Глава 8

— Дрова вон в сенях, если холодно будет, — сказала она. — Печку топить умеете? Я покажу. Бельё в шкафу, полотенца там же, синие ваши. Вода в бане с семи.

Я понял, что спрашивать второй раз бесполезно, и спрашивать не стал. Но поводок Пуховику пристегнул прямо там, в сенях, и Пуховик посмотрел на поводок с удивлением.

Ужинали мы внизу, на кухне, с Жанной. Она поставила на стол уху из судака и пирог с брусникой, а чай заварила прямо с листом смородины. Уху я ел медленно и честно, как обещал Олесе. Олеся смотрела на меня через стол и, кажется, впервые за месяц не считала, сколько я съел.

Дверь хлопнула, и в кухню вошёл парень лет тридцати, высокий, в камуфляжной куртке и резиновых сапогах. Он стянул шапку и сразу оказался рыжим и лохматым.

— Мам, я… — он увидел нас и осёкся. — О, гости. Здрасьте. Максим.

— Сын, — сказала Жанна. — Садись ешь.

Максим сел, налил себе ухи, отломил пирога и тут увидел Пуховика, который лежал под столом у моих ног.

— Ого, — сказал он с восторгом. — Это кто? Это барс, что ли? Настоящий? Мам, ты видела? А он что, ручной? А можно погладить? Он не кусается?

— Видела, — от плиты сказала Жанна. — Кашу ему ставила, он всю съел.

— Можно, — сказал я. — Он не кусается. Только плед не трогайте, плед у него свой. И если он чихнёт, не пугайтесь, у него вместо чиха снег, так он устроен.

Максим протянул руку под стол. Пуховик понюхал его пальцы и лизнул их.

«…рыбой пахнет… добрый… лесом пахнет…»

Максим гладил барса по голове, улыбаясь до ушей. Даже через стол я чувствовал, что от его куртки тянет хвоей и бензином, а руки у него были в мелких засохших царапинах от еловых веток.

— Вы в посёлке были? — спросил я.

— А, ну да, — Максим кивнул с полным ртом. — Мужиков собирали. Мы сегодня идём. Сегодня точно возьмём, Георгий говорит, он теперь у ручья ходит, там след свежий. Ну, этот, — он махнул ложкой куда-то за окно. — Который у нас с зимы ворует. Он у Тимофеевых двух коз зарезал, на той неделе ещё одну, у Савельевых. Капканы рвёт, ну, не рвёт даже, а прямо выворачивает, вместе с якорем. Я один поставил на тридцать кило, так он его утащил куда-то, я потом цепь нашёл, а капкан нет. Наглый, гад. Будто знает, что ему ничего не будет. Мы ж его…

— Максим, — сказала Жанна.

Максим замолчал на полуслове.

— Гости с дороги, — ровно сказала Жанна. — Ешь.

— Да я ничего, мам, я…

— Ешь.

Максим уткнулся в уху. Жанна долила мне чаю, хотя кружка у меня была полная. Потом спросила у Олеси, не трясло ли на грунтовке. Олеся ответила, что трясло. Разговор пошёл про грунтовку, которую дорожная служба не чинит с весны, и про то, что в этом году мало судака.

Под столом Пуховик положил голову мне на ботинок и не убирал её.

Максим быстро доел, встал, натянул шапку и снял с гвоздя у двери ружьё в брезентовом чехле, которое я до того принимал за удочку.

— Я к мужикам, мам, — сказал он. — К утру буду.

— Иди, — не оборачиваясь от плиты, сказала Жанна.

Дверь за ним хлопнула. Через окно я видел, как он прошёл по двору мимо пустой будки и свернул за калиткой к лесу, в другую сторону от посёлка.

***

К обеду Смолина в любую минуту, не поднимая головы, знала, где в клинике Саня. Саня находился там же, где она.

Первый раз он поймал её у процедурной, с рулеткой в руке.

— Екатерин Андревна, я тут прикинул, — сказал он, заступая ей дорогу. — На втором этаже в большой комнате перегородки. Вы ж в списке писали, сетчатые. Гольдман, пока найдёт, кого послать, пока те приедут, пока замерят, это ж неделя. А я сам могу. У меня кореш на базе, сетку рабицу продаст по себестоимости, профиль я сам нарежу, болгарка есть. За два дня поставлю. Мих приедет, а у нас уже всё стоит.

— Потом, — сказала Смолина и обошла его.

Кувалда, сидевший у Сани в ногах, посмотрел ей вслед и пошёл за Саней, когда Саня пошёл за ней.

Потом Саня возник в ординаторской, когда она села заполнять карту. Он принёс с собой лист, расчерченный от руки на графы.

— Екатерин Андревна, минивэн, — сказал он. — Его ж надо по расписанию. Кто когда берёт, куда едет, сколько бензина. А то Мих вернётся, спросит, а мы не знаем. Я вот табличку сделал, тут дни, тут кто, тут километраж. И на дверь повесить.

— Кто, кроме вас, берёт минивэн? — не отрываясь от карты, спросила Смолина.

Саня посмотрел на табличку.

— Ну, пока никто, — признал он. — Но будут же. Мих сказал, теперь возить будем. Надо ж заранее.

— Потом.

Саня ушёл, но табличку оставил на столе, поверх её карты. Смолина отодвинула её на край. Кувалда, уходя за Саней, обернулся в дверях и посмотрел на неё с укором, которого от бойцового пса ожидать было трудно.

К половине четвёртого Саня появился снова. Смолина как раз вышла из стационара после Шнурка и записывала в лист, что хорь на второй ступени держит ровно.

— Екатерин Андревна, доска, — сказал Саня, будто продолжал прерванный разговор. — В ординаторскую. Белая, маркерная, как в офисах. Слева что надо сделать, посередине что делаем, справа что сделали. Чтоб все видели. Мих приедет, глянет, а там всё уже справа. Он офигеет.

Смолина посмотрела на него поверх листа.

— Александр, вы сегодня работать будете?

— Так я работаю, — удивился Саня. — Я ж для клиники.

— Вы для клиники третий час ходите за мной по коридору. У Ксюши в приёмной двое ждут на прививку, и некому держать кота.

— Щас, — Саня развернулся к приёмной. — Щас подержу. А доску-то можно?

— Потом, — сказала Смолина.

Саня кивнул, отошёл к окну и достал из кармана маленький блокнот, с загнутыми уголками. Он что-то записал, подумал и подчеркнул. Смолина видела страницу наискосок, со своего места. Под заголовком «Для Михи» уже стояли все сегодняшние идеи, и против каждой было записано одно и то же слово: «потом».

Ниже, отдельно, подчёркнутое дважды, было написано: «потом = можно».

Саня закрыл блокнот, сунул его в карман и пошёл держать кота. Кувалда пошёл за ним.

***

После ужина мы вышли на крыльцо. Жанна дала нам два ватника и плед. Мы сели на верхнюю ступеньку, спиной к двери, лицом к озеру. Озеро к вечеру потемнело, и я видел на нём светлую лунную полосу от дальнего мыса.

Шторм пришёл сам и, обнюхав ватник Олеси, свернулся у неё на коленях. За весь вечер он ни разу не искрил. Пуховик лёг у двери, на пороге, на коротком поводке, который я привязал к перилам.

— Ну, — сказала Олеся. — Рассказывай. Про второй этаж.

— Это долго.

— Миш, у нас четыре дня. Рассказывай.

Я рассказал. Гольдман приехал с Ласточкой на справку, а наутро положил передо мной на стол дарственную и между делом сообщил, что над нами пустовал второй этаж, а у него, скажем так, освободился вечер. Я два раза перечитал в ней адрес и свою фамилию в графе «одаряемый». Потом приехал клининг и мыл до одиннадцати, а когда уехал, Феликс занял подоконник и объявил там пост.

— Подожди, — Олеся повернулась ко мне. — Он тебе подарил этаж?

— Подарил.

— Целый этаж. Над клиникой.

— Комнаты, коридор и батареи, — сказал я. — Батареи, кстати, горячие. Я проверял.

Олеся засмеялась. Она смеялась долго, уткнувшись лбом мне в плечо, и Шторм у неё на коленях недовольно поднял голову.

— Он сумасшедший, — сказала она, отсмеявшись. — Давид Маркович. Он же сумасшедший, Миш. Кто дарит этаж за справку?

— Он сказал, что это не за справку. Он сказал, что над нами второй этаж пустовал, хозяина никто не помнил, а он решил одно маленькое дело, которое давно собирался решить.

— Маленькое дело, — Олеся вытерла глаза. — Боже. И ремонт тоже он?

— Ремонт тоже он. Смолина ему уже три списка написала.

— И ты подписал?

— Вчера вечером. Ручкой Любови Степановны, с помпоном.

Олеся перестала смеяться. Она смотрела на меня сбоку, и я видел, как у неё меняется лицо.

— Вчера вечером, — повторила она. — Ты вчера вечером пришёл домой и сказал мне «потом расскажу, это долго».

— Олесь…

— И Смолина знала. И Гольдман, понятно. И Феликс, — она загибала пальцы. — И Любовь Степановна, потому что ручка её. И клининг, Миш. Клининг знал раньше меня.

— Клининг не знал про дарственную.

— Клининг мыл этаж, который тебе подарили, — сказала Олеся. — Вот и вся разница.

Я помолчал. Возразить было нечего, и я это понимал. Я месяц приходил домой и рассказывал ей про чужие Ядра и хоря в туалете, а про то, что у меня теперь есть этаж, не нашёл времени сказать.

— Я не хотел, — сказал я, — чтобы ты спросила, откуда у Гольдмана мои паспортные данные.

— А откуда у Гольдмана твои паспортные данные?

— Не знаю. Он сказал, что они нашлись.

Олеся помолчала, глядя на озеро.

— Ты мог бы так и сказать, — вздохнула она. — Это я бы поняла. Я бы даже, может быть, не спросила про паспорт. А «потом расскажу» я не люблю, Миш. Ты знаешь.

— Знаю.

— Тогда больше так не делай.

— Не буду.

Она положила голову мне на плечо, уже по-другому. Шторм у неё на коленях снова закрыл глаза.

— Целый этаж, — через минуту сказала Олеся. — А нам с тобой кухня шесть метров.

— Там будут жить старики из отлова.

— Я знаю, — сказала она. — Я просто считаю.

Без пяти девять я встал и пошёл звонить Смолиной. Сигнала на крыльце не было, в доме тоже. Я обошёл крыльцо и угол дома, пока не поймал одну полоску у самой калитки, держа телефон над головой. Там я и набрал.

Смолина взяла трубку после второго гудка.

— Михаил Алексеевич.

— Добрый вечер, Екатерина Андреевна. Как вы там?

— Всё в порядке, — сказала Смолина.

Голос у неё был ровный, как всегда, но она сказала это слишком быстро. Смолина отвечает на вопросы с паузой, даже на самые простые. Я ни разу не слышал, чтобы она ответила, не подумав.

— Шнурок?

— Держит вторую ступень.

— Второй этаж?

— Ветшев кормит по листу. Все ровно.

— А… — начал я.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина, — у вас отпуск. Звонок принят. Завтра в это же время.

— Екатерина Андреевна, у вас точно всё…

В трубке щёлкнуло, связь пропала. Я посмотрел на экран. Полоска исчезла, и сколько я ни поднимал телефон, она не возвращалась.

Я вернулся на крыльцо. Олеся снизу смотрела на меня.

— Что?

— Говорит, всё в порядке.

— А на самом деле?

— Не знаю, — сказал я. — Говорит слишком быстро.

Пуховик за весь вечер так и не ушёл с порога. Он лежал головой к перилам, мордой к лесу, и когда Олеся позвала его в дом, только дёрнул ухом и остался лежать.

***

Смена кончилась в восемь. Ксюша ушла в половине девятого, вбив в таблицу все двенадцать записей из тетрадки и ещё одну, которую Любовь Степановна, уходя, продиктовала ей с порога. Любовь Степановна ушла сразу после этого, оставив на стойке завёрнутую в фольгу ватрушку для Петровича. Саня увёл Кувалду в минивэн и, судя по звуку, крутил там радио.

Денисов не ушёл.

Он вошёл в ординаторскую с двумя кружками кофе, когда Смолина садилась за журнал, и одну поставил перед ней.

— Я подумал, вы… — начал он и сбился. — Ну, первый день. Старшей. Я подумал, может, помочь. С журналом.

— Спасибо, Кирилл, — сказала Смолина и подвинула к себе кружку. — Я справлюсь.

— Да, конечно, — согласился Денисов и сел напротив.

Они за сорок минут разобрали журнал. Денисов нашёл два расхождения в дозах у стариков, оба на одну десятую и в пользу зверей, а пальцем показал их Смолиной, не дотрагиваясь до страницы. Смолина оба исправила.

Следом они сверили карантинный лист и лист кормёжки, который Ветшев прислал вниз с Саней, исписанный его мелким почерком до самого края.

Когда с журналом закончили, Денисов допил кофе и посмотрел в кружку.

— Ну вот, — сказал он. — Вот и всё.

— Вот и всё, — согласилась Смолина. — Идите домой, Кирилл. Я справлюсь.

— Да, — сказал Денисов. — Конечно.

Он не встал. Он взял со стола Санину табличку про минивэн, которую днем Смолина отодвинула на край, и стал её внимательно читать, по графам. Граф там было много, а заполненных ни одной. Смолина смотрела на него через стол. Денисов дочитал табличку и перевернул её на другую сторону. Другая сторона была пустая.

Наверху скрипнула половица, потом ещё одна. Ветшев ходил по второму этажу от клетки к клетке. По скрипу Смолина могла сказать, где он сейчас, у батареи или у третьей комнаты. Он кормил по своему листу, по часам, и вниз спускался только за водой. Тогда же он заглянул в ординаторскую и, увидев Денисова с табличкой и две кружки на столе, кивнул и ничего не сказав, ушёл.

— Кирилл, — сказала Смолина.

— Да? — Денисов поднял голову.

В девять у неё зазвонил телефон. Смолина посмотрела на экран, на Денисова, который замер над табличкой, и взяла трубку быстрее, чем собиралась.

— Михаил Алексеевич.

Денисов сделал вид, что читает пустую сторону таблички. Смолина слушала, отвечала, глядя в стол, и разговор оборвался сам, на полуслове Покровского: связь у него там рвалась. Она положила телефон экраном вниз.

— Ещё кофе? — вставая спросил Денисов.

Смолина посмотрела на свою кружку. Кружка была пустая.

— Ещё кофе, — кивнула она.

***

Пуховика я завёл в дом в начале одиннадцатого, почти волоком. Он упёрся на пороге всеми четырьмя лапами и пошёл, только когда я отвязал поводок от перил и сам встал в дверях, загородив ему крыльцо. Наверху он лёг у нашей двери, поперёк, мордой к лестнице, и не стал жевать плед, хотя плед был тут же, под ним. Без пледа в зубах перед сном я видел его считанные разы, и всякий раз у него была температура.

Я сел на пол рядом с ним и приложил ладонь к его боку. Ядро шло ровно, сильно, в моём ритме, без единого лишнего удара. Температуры не было.

«…там… ходят… не спи…»

— Кто ходит? — спросил я вполголоса.

Пуховик не ответил. Он смотрел на лестницу и коротко и часто, принюхиваясь дышал носом.

Олеся вышла из ванной в футболке, с мокрыми волосами, увидела нас на полу и остановилась.

— Миш, ты чего?

— Ничего. Он не хочет спать.

— Он после дороги, — Олеся присела рядом и почесала барса за ухом. — Перевозбудился. Шторм тоже весь вечер какой-то… Ложись, а? Ты обещал спать.

— Какой? — спросил я, не убирая ладони с его бока. — Искрил?

— Нет, — Олеся оглянулась на дверь. — В том и дело, что ни разу. Час у меня на коленях пролежал и ни разу.

— А этот плед не жуёт, — сказал я.

Первый выстрел я услышал, уже стоя у кровати. Он был далёкий, глухой, со стороны леса, и через миг из-за озера вернулось эхо. Через пару секунд ударил второй, ближе. Потом стало тихо, а через полминуты ударил третий, совсем близко, за баней.

Пуховик вскочил.

Без единого звука он кинулся вниз по лестнице, к входной двери. Я успел перехватить его за ошейник на третьей ступеньке, двумя руками. Барса я держал всем весом, упираясь ногой в перила, но он протащил меня ещё на две ступеньки. Только там я его остановил. Под ладонями у меня ходили мышцы, и от загривка шёл холод, как от открытой морозилки.

«…там… там… пусти… надо туда…»

— Нельзя, — сказал я. — Пуховик, нельзя. Стоять.

Внизу открылась дверь из кухни. Жанна вышла в сени, в ночной рубашке и в той же вязаной кофте сверху, прошла мимо нас к входной двери и задвинула засов. Засов был железный, толстый, и входил в скобу с усилием. Она задвинула его до конца и только тогда обернулась.

— Не выходите, — сказала она. — До утра никто не выходит. Держите его.

— Что там? — спросил я.

— Мужики, — сказала Жанна. — Облава. Держите его, Миша. Крепко держите.

Она посмотрела на Пуховика, который рвался у меня из рук к засову, и я увидел, что она смотрит на него с жалостью, но без удивления. Она ждала, что он будет рваться.

Теперь я понимал, зачем нужен был поводок. Белый барс, выскочивший ночью в лес, где мужики с ружьями ищут зверя и стреляют на звук, до утра бы не дожил.

Наверху Олеся позвала Шторма. Шторм не откликнулся. Я оглянулся. Олеся стояла на коленях у кровати, заглядывая под неё, а из-под кровати по полу пробегали голубые искры, короткие и частые, одна за другой.

— Он под кроватью, — сказала она. — Весь искрит. Миш, он так никогда… Шторм, маленький, иди сюда.

Шторм не вышел. Олеся легла на пол, на половик, головой к кровати, и протянула под неё руку. Шторм бил её искрой по пальцам, она шипела, но руку не убирала.

— Сиди с ним, — сказал я. — Я держу этого.

— Держи, — сказала Олеся с пола.

Я сел на ступеньку и обхватил Пуховика обеими руками за шею. Барс рвался ещё минуты три, с каждой минутой слабее. Потом он сел, прижавшись ко мне боком, и сидел так, не сводя глаз с засова.

Выстрелы больше не повторялись. Жанна стояла у двери, положив руку на засов, и тоже слушала.

***

Около полуночи Ветшев спустился вниз за кипятком. Чайник на втором этаже Гольдман ещё не купил, это стояло в третьем списке Смолиной, пунктом после вентиляции.

В клинике было темно. Свет горел только в ординаторской, где спала Смолина, положив голову на руки, на раскрытый журнал, рядом с двумя пустыми кружками. Денисов ушёл в одиннадцать. Ветшев видел из окна, как он постоял у крыльца, посмотрел на светлое окно ординаторской и оглянувшись два раза пошёл к остановке. Дверь стационара была закрыта. Днём она стояла открытой, Феликс сидел тогда на насесте у окна, отвернувшись от Ветшева. Теперь из-под двери шла полоска слабого синего света, от дежурной лампы, и за дверью разговаривали.

Ветшев остановился с чайником в руке.

— …повестка вторая, — скрипел за дверью голос, который Ветшев столько ночей слушал в зале, пока не накрывал клетку. — Вопрос о порядке действий на время отсутствия командования. Командование отбыло на Ладогу. Срок отсутствия четыре дня. Связь раз в сутки, вечером, через Скальпель. Вопросы?

— А пирожки? — спросил второй голос, торопливый, с присвистом. — Пирожки на время отсутствия как? По норме или по обстановке?

— Пирожки не входят в повестку.

— Всё входит в повестку, если подумать, — возразил торопливый голос. — Я вот подумал.

— Отклоняется. Нюша, ты записываешь?

— Записываю, — сказал третий голос, тонкий и серьёзный. — А как писать, «командование» или «Михаил Алексеевич»?

— «Командование». Конспирация. Дальше. Операция начинается завтра, после закрытия. Исполнители известны. Порядок известен. Главное условие, — голос сделал паузу, — всё проводится, пока не заметит Скальпель. Скальпель замечает всё. Поэтому проводится быстро.

— А если заметит?

— Тогда, товарищи, мы скажем, что это было радио.

За дверью кто-то пискнул, похоже, летучая мышь, и кто-то другой зашуршал, будто устраиваясь поудобнее.

Ветшев постоял ещё немного. Можно было открыть дверь или постучать, сказать «сыч, я всё слышал» и посмотреть, что из этого выйдет. Он подумал, что днём Феликс на него не смотрел, а сейчас сидит за дверью и проводит совещание по повестке, и что это, в общем, хороший знак. В зале сыч только орал по ночам, а этот был сытый и при деле.

Он подумал ещё, что это не его дело. Его дело было наверху, со стариками и зверями из зала. Ещё был Шнурок внизу, про которого его сегодня расспрашивала Смолина. Сыча ему никто не поручал. Сыч числился за доктором.

Ветшев налил в чайник кипятка из кулера в коридоре, прошёл мимо двери стационара на цыпочках, насколько это у него получалось в старых ботинках, и поднялся к себе на второй этаж. За его спиной голос за дверью объявил, что совещание переходит к вопросу о пирожках, раз уж от него всё равно не отстанут.

Ветшев вошёл в свою комнату в конце коридора и закрыл за собой дверь.

***

Спать никто не лёг. Олеся так и осталась наверху на полу, просунув руку под кровать. Через полчаса Шторм перестал искрить и подвинулся к её ладони. Я спустился на кухню вместе с Пуховиком. Барс шёл за мной на коротком поводке и всё время оглядывался на засов.

Жанна сидела у окна, на табуретке, и не зажигала верхний свет. На подоконнике перед ней стояла керосиновая лампа, прикрученная почти до нуля, так что огонёк в ней был с ноготь. Окно выходило во двор и на калитку, за калиткой начинался лес.

— Чаю? — не оборачиваясь, спросила она.

— Если можно.

Налив мне из тёплого чайника с края плиты, она снова села к окну. Я сел к столу. Пуховик лёг у моих ног, головой на лапах, и смотрел на дверь.

Руки у Жанны лежали на коленях, одна на другой. Правая время от времени сжимала левую. Сидела она прямо, не прислоняясь к стене, и дышала чуть чаще обычного.

За калиткой мелькнул свет. Потом ещё один, правее. Двое шли вдоль забора от леса к посёлку, быстро, с фонарями, и лучи у них прыгали по стволам и по земле. Они прошли мимо калитки и исчезли за углом бани. Жанна проводила их взглядом и не шевельнулась.

— Ваши? — спросил я.

— Тимофеевы, — сказала она. — Старший с младшим.

Где-то далеко, за лесом, залаяли собаки, две или три, взахлёб, потом одна завизжала, и весь лай сразу оборвался. Пуховик поднял голову. Я положил ему руку на загривок и почувствовал под пальцами холод.

«…собачки… кричали… замолчали…»

Я гладил его, пока не ушел холод.

Через четверть часа фонари прошли мимо забора ещё раз, теперь в обратную сторону, к лесу. Их было уже три. Один из них остановился у калитки и посветил во двор, на окно, и я увидел, как Жанна прикрыла ладонью лампу. Фонарь постоял и ушёл дальше.

— Жанна, — сказал я. — Это часто у вас так?

Она убрала ладонь с лампы и долго смотрела в окно, туда, куда ушёл фонарь.

— С зимы третий раз, — сказала она. — В феврале ходили, в мае ходили. Теперь вот.

— И что, никого?

— Никого, — сказала Жанна. — Ни разу. Коз вот только всё меньше. У Тимофеевых было пять, теперь три.

Она помолчала и добавила, глядя на будку за окном:

— Я Буяна этой весной в дом не забрала. На цепи оставила. Думала, ничего, собака большая.

Я посмотрел на будку и на цепь у входа, рыжую от ржавчины, и ничего не стал спрашивать.

Жанна встала и, подкрутив лампу, налила мне свежего чаю, хотя я ещё не допил. На часах над плитой было без пяти двенадцать.

Во дворе хлопнула калитка.

***

Жанна отодвинула засов только после того, как с крыльца постучали два раза и Максим сказал из-за двери: «Мам, это мы». Она открыла, и из темноты на меня потянуло холодом, мокрой хвоей и порохом.

Их было трое. Первым вошёл Максим, без шапки, с ружьём в руке, рыжий и мокрый до колен, а за ним мужик лет тридцати пяти, белобрысый, в оранжевой охотничьей жилетке поверх ватника, с фонарём, который он так и не выключил. Третий остался на крыльце, в дверях, и в сени заходить не стал.

Я вышел за Жанной на крыльцо. Пуховик пошёл со мной, у самой ноги, на коротком поводке, и я намотал его на руку.

Третьему было лет шестьдесят. Невысокий и широкий, в брезентовом плаще до колен, он держал двустволку переломленной на сгибе локтя. Седую щетину он не брил, похоже, с позавчера. Левый рукав плаща был у него разорван от локтя до плеча, под ним виднелся свитер, тоже разорванный. Кожу под свитером не задело. Я посмотрел на края дыры. Ткань была размочалена, с вытянутыми нитками, и шла тремя полосами.

— Георгий Иваныч, — сказала Жанна. — Заходите, чаю налью.

— Не надо, — сказал Георгий. — Спать пойдём.

Он коротко посмотрел на меня, сверху вниз, потом на Пуховика. На Пуховике его взгляд задержался.

— Это чей?

— Мой, — сказал я. — Мы у Жанны отдыхаем. Из города.

— Из города, — повторил Георгий тем же тоном, каким продавщица в посёлке повторила «барсу». — С барсом. Сюда.

— С барсом, — сказал я. — На поводке. Он домашний, в лес не пойдёт. Я его весь вечер за ошейник держал.

— Держите на поводке, — сказал Георгий. — Крепче держите.

Белобрысый в жилетке выключил фонарь и прислонился к косяку.

— Георгий Иваныч, может, правда чаю…

— Сказал, спать.

Максим молчал. Он стоял в сенях, держа ружьё стволом вниз, и смотрел в пол. Я видел, что у него мелко трясутся руки, как после долгой ходьбы на холоде или после чего-то похуже.

— Поймали? — спросил я.

Георгий сплюнул с крыльца в темноту.

— Ушёл, гад, — сказал он. — В третий раз ушёл. Я его видел, как вас вижу, шагов с двадцати. Два раза в него попал, точно попал. А он ушёл.

Пуховик у моей ноги прижал уши и посмотрел в темноту за калиткой, туда, куда сплюнул Георгий. Шерсть у него на загривке поднялась, и я почувствовал холод сквозь поводок.

«…оттуда… пахнет… большой…»

Я посмотрел на три полосы размочаленной ткани у Георгия на рукаве и на двустволку и подумал, что после двух попаданий зверь, которого я знаю, не уходит в лес своим ходом. Он ложится. Если не ложится, значит, я этого зверя не знаю.

— Георгий Иваныч, — сказал я. — Расскажите подробнее, что за зверь там у вас?