Глава 9

Георгий посмотрел на меня из-под бровей и переложил на другой локоть двустволку.

— Вам зачем? — буркнул он.

— Я фамтех, — сказал я. — Мне интересен любой зверь, который после двух попаданий уходит в лес на своих ногах. Я таких ещё не встречал, а я их, поверьте, повидал.

Белобрысый у косяка хмыкнул, но фонарь включать не стал. Георгий помолчал, глядя за калитку, потом всё-таки опустил приклад на ступеньку и упёрся в него ладонью.

— Низкий, — буркнул он. — Вот такой, — он показал рукой у колена, подумал и поднял её повыше. — Широкий, как пень. Сам чёрный, а сверху по спине седое, полосой, от башки до хвоста. Морда тупая, уши мелкие, их и не видно. Собаку он вообще не боится, понимаете? Собака на него, а он на неё. В феврале на Тимофеевского кобеля пошёл, так кобель сам удрал, а кобель у них на медведя ходил.

— Он на людей кидается?

— Первым кидается, — Георгий тронул разорванный рукав. — Я шёл с фонарём, он из-под ёлки вышел и пошёл на меня. Не убегал, шёл. Я ему в бок, он только присел, и опять на меня. Второй раз в бок, он рукав мне ободрал и ушёл в ручей. Тимофеевы его чёртом зовут, — он сплюнул ещё раз. — Я сперва смеялся.

— А сейчас?

Георгий не ответил. Он поднял двустволку, взял её на сгиб локтя и посмотрел на Пуховика, который сидел у моей ноги, прижав уши, и не сводил глаз с темноты.

— В полдень пойдём, — через плечо он бросил Жанне. — С собаками, по крови. Кровь была, я сам видел, по снегу бы её сразу видно было, а тут по траве в темноте не разберёшь. К полудню он уже лежать будет. Найдём и добьём.

— Если доживёт, — хмыкнул белобрысый.

— Доживёт, — отрезал Георгий. — Такой доживёт.

Он коротко кивнул Жанне, одним подбородком, и не оглядываясь пошёл по тропинке к калитке. Белобрысый отлип от косяка, включил свой фонарь и, догнав его, посветил под ноги им обоим. Свет от фонаря долго качался между валунами, а потом свернул за угол забора и пропал.

Жанна закрыла дверь и задвинула засов. Руку с засова она убрала не сразу.

— Чаю, — не спрашивая, решила она и пошла на кухню.

На кухне горела керосиновая лампа, хотя под потолком висела нормальная лампочка.

Жанна поставила на плиту чайник и с полки достала три чашки, а потом, подумав, ещё одну, с отбитой ручкой. Максим сел на табуретку у двери, ружьё в чехле поставил между колен и обеими руками сжал ствол. Руки у него больше не тряслись, только пальцы на чехле побелели.

Я сел у окна. Пуховик лёг у моих ног и положил голову на пол, мордой к двери, хотя за ужином клал её мне на ботинок.

— Барсук это, — заговорил Максим, глядя в чашку, которую перед ним поставила мать. — Только барсук с собаку. Я в мае у ручья видел, где выворотень, под ёлкой. Там ёлку ветром повалило, корни задрало, и под ними нора. Я туда заглядывал, оттуда пахнет, как из погреба, где картошка сгнила. И капкан там лежал, мой, тот самый, без цепи, весь в земле, он его туда приволок, понимаете? Я ещё подумал, зачем ему капкан, он что, его…

— Максим, — сказала Жанна.

Максим замолчал и стал пить чай.

Я посмотрел на Жанну. Она сидела у плиты, спиной ко мне, глядя, как закипает второй чайник, хотя первый ещё не остыл. Плечи у неё были опущены, а полотенце она мяла в руках так, что оно скрутилось в жгут.

Барсук, который весит как собака, кидается на людей первым и не ложится после двух пуль, в мою картину мира не помещался. Барсуки в наших лесах водились, и я их хорошо знал, по прошлым пациентам и по учебникам: зверь осторожный, ночной, от собак уходит в нору и там отбивается. На человека с фонарём он не пойдёт, даже раненый. Полоса у барсука тоже есть, только белая и по морде, а не по хребту.

Это был не барсук. И раз он не ложился, у него было Ядро.

После двух попаданий зверя на ногах держит Ядро. Оно гонит силу в мышцы и пока может, пережимает рваные сосуды. Зверь в это время не чувствует, что ранен. Если пули сидят неглубоко, Ядро держит часов десять, двенадцать. Дальше оно перегревается. Вариантов у него тогда два: сорваться и погаснуть или сорваться и, пока гаснет, кидаться на всё, что движется. Облава с собаками в полдень его застанет как раз таким. Первые собаки, полезшие в нору, останутся калеками. Его добьют только после этого.

Выстрелы были часа полтора назад. До полудня оставалось ещё двенадцать часов, и Ядро могло до него не дотянуть.

Ладно, Покровский. Ты на Ладоге в отпуске, у тебя Олеся наверху и озеро под окном, а в лесу местные мужики разбираются со своим зверем. Тебя туда никто не звал.

Я допил чай. Он был крепкий, с какой-то травой, которую я не узнал, и горьковатый.

— Жанна, — я отставил чашку. — А у вас здесь кто-нибудь такого зверя держал? Может, у дачников?

Жанна обернулась. Она смотрела на меня долго, потом на сына, потом снова на меня.

— Спать пора, — отрезала она. — Поздно уже. Чашку оставьте, я помою.

Сверху скрипнула половица, и я услышал, как Олеся спускается до середины лестницы. Дальше она не пошла.

— Миш, — позвала она из темноты. — Ты где там? Первый час. У тебя, между прочим, отпуск, ты помнишь? Ты его у Смолиной сам выпрашивал.

— Помню, — сказал я. — Иду.

— Пуховика веди. Он без тебя наверх не пойдёт, я уже пробовала.

Пуховик поднял голову, посмотрел на лестницу и снова положил морду на пол, к двери. Рядом лежал его сухой и нетронутый плед.

«…там… больно ему… большому…»

Я подобрал плед, намотал поводок на руку и встал. Пуховик поднялся за мной нехотя, оглядываясь на засов.

Поднимаясь по лестнице, я думал про полдень. Олесе про полдень ничего не сказал.

***

Без четверти восемь Смолина вышла на крыльцо клиники и нашла там Саню.

Саня сидел на ступеньке, рядом с ним сидел Кувалда, а между ними лежала связка оцинкованных профилей, перетянутая скотчем. Сверху на профилях стоял чемоданчик с перфоратором, новый, ещё с магазинной биркой на ручке. Минивэн был припаркован у самого крыльца, с открытой боковой дверью, и из него торчал второй конец связки.

— Екатерин Андревна! — Саня вскочил. — Доброе утро! Я вас жду. Вы не думайте, я не с ночи, я в семь приехал. Ну, в полседьмого.

— Что это, Александр?

— Перегородки, — Саня обеими руками показал на профили. — Ну, то есть пока профиль. Сетку кореш к обеду подвезёт, рабицу, я с ним договорился, по себестоимости. А профиль я сам взял, на свои, вот чек, — он вынул из кармана блокнот с загнутыми уголками, раскрыл его и показал ей чек, приколотый к странице скрепкой. — Мих приедет, а у нас на втором этаже уже всё стоит, по вашему списку, сетчатые. Вы ж сами писали.

Смолина посмотрела на чек, потом на страницу под ним. Страница была та самая, вчерашняя: «Для Михи», столбик идей, против каждой слово «потом» и ниже, подчёркнутое дважды, «потом = можно». Сегодня к столбику добавилась новая строчка: «перегородки — делаю».

— Александр, — вздохнула она. — «Потом» значит «потом».

— Ну так вот оно и потом, — удивился Саня. — Вчера же было «потом». А сегодня уже сегодня.

Смолина подумала, что спорить с этим можно долго и без толку. Логика у Сани была своя, но замкнутая, и вход в неё она за вчерашний день так и не нашла.

— Сверлить нельзя, — отрезала она. — Второй этаж подарен Михаилу Алексеевичу, ремонт делает Давид Маркович. Пока Давид Маркович не согласует, кто, где и что сверлит, никто ничего не сверлит. Там старики на карантине, Ветшев их кормит по часам, а вы им над ухом перфоратором.

— Понял, — Саня закивал. — Не сверлю. Я только померить. Мерить же можно? Рулеткой. Она не шумит.

— Мерить можно, — уронила Смолина.

Саня подхватил чемоданчик и связку и потащил всё это к двери на второй этаж. Кувалда пошёл за ним, потом вернулся, обнюхал туфлю Смолиной и снова пошёл за Саней.

День шёл своим чередом. К обеду Смолина знала о Сане больше, чем хотела.

Табличка про минивэн, которую вчера она отодвинула на край стола, лежала теперь на стойке в приёмной, придавленная степлером. Все графы в ней были заполнены Саниным круглым почерком на неделю вперёд. В графе «кто» стояло «Саня + Кувалда» семь раз подряд, в графе «куда», «по делу», а в графе «километраж» везде было написано «сколько надо». Ксюша, увидев, как Смолина её читает, сделала вид, что ищет в компьютере карту.

— Ксения, это вы положили?

— Он сам, — быстро сказала Ксюша. — Он сказал, вы разрешили. Он сказал, вы сказали «потом», а он посмотрел в блокнот, и там написано, что можно. Я ему говорила, Екатерина Андреевна, я говорила, что степлером нельзя, он стойку поцарапает, а он сказал, что степлер тяжёлый и никуда не улетит, и ушёл наверх. Я не трогала, честное слово, я думала, вы сами посмотрите и уберёте.

Любовь Степановна, проходя мимо с ведром, заглянула в табличку через плечо Смолиной.

— Шо он там, уже и машину себе расписал? — спросила она. — Та пусть катается, Екатерина Андреевна, лишь бы стенки не долбил. У меня наверху только вчера пол помыли.

— Долбить не будет, — не поднимая глаз от таблички, уронила Смолина. — Я ему список напишу.

— Та он ваш список на стенку и приколотит, — Любовь Степановна поудобнее перехватила ведро и пошла дальше.

К двум часам Смолина сама поднялась на второй этаж.

У окна в большой комнате, в закрытом чемоданчике стоял перфоратор. Профили лежали вдоль стены, на полу мелом были расчерчены прямоугольники, от стены до стены, с цифрами в сантиметрах. Сани не было. Ветшев сидел на табуретке у клеток стариков и разводил в кружке кипятком какой-то порошок. На подоконнике у него стояло пять кружек, ни одной чистой. Электрического чайника в комнате не было. Кипяток он носил снизу в старом эмалированном чайнике, из кулера в коридоре. Этот чайник стоял тут же, у его ног, с отбитой эмалью на носике.

— Илья, перфоратор кто включал?

— Никто, — не поднимая головы, сказал Ветшев. — Мерил и ушёл.

— Давно?

— С полчаса. Сказал, сетку ждёт.

Он долил в кружку кипятка, размешал ложкой и протянул кружку через прутья старому лису, который понюхал её и стал пить. Смолина постояла ещё немного. Разметка на полу была ровная, по линейке, и цифры стояли аккуратные, крупные. Делать Саня, судя по всему, умел.

— Илья, ночью здесь было тихо?

— Старики спали, — Ветшев взял следующую кружку. — Я тоже.

Ответ был ровный, ничего в нём не было, и Смолина поймала себя на том, что ей это не нравится. Ветшев отвечал ей так всегда, коротко, но вчера он ещё смотрел, когда отвечал.

Внизу, в стационаре, было тише обычного. Звери сидели по местам, никто не возился. Нюша, увидев в дверях Смолину, целиком спряталась за поилку, хотя поилка была меньше Нюши в разы. Феликс на своём насесте поднял голову и наклонил её набок.

— Екатерина Андреевна, — проскрипел он, — доброе утро. Рад видеть вас в добром здравии. Как вам спалось?

— Уже два часа дня, — поправила Смолина.

— Тогда добрый день, — согласился Феликс. — Это поправимо.

За всё время, сколько Смолина работала в клинике, Феликс ни разу не спросил её, как ей спалось. Разговаривал он с ней редко, а по имени вовсе не называл, и Смолина подозревала, что за глаза у неё есть прозвище.

Смолина записала в лист, что звери в стационаре спокойны, аппетит в норме, и посмотрела на Нюшу ещё раз. Свинка смотрела на неё из-за поилки одним глазом и не моргала.

В четыре в ординаторскую заглянул Денисов. Он держал в руках две кружки кофе, одну поставил перед ней и сел напротив, на край стула.

— Я подумал, — начал он и глядя на ее лист, замолчал. — Вы четвёртый список пишете?

— Пятый, — уронила Смолина. — Четвёртый для Давида Марковича, это для Александра. Что можно, что нельзя, когда.

— Он же не прочитает.

— Прочитает. Я отдам ему лично и попрошу расписаться.

Денисов улыбнулся и тут же, глядя в кружку, перестал.

— Екатерина Андреевна, я вечером мог бы остаться, — не поднимая глаз, пробормотал он. — С журналом. Вчера ведь хорошо вышло, мы за сорок минут всё сверили. А сегодня Саня, и второй этаж, и вы с утра на ногах. Я не к тому, что вы не справитесь. Вы справитесь. Я просто подумал, что вдвоём быстрее, а мне всё равно домой торопиться незачем.

Смолина отложила ручку. Она собиралась сказать «спасибо, Кирилл, я справлюсь», как вчера, и уже открыла рот.

— Оставайтесь, — сказала она. — После закрытия.

Денисов поднял на неё взгляд, кивнул и, вставая, задел стул коленом.

***

Утром Олеся объявила программу отпуска.

За завтраком, на кухне у Жанны, намазывая сметаной блин и загибая пальцы свободной руки. Программа была короткая. С утра прогулка к озеру по берегу, до мыса, который мы видели вчера с крыльца, и обратно к обеду, на уху, которую обещала Жанна. После обеда сон, а вечером опять крыльцо и плед.

— Никаких зверей, — закончила Олеся. — Кроме своих. Своих можно гладить, кормить и чесать за ухом. Чужих мы обходим, даже если они машут хвостом и просятся на ручки. Даже если у них лапа, Миш. Особенно если у них лапа.

— А если у них хвост? — спросил я.

— Хвост тоже обходим.

Шторм сидел у неё на коленях и аккуратно ел из ладони творог, по крупинке. Пуховик лежал под столом у моих ног и плед, который я спустил ему с лестницы, опять не жевал. Он лежал на нём мордой к двери, как вчера, только теперь уши у него стояли торчком и поворачивались на каждый звук со двора.

Жанна у плиты молчала. Максима за столом не было, его куртка на гвозде у двери тоже исчезла, а вместе с ней ружьё в брезентовом чехле.

— А Максим где? — спросил я. — С утра не видел.

— У Георгия, — Жанна, не оборачиваясь, подлила мне чаю. — Собак собирают. Пейте, остынет.

— Ты не выспался, — Олеся разглядывала меня через стол.

— Выспался.

— Ты ворочался до трёх. Я видела.

— Ты же спала.

— Я спала, но чувствовала, — Олеся отправила в рот последний кусок блина. — Это женское. Всё, допивай, и идём. Пока солнце.

Я допил чай и поднялся наверх за курткой. Ещё вечером, пока Олеся мылась, я перенёс из багажника в комнату сумку, который всегда носил на случай выезда. В рюкзаке лежала полевая аптечка с зажимами в стерильной укладке и шовным материалом, а в боковом кармане налобный фонарь. Сверху я положил две бутылки воды и бутерброды, которые Жанна завернула нам в бумагу. Бутерброды легли поверх укладки ровно, и молния застегнулась.

Олеся ждала меня у калитки. Шторм ехал у неё в сумке через плечо, высунув наружу голову и передние лапы. Олеся специально для поездки, купила мягкую сумку, с окошком из сетки сбоку, но окошко Шторма не устроило, и он с первого же дня ездил торчком.

— Это что? — Олеся кивнула на рюкзак.

— Вода, — сказал я. — Бутерброды. Жанна завернула, там с сыром и с чем-то ещё, я не смотрел.

Это была правда, процентов на десять по объёму. Олеся кивнула и пошла вперёд.

К озеру от дома Жанны вела тропинка между валунами, прямо вниз, но я сказал, что хочу посмотреть посёлок, и мы пошли в обход, по грунтовке. Олеся не возражала. Посёлок был маленький, в одну улицу и два переулка, дома стояли за глухими заборами, по большей части крашенными в зелёное. Пуховик морщился от печного дыма и от навоза. Я слышал, как где-то в огороде орал петух, судя по голосу, давно и без всякой надежды.

По козам я узнал двор Тимофеевых. За низким забором из сетки ходили три козы, две белые и одна пегая, а с ними два козлёнка, совсем маленькие, на тонких ногах.

Сарай в глубине двора был заперт на висячий замок. На его двери висела подкова. Во дворе никого не было. Из-за сарая, из вольера, басом лаяла собака, в пространство, по долгу службы.

Я замедлил шаг.

Сетка на заборе в одном месте была внизу порвана и неумело связана проволокой, в три узла. Проволока была новая, блестящая. Земля под заплатой была взрыхлена, и с той стороны, во дворе, на ней лежали клочья белой шерсти.

— Ой, какие, — Олеся присела у забора. — Миш, смотри, маленькие. Это же козлята? Они на ножках еле стоят.

Козлята подошли к сетке и стали её нюхать. Один попробовал жевать Олесин рукав через ячейку. Шторм в сумке выгнул спину, прижал уши и зашипел на них так, что у него засветились кончики усов. Олеся засмеялась и отодвинула сумку подальше от забора.

— Ну ты чего? Это коза. Коза маленькая. Она тебя не съест.

Пуховик на поводке обнюхал заплату на сетке и землю под ней. Он сморщил нос, фыркнул, сделал шаг назад и сел, отвернувшись от забора. Шерсть у него на загривке встала дыбом и тут же улеглась.

«…плохо пахнет… много их… злые…»

Я посмотрел на землю под заплатой ещё раз и запомнил, как она взрыхлена. Потом наклонился к Пуховику, как будто поправить ошейник, и положил ладонь ему на загривок.

— Ищи большого, — прошептал я ему в ухо. — Вчерашнего. Который пахнет из-за калитки.

Я толкнул к нему через ладонь вчерашнюю тревогу, ту самую, с которой он рвался к засову. Пуховик повернул ко мне голову, понюхал мою руку и встал.

«…большой… там… знаю…»

Олеся выпрямилась и отряхнула колени.

— Всё, пошли. К озеру налево?

— Налево, — согласился я. — Только Пуховику, кажется, приспичило. Пусть разомнётся.

Пуховик уже тянул поводок мимо поворота к озеру, прямо по переулку, к последним дворам и к лесу. Шёл он ровно, опустив голову к самой траве. Олеся пожала плечами и пошла за ним, рассказывая Шторму в сумке про козлят.

Переулок кончился у колодца. За колодцем начиналось поле с некошеной травой, а за полем стоял лес. В лес уходила натоптанная тропинка, широкая, с колеями от велосипеда.

Пуховик вошёл на неё первым.

В лесу было сыро и тихо. Тропинка шла через осинник, потом через ельник, полого вниз. Минут через двадцать она раздвоилась у большого замшелого камня. Правая её ветка, натоптанная, с велосипедной колеёй, сворачивала к просвету между деревьями. Сквозь него я видел воду. Левая уходила в ельник, узкая, заросшая черничником, и через десять шагов терялась среди стволов.

Олеся, не останавливаясь, свернула направо.

Пуховик упёрся всеми четырьмя лапами и встал. Поводок натянулся, я остановился вместе с ним, и Олеся, сделав ещё шаг, обернулась.

— Миш, нам туда, — она показала на просвет. — Вон же озеро. Видно уже.

— Видно, — согласился я.

Пуховик потянул влево. Он тянул ровно и сильно, всем весом, опустив голову к черничнику, и я, чтобы не упасть, сделал шаг в его сторону.

— Пуховик! — позвала Олеся. — Ну ты чего? Озеро там. Вода. Ты же любишь воду.

Пуховик даже ухом не повёл. Я развёл руками, насколько позволял поводок.

— Ну, он не хочет, — сказал я. — Что я сделаю. Барс. У него характер.

Олеся посмотрела на Пуховика, а потом на мой рюкзак, и смотрела долго. Я видел, как у неё меняется лицо, точно так же, как вчера на крыльце, когда она поняла про дарственную.

— Он не хочет, — повторила она медленно. — Он не хочет к озеру. Он хочет в лес, по следу, туда, куда пойдут мужики с ружьями. Совершенно случайно. А мы совершенно случайно пошли к озеру через посёлок и через двор, где режут коз.

— Олесь…

— Покажи рюкзак.

Я снял с плеча рюкзак. Олеся подошла, расстегнула молнию и отодвинула бутерброды в бумаге. Под бутербродами лежала укладка с зажимами. Она вынула её, повертела, положила обратно и застегнула молнию так резко, что Шторм в сумке выгнул спину и по шерсти у него пробежала голубая искра.

— Вода, бутерброды, — процедила она. — Да, Миш?

— Вода и бутерброды там есть.

— Не смей, — голос у неё стал тихим. — Вот это не смей. Ты знаешь, что я этого не люблю.

Я знал. Я замолчал и повесил рюкзак обратно на плечо. Пуховик, видя, что мы стоим, сел посреди развилки, обернул хвостом лапы и стал ждать, глядя то на меня, то на Олесю.

— Я же говорила, — громко сказала Олеся, глядя в ёлки над головой. — Я же говорила, надо было ехать туда, где нет зверей! На море. В Турцию. В Сочи, в санаторий, где одни пенсионеры и никаких зверей, кроме чаек, а чаек ты не лечишь. Я же предлагала!

Шторм в сумке заискрил. Искры пошли по спине, мелкие, частые, и затрещали. Олеся, не глядя, положила ладонь ему на голову. Он затих.

— В Сочи тоже есть звери, — осторожно заметил я. — Там дельфинарий. И собаки на пляже. Ты не представляешь, сколько там собак на пляже, и у половины лишай.

— Миш, я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, там правда лишай.

— Миш.

Я замолчал.

— Ты месяц приходил домой в одиннадцать, — сказала Олеся. — Месяц. Ты засыпал за столом над тарелкой, я тебя будила, чтобы ты дошёл до кровати. Ты похудел, ты на себя посмотри, у тебя щёки ввалились. Ты сам сказал, что тебе нужен отпуск, ты сам Смолиной написал, сам её уговаривал. Ты от работы сюда уехал. Отдыхать. А теперь мы второй день на отдыхе, и ты рвёшься работать. В лес. К раненому зверю, на которого с ружьем охотятся. Миш, ты и здесь нашёл себе ту же самую работу, только без Ксюши и без халата.

— Без халата удобнее, — я поправил лямку рюкзака. — Халат цепляется за ветки.

Олеся не улыбнулась.

Я посмотрел на Пуховика. Пуховик сидел на развилке и смотрел на меня, уши у него стояли торчком.

«…там… больно ему… идём?..»

— Олесь, — я помолчал. — Мне кажется, они охотятся не за тем.

— Кто?

— Георгий с Тимофеевыми. Мне кажется, они не за тем зверем ходят.

Олеся нахмурилась.

— Почему?

Я подумал над ответом и понял, что ответа у меня нет. У меня была разрыхлённая под заплатой земля и Пуховиково «много их… злые…», а ещё три полосы на рукаве у Георгия. Связать это друг с другом я пока не мог, а выдавать полфакта за диагноз я не привык.

— Не знаю, — признал я. — Пока не знаю. Кажется.

— Кажется, — повторила Олеся. — Тебе кажется, и поэтому мы идём в лес к зверю, который порвал Георгию куртку.

— Плащ.

— Плащ! — Олеся всплеснула руками, и Шторм опять заискрил. — Миш, ну какая разница, куртку или плащ!

Она отошла к камню, села на него, сняла сумку с плеча и поставила рядом. Шторм вылез из сумки наполовину и обиженно уставился на меня.

Я подошёл и сел на камень рядом с Олесей, держа поводок. Камень был холодный и мокрый, и я сразу почувствовал это через джинсы.

— Ты всех не спасёшь, — тише сказала Олеся. — Ты понимаешь это? Всех зверей не спасёшь. Их миллионы. Каждый день где-нибудь кого-нибудь подстрелили, сбили, бросили. Ты один. Ты так себя загонишь, Миш. Ты здоровье угробишь, тебе двадцать один год, а у тебя по утрам спина хрустит, как у моего деда. Я это слышу.

— Спина хрустит от Жанниной кровати, — огрызнулся я. — У неё панцирная сетка, там прогиб, как в гамаке.

— Миш.

— Хорошо, — я помолчал. — Хорошо. Спина хрустит.

Мы сидели на камне. Пуховик подошёл ко мне и положил голову на колено, потом поднял её и снова посмотрел в черничник, туда, где терялась левая тропинка.

— Понимаешь, — сказал я, — я не могу по-другому. Я пробовал. Где-то плохо зверю, и я должен помочь. Я не умею сидеть на крыльце и пить чай, когда знаю, что в двух километрах лежит зверь с двумя пулями в боку и у него к обеду сорвётся Ядро. Я буду сидеть, пить чай, а думать буду про Ядро. И ты будешь сидеть рядом и видеть, что я думаю про Ядро. Какой это отдых? Это хуже работы.

Олеся молчала, разглядывая Шторма.

— Он мне не нравится, этот зверь, — сказал я. — Он не ложится после двух пуль, его зовут чёртом, и днём его никто ни разу не видел. Если я его сейчас не посмотрю, в полдень его посмотрят собаки. Потом его закопают за сараем, а я так и не узнаю, что это было. Я себе этого не прощу. Ну, то есть прощу, но не сразу. Через год.

— Через год, — повторила Олеся.

— Через полгода. Если ты меня будешь кормить блинами.

Олеся вздохнула. Она взяла Шторма на руки, посадила его в сумку и застегнула сумку до половины.

— Ты обещал, что будешь отдыхать, — напомнила она. — Ты Смолиной обещал, мне обещал. И себе, я думаю, тоже, хотя ты себе и не такое обещаешь.

— Давай так, — сказал я. — Сегодня я помогаю. Найду зверя, посмотрю, что там, вытащу пулю, если надо, и всё. А остальные дни мы отдыхаем. Честно. Озеро, мыс, уха, сон после обеда. Я даже Смолиной в девять буду звонить ровно минуту, по часам.

Олеся посмотрела на меня искоса.

— Все остальные дни?

— Все.

— И если в эти дни у Жанны на крыльце окажется котёнок с перебитой лапой…

— Я перебинтую ему лапу, — быстро ответил я. — За пять минут. И потом пойду на мыс.

— За пять минут, — Олеся встала с камня и повесила сумку на плечо. — Я засекаю, Покровский.

— Засекай.

— И если ты мне ещё раз скажешь «вода, бутерброды», я уеду к маме. Со Штормом.

— Не скажу. Там ещё фонарь, налобный, в боковом кармане, — признался я. — Чтобы потом вопросов не было.

Олеся смотрела на меня ещё немного, потом кивнула.

— Ладно, — выдохнула она. — Сегодня.

Я поднялся и, перехватив поводок покороче, посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого. До полудня оставалось меньше двух часов, а мужики с собаками, если их не задержали Тимофеевы, могли выйти и раньше.

— Нам надо торопиться, — сказал я. — Пока облава его не нашла. Если они придут к норе с собаками раньше нас, смотреть уже будет нечего.

Олеся ничего не ответила. Она поправила на плече сумку, перешагнула через корень и первой пошла по левой тропинке, за Пуховиком, который уже тянул поводок в черничник.

***

Клинику закрыли в восемь. Ксюша ушла в пять минут девятого, Любовь Степановна в четверть, напоследок проверив, заперт ли чёрный ход. Саня уехал на минивэне ещё в шесть, расписавшись в пятом списке Смолиной так размашисто, что подпись ушла за край листа. Сетку кореш так и не подвёз, и Саня обещал привезти её завтра сам, но сверлить, честное слово, не будет.

Денисов остался.

Они сели в ординаторской с журналом, как вчера. Денисов вслух читал назначения, Смолина сверяла их с листами, и за полчаса они дошли до стариков. Ошибок сегодня ни одной не было. Денисов, кажется, расстроился.

— Чаю? — спросила Смолина и поднялась.

— Я сделаю, — Денисов тоже вскочил.

— Сидите, Кирилл.

Чайник в ординаторской стоял на тумбочке у окна, белый, пластиковый, с синей подсветкой воды, и его покупал ещё Михаил Алексеевич. Смолина подошла к тумбочке и остановилась.

На тумбочке стояла круглая подставка от чайника, с проводом, воткнутым в розетку. Чайника на подставке не было.

Смолина заглянула под тумбочку и за занавеску. Чайника там тоже не было.

— Кирилл, — не оборачиваясь, окликнула она. — Вы чайник не брали?

— Какой чайник?

— Наш.

Денисов подошёл и посмотрел на пустую подставку.

— Я днём кофе делал, — растерянно сказал он. — Он был. Я его на место поставил, честное слово, я всегда на место ставлю.

Смолина вышла в коридор. В коридоре горела только дежурная лампа, и было тихо. Слишком тихо, подумала Смолина. В это время из стационара обычно доносился скрип Феликса, который читал кому-нибудь нотацию, или шуршание Паскаля в фантиках. Сейчас из стационара ничего не доносилось, а дверь его была приоткрыта на ладонь.

Зато с лестницы на второй этаж послышался глухой и равномерный звук: тук, пауза, тук, пауза, как будто кто-то тащил по ступенькам что-то лёгкое и пустое и всякий раз задевал им за край.

Смолина пошла на звук.

Лестница на второй этаж освещена была плохо, одной лампочкой на площадке. На середине пролёта, на седьмой ступеньке снизу, лежал на боку их чайник. Провода у него не было, провод остался на подставке. Чайник тянула вверх за ручку Нюша, ухватив её зубами и упираясь в ступеньку всеми четырьмя копытцами, а снизу его подпирал боком Паскаль. Паскаль подпирал чайник так старательно, что стал одного цвета с ним, белым, с синеватым отливом, и Смолина заметила его только по глазам, которые вращались в разные стороны.

Феликс сидел на перилах площадки, наверху, и руководил.

— Раз! — скрипел он. — Взяли! Подняли! Нюша, равнение на ступень. Паскаль, не отставать, ты замыкающий, на тебе вся ответственность за тыл. Ещё раз! Взяли!

Нюша взяла, чайник подпрыгнул на одну ступеньку вверх и с глухим стуком лёг на восьмую.

— Отлично, — объявил Феликс. — Восемь из девятнадцати. Темп операции удовлетворительный. Если Скальпель… — он повернул голову на пол-оборота и замолчал.

Скальпель стояла внизу лестницы и смотрела на него.

Нюша выпустила из зубов ручку. Чайник, качнувшись, съехал на седьмую ступеньку и лёг на Паскаля. Паскаль пискнул и тут же стал серым, под цвет ступеньки.

Наверху открылась дверь, и на площадку вышел Ветшев в старых ботинках, с эмалированным чайником в руке. Он посмотрел вниз, на Смолину, а потом на Феликса.

— Сыч, — Ветшев перехватил другой рукой чайник. — Это что?