль домика среди сосен. Новое место нашлось через полчаса. Олеся показала мне гостевой дом в Карелии, над Ладогой, деревянный, в два этажа, с крыльцом на озеро, а в описании отдельной строкой стояло: «Можно с животными».

— Пять часов на машине, — сказала она. — Хозяйку зовут Жанна. Про барса я ей написала.

— И что она?

— Она ответила, что миски у неё есть. Всё, — Олеся отложила телефон. — На чём едем?

Машины у нас не было. Минивэн стоял у клиники. Забирать его на четыре дня я не имел права, в нём будут возить зверей. Оставался седан Толяна. Он до сих пор жил у Сани, и Толян просил его не царапать.

— У Сани седан Толяна, — сказал я. — Попрошу. Толяну потом надо будет отдать за машину, и не бутылкой. Я ему уже за ту ночь должен.

— Отдашь, — Олеся зевнула. — Звони своему Ветшеву, ты же всё равно будешь звонить.

Она была права. Я взял телефон и вышел на кухню.

Ветшев ответил на третьем гудке. Голос у него был сиплый, со сна, и я понял, что он опять спал в зале на стуле.

— Доктор.

— Илья, не разбудил?

— Разбудили. Что?

— Я уезжаю, — сказал я. — Дня на четыре. Клиника остаётся на Смолиной, но звери второго этажа на ней не останутся, у неё и так приём и Шнурок. Вы мне говорили, что готовы к нам переехать. Переезжайте на это время на второй этаж, к своим. Там старики, клетки из зала — комната для вас найдётся. Енота, лису и двоих с катетерами везите туда же. Вечер прошёл ровно, к утру их уже можно будет трясти на минивэне. Утром за вами заедет Саня.

Ветшев помолчал. Я слышал, как у него в зале кто-то поскрёб когтями по поддону.

— Енота можно, — сказал он. — Лису можно. Катетеры сниму утром, по журналу пора. А сыч где будет спать?

— Сыч спит в стационаре, на своём насесте, — сказал я. — Этажом ниже.

— Это хорошо, — сказал Ветшев. — Утром буду, доктор. Со зверями.

***

Утром я приехал в клинику на такси, с Пуховиком на заднем сиденье и с твёрдым намерением через полчаса уехать. Олеся осталась дома собирать сумки и Шторма. Перед выходом она сказала, что полчаса у меня означает два часа, и попросила хотя бы позвонить, когда я пойму, сколько на самом деле.

Минивэн уже стоял у крыльца, задом ко входу. Саня открыл боковую дверь, и первым из машины вылез Ветшев, в том же сером свитере и с той же резинкой на очках, с пакетом в одной руке и с толстой амбарной тетрадью под мышкой. Кувалда выбрался следом за Саней и сел у колеса, прислонившись к нему боком.

— Доктор, — кивнул мне Ветшев. — Катетеры я снял. Обоих. Ночь ровная, утро ровное.

— Ели?

— Енот съел за двоих. Лиса при мне не стала, — он посмотрел в салон. — Она при мне никогда не ест.

— Ставьте миску и выходите, — сказал я. — Она ест, когда решит, что над ней никто не стоит.

— Знаю, — сказал Ветшев. — Выходил, всё равно не ест.

Клетки мы поднимали вчетвером, вместе с Денисовым, который вышел на шум, по одной и медленно, останавливаясь на каждой ступеньке. Енот сидел в своей клетке спокойно и держал под боком синий колпачок от ручки, тот самый, вчерашний. Лиса в своей забилась в дальний угол и смотрела на Ветшева с таким выражением, что Денисов на всякий случай взялся за клетку с другой стороны.

Седой пёс лежал в третьей комнате у горячей батареи, где его положили по слову Нюши, и поднял голову на Ветшева. Ветшев остановился в дверях, посмотрел на пса, потом обвёл взглядом остальных и, ничего не сказав, достал из-под мышки тетрадь.

— Здесь у меня все, — сказал он. — Кто когда пил, кто на какой ступени.

— У меня на них ещё лист, — сказал я. — Вот график снятия подпитки, написал ночью. По дням и по ступеням, на каждого отдельно. Енота и лису я дописал в конце. Если кто сбивается, вы возвращаете на ступень назад и вечером звоните мне. Если сбивается сильно, вы звоните сразу, и плевать на правило Смолиной.

Ветшев взял лист, поднёс его к самым очкам, прочитал первую страницу и перевернул.

— Почерк у вас, доктор, конечно, как у меня, — хмыкнул он. — Разберу.

Комната ему нашлась в конце коридора, маленькая, в одно окно. Ветшев положил свой пакет на подоконник.

Внизу меня ждала Смолина, уже в халате и с планшетом. Шнурка я расписал ей прямо у его клетки, стоя, по ступеням и на две недели вперёд. Хорь сидел за поилкой и слушал нас, развернув одно ухо.

— Третья ступень у него в субботу, — записывая, сказала Смолина. — Если не будет держать?

— Будет держать, — сказал я. — Если не будет, вторая ступень ещё на два дня, и Ветшев посмотрит. Ветшев его знает лучше нас обоих.

— Ветшев знает его по залу, — Смолина подняла глаза от планшета. — Я спрошу у него, как он его знает.

— Спросите. Только не при нём, — я кивнул на клетку. — Он слушает, а волноваться на ступенях ему нельзя.

Тут меня поймала Любовь Степановна, у стойки, с тряпкой в руке.

— Сынок, шо вы бледный такой, вы ели? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — И последний вопрос, ото ж только один. Котлеты вам в дорогу заворачивать или вы там на местном будете?

— Ел, — сказал я. — Вчера. Олеся видела. Заворачивайте, Любовь Степановна.

— Та я уже завернула, — сообщила она. — Я так спросила.

Потом последний вопрос нашёлся у Ксюши. Она догнала меня у лестницы, с карандашом за ухом и с листом, на котором что-то было обведено.

— Михаил Алексеевич, я быстро, я только один вопрос! Кого на эту неделю к Екатерине Андреевне, а кого переносить? Там несколько человек просятся только к вам, я им сказала, что вы в отпуске, а они говорят, что подождут, а я не знаю, сколько им говорить…

— Четыре дня, — сказал я. — Кто ждёт четыре дня, того на следующую неделю. Кто не ждёт, того к Екатерине Андреевне, и не спрашивать, согласны ли.

— А если они…

— Ксюша, четыре дня, — повторил я.

— Четыре дня, — она записала это карандашом прямо на листе, поверх обведённого.

Денисов поймал меня у двери лаборатории, с карантинным журналом под мышкой.

— Михаил Алексеевич, я хотел уточнить, — начал он. — По карантинному. Если на второй этаж поступает новый зверь, пока вас нет, его записываю я или Ветшев? Я просто не уверен, как правильно.

— Ветшев, — сказал я. — Он там живёт. А ты вечером проверяешь, что записано, и рядом ставишь свою подпись. Две подписи, Кирилл. Так положено.

Петрович вышел из лаборатории помятый, с отпечатком стула на щеке, и спросил, куда я дел пятую пробирку. Пятая пробирка стояла у него в холодильнике, во втором ряду, и я показал ему её через стекло. Петрович посмотрел на пробирку, на меня и не сказав спасибо, ушёл обратно.

Когда я в следующий раз посмотрел на часы, прошло три часа. Олесе я написал, что выезжаю через двадцать минут, и сам себе не поверил.

Феликса я до сих пор не видел, хотя обычно он встречал меня у двери стационара, пока я ещё держался за ручку. Я спустился с Ветшевым по лестнице, и мы вместе вошли в стационар.

Феликс сидел на насесте у окна, под своей грамотой. Ветшев остановился на пороге, и они разглядывали друг друга, наверное, с полминуты. За всё это время Феликс не сказал ни слова и не завёл на Ветшева протокола, хотя сам назначил его внештатным информатором с позывным. Он только переступил с одной лапы на другую и отвернулся к окну.

Мне это молчание понравилось меньше любого протокола. С протоколом я знал бы, что у него в голове.

— Сыч, — сказал Ветшев.

Феликс не обернулся.

— Ладно, — Ветшев пожал плечами. — Потом.

Саня догнал меня в коридоре и сунул в ладонь ключи от седана, с брелоком в виде маленькой боксёрской перчатки.

— Мих, я его с утра пригнал, во дворе стоит. Толян сказал, бак полный, а вернуть надо тоже с полным. И чтоб без царапин. Он у меня спросил, куда ты, я сказал, на рыбалку.

— Почему на рыбалку?

— А чё, ты на Ладогу едешь, там рыба, — Саня пожал плечами. — Нормально же.

— Толяну я потом отдам за машину отдельно, — сказал я. — Не забудь ему передать. Мне неудобно второй раз у него брать и отделываться одним спасибо.

— Передам. Мих, а можно я пока тут кое-что…

— Нет, — у меня за спиной сказала Смолина.

Она забрала у меня из рук рабочий телефон, который я по привычке держал, положила его в карман своего халата и открыла передо мной входную дверь.

— Раз в день, Михаил Алексеевич, — напомнила она. — Вечером. Идите.

Я вышел на крыльцо. Пуховик уже сидел во дворе у седана Толяна, у задней двери, и смотрел на меня. Смолина закрыла за мной дверь.

***

Через час после того, как седан Толяна выехал со двора, Смолина полезла под стойку за запасной лентой для принтера и нашла там тетрадку.

Тетрадка была новая, в клетку, на сорок восемь листов, с котёнком на обложке. На первой странице сверху было выведено крупными буквами «ЗАПИСЬ», а ниже, по линейке, шли сегодняшние фамилии и клички. Почерк был круглый, с хвостами у «д» и «у». Смолина перелистнула. Записей набралось на три дня вперёд, и половины из них в компьютере не было.

Она положила раскрытой тетрадку на стойку, и посмотрела на Любовь Степановну.

Любовь Степановна протирала подоконник в приёмной и делала вид, что не видит ни тетрадки, ни Смолиной.

— Любовь Степановна, это ваше?

— Та шо там моё, — Любовь Степановна обернулась с тряпкой в руке. — Это для порядку. Звонят, я ж записываю. Шо мне, трубку бросать, пока Ксюша в компьютере свои столбики найдёт?

— Михаил Алексеевич просил вести запись в таблице.

— Михаил Алексеевич просил, — согласилась Любовь Степановна. — Михаил Алексеевич на Ладоге. А компьютер этот ваш позавчера сам выключился, посреди дня, и Ксюша полчаса искала, куда делась Цыбульская с котом. А в тетрадке Цыбульская никуда не денется. Она там ручкой.

Из ординаторской на голоса вышла Ксюша, со стаканом чая и с карандашом за ухом. Она увидела тетрадку на стойке, остановилась и поставила стакан на край так неловко, что чай плеснул на журнал.

— Ой, — сказала Ксюша и тут же схватила салфетку. — Любовь Степановна, вы опять? Мы же договаривались! Я же вам показывала, там фильтр есть, там всё видно, кто, когда, к кому! Там даже цветом можно, красным, кто не пришёл!

— Красным, — с достоинством повторила Любовь Степановна. — А когда свет вырубят, ты мне красным на чём покажешь?

— Свет не вырубят!

— Это ты у электрика спроси, — посоветовала Любовь Степановна. — Он тебе скажет.

Ксюша открыла рот, закрыла и посмотрела на Смолину. Любовь Степановна тоже посмотрела на Смолину, с тряпкой, прижатой к груди. Обе ждали.

Смолина поняла, что вот это и есть первое решение, которое она примет как старшая. До сих пор у неё были замеры, Шнурок и второй этаж, и там всё было ясно. Здесь ясно ничего не было, кроме того, что любое решение настроит одну из них против неё до конца недели, а запись по-прежнему будет вестись где-то, где Смолина её не найдёт.

— Сколько записей в тетрадке, которых нет в таблице? — спросила она.

— Одиннадцать, — быстро посчитав пальцем по странице, сказала Ксюша. — Нет, двенадцать. Тут Гриневич два раза.

— Гриневич два раза, потому что у него два кота, — обиделась Любовь Степановна. — Шо ты считаешь, как в налоговой.

Смолина закрыла тетрадку, положила её в верхний ящик стойки, поверх журнала, и задвинула ящик.

— Вечером, — сказала она. — Обе. После приёма.

— А до вечера куда записывать? — спросила Ксюша.

— Туда, куда записывали, — ответила Смолина и ушла в процедурную.

Любовь Степановна посмотрела на закрытый ящик, потом на Ксюшу.

— Это она шо сейчас, мне сказала или тебе?

— Не знаю, — честно сказала Ксюша. — По-моему, никому.

Обе остались недовольны, каждая по-своему. Ксюша полезла в таблицу вбивать двенадцать записей по памяти, а Любовь Степановна пошла домывать подоконник и мыла его с таким нажимом, что через десять минут Денисов вышел посмотреть, что там скрипит.

***

Олеся ждала у подъезда с двумя сумками, переноской и Штормом на поводке, и по тому, как она смотрела на часы, я понял, что двумя часами она мне ещё польстила.

— Три с половиной, — сказала она вместо приветствия.

— Там был Петрович, — улыбнулся я. — Он потерял пробирку, которая стояла у него в холодильнике, и ушёл, не сказав спасибо. Это тоже время.

— Там всегда кто-то был, Миш. Садись, я поведу первый час, а ты поешь котлет.

Заднее сиденье седана я застелил старым пледом из шкафа: Толян просил без царапин, а у барса когти. Пуховик залез первым и лёг поперёк, во всю ширину. Шторм постоял у открытой двери, посмотрел на барса, на свободный угол у окна размером с половину кошки и запрыгнул прямо на Пуховика, на спину.

Пуховик поднял голову.

«…колючий… сел на меня… это моё место…»

Шторм повернулся у него на спине, выбирая, куда лечь, и по усам у него прошла голубая искра. Пуховик дёрнулся, сполз на пол между сиденьями и остался лежать там, на коврике, очень обиженно глядя на Шторма снизу вверх.

— Шторм, — не оборачиваясь, сказала Олеся. — Слезь.

Шторм не слез. Он улёгся на освободившееся место, во всю длину, и положил голову на подлокотник.

Котлеты Любови Степановны были ещё тёплые, завёрнутые в фольгу и в газету поверх фольги. Пока мы выбирались из города, я съел две, и на третьей понял, что впервые за месяц ем сидя, не держа в другой руке телефон. Личный лежал в бардачке без звука, а рабочий Смолина так и не вернула.

Через час мы поменялись. За рулём я давно не сидел, и первые километры седан Толяна казался мне длиннее, чем был, особенно сзади. Олеся пересела на пассажирское, а сзади к тому времени начался второй раунд. Пуховик вернулся с пола на сиденье, медленно, начиная с передних лап, и занял треть. Шторм посмотрел на него одним глазом и ударил искрой, на этот раз в нос.

Барс чихнул снежинками на весь салон, отступил на пол и больше оттуда не вылезал.

«…он дерётся… я ничего не делал… я только лёг…»

— Олесь, — сказал я. — Это нечестно. Барс старается.

— Он своё отвоёвывает, — Олеся отстегнулась, развернулась и перетащила Шторма к себе на колени, вперёд. — Всё. Ты едешь со мной. А ты, — она посмотрела вниз, между сиденьями, — можешь лезть обратно. Сиденье твоё.

Пуховик подумал и вылез. На этот раз он лёг осторожно, с самого краю, и закрыл глаза. Шторм у Олеси на коленях проводил его взглядом и повёл ушами, но с колен не слез.

Ладогу я увидел в просвете между соснами минут за сорок до места, серую, плоскую, без другого берега. Олеся сказала, что тут надо свернуть в посёлок, потому что дальше не будет магазинов, а у нас на четыре дня котлеты и пачка печенья.

Магазин в посёлке был один, кирпичный, с крыльцом в две ступеньки и вывеской «Продукты. Хозтовары. Рыболовные принадлежности», которая честно обещала всё сразу. Внутри я почувствовал запах хлеба и керосина. Я набрал продуктов и взял две пачки сухого корма. Продавщица, женщина лет пятидесяти в синем рабочем халате поверх свитера, внимательно посмотрела на корм.

— Это кому ж столько? — спросила она.

— Барсу и леопарду, — сказал я и добавил, хотя меня не спрашивали: — Они домашние. Барс вообще больше плед жуёт, чем ест.

— Барсу, — повторила продавщица и посмотрела в окно, на седан, где на заднем сиденье лежал Пуховик. — Ну да. А сами откуда?

— Из города.

— Это я вижу, что из города. Куда едете?

— К Жанне, в гостевой дом, — сказал я. — Над озером.

Продавщица пробила гречку и огурцы. Корм она пробивать не торопилась.

— Со зверьми, значит, к Жанне, — сказала она. — Надолго?

— Дня на четыре.

— На четыре, — продавщица пробила корм и стала отсчитывать мелочью сдачу, по одной монете, глядя в ящик кассы. — Вы бы долго-то не задерживались. С ними особенно.

— Почему?

— Да так, — сказала она и положила сдачу мне на ладонь. — Места у нас глухие. Пакет надо?

Я вышел с пакетом и сдачей. Олеся сидела в машине со Штормом на коленях и что-то ему рассказывала.

— Тут продавщица советует не задерживаться, — садясь, сказал я.

— Тут все так говорят, — Олеся пожала плечами. — Ты в деревне не жил. Это у них вежливость такая. Чужим всегда говорят, что у них глухо и делать нечего, чтобы чужие не обижались, когда им ничего не покажут.

Может быть, она была права. Я завёл мотор и подумал, что продавщица смотрела не на меня и не на машину. Она смотрела на корм.

Через двадцать минут асфальт кончился, и я свернул с трассы на грунтовку к дому Жанны.

***

Дом Жанны стоял на краю леса, на пригорке. От крыльца к воде шла тропинка между валунами. Дом был старый, бревенчатый, обшитый поверху досками и выкрашенный в жёлтый цвет так давно, что жёлтым он оставался только под карнизом. Во дворе стояли баня и поленница под навесом, а у крыльца пустая собачья будка с цепью, брошенной у входа. Будка была большая, на крупную собаку, и цепь давно заржавела.

Пока я глушил мотор, на крыльцо вышла Жанна. Это была невысокая полная женщина лет шестидесяти, в вязаной кофте и галошах на шерстяной носок, с полотенцем через плечо. Лицо у неё было широкое, загорелое, с глубокими морщинами у глаз, а ладони, которыми она придержала калитку, были красные и шершавые.

— Олеся? — спросила она. — Доехали. Хорошо.

— Доехали, — Олеся выбралась из машины со Штормом на руках. — Это Миша. А это Шторм, а там сзади Пуховик. Я вам писала.

Жанна посмотрела на Шторма, на седан, где Пуховик как раз поднимал голову над спинкой сиденья, и широко и по-настоящему улыбнулась.

— Барс, — сказала она. — Белый. У нас тут таких не видели. Заводите, заводите, миски я вам поставила.

Миски стояли в сенях, две железные, с водой и с какой-то кашей. Пуховик кинулся на кашу, пока я открывал рот, чтобы сказать ему, что это не ему. Каша была на мясном бульоне. Вылизав дно, Пуховик сел у двери и снизу посмотрел на Жанну. Так он смотрит на Любовь Степановну.

— Ест хорошо, — одобрила Жанна. — Это правильно.

Нам отвели комнату наверху с окном на озеро и с двумя кроватями, сдвинутыми в одну. Шторм обошёл комнату по периметру, проверив оба подоконника, и выбрал себе подушку. Мою. Я не стал спорить, это было бесполезно и дома.

Когда я спустился за второй сумкой, Жанна ждала меня внизу, в сенях.

— Миша, — сказала она. — Вы их с поводка не спускайте. Ни барса, ни этого, пятнистого. И как стемнеет, во двор не выпускайте. Пусть дома сидят. Ведро я вам в сени поставлю, если что.

— Он у нас домашний, — сказал я. — Он от меня и в городе дальше двора не отходит, а тут и подавно. Он далеко не уйдёт.

— Все домашние, — согласилась Жанна. — Не спускайте.

— А что такое? Волки?

Жанна не ответила. Лишь поправила на плече полотенце. И мне это совсем не понравилось, хотя виду я не подал.