Глава 1

Жара стояла такая, что хоть вешайся. Воздух над капотом дрожал, как над сковородкой. Броня раскалилась ещё к десяти утра, а сейчас, уже к часу дня, сидеть в салоне было всё равно, что оказаться в духовке, которую забыли выключить. Пот ручьями стекал по спине под бронежилетом, собирался где-то на пояснице и уже там жил своей отдельной жизнью.

В колонне, в которой мы ехали, было всего восемь машин. Наша шла второй.

Петька сидел справа от меня, привалившись плечом к дверце, и в сотый раз тыкал мне под нос своим телефоном. Сдержав вздох, я все-таки посмотрел на экран. Знал же что пока этого не сделаю, Петька не успокоится. Вот про кого говорят — у него шило в жопе.

Экран телефона, оказавшийся передо мной, был треснут по диагонали, но это я отметил уже так, задним числом. С фотографии на меня смотрело красное сморщенное существо, замотанное в пеленку, с закрытыми глазами и очень недовольным выражением лица.

— Ну ты глянь, Васян. Глянь, а? Вылитая же копия!

— Действительно, — ответил я, не поднимая головы. — У нее твои глаза.

Петька недоуменно моргнул, возвращая себе телефон.

— Но на фотке у нее закрыты глаза!

— Уверен, открой она их, были бы твои точь-в-точь, — усмехнулся я, покрутив занывшую шею.

— И вправду, — широко улыбнулся Петька, не отрывая взгляда от фотографии. — Нет, ты представь, я и теперь отец! Дочке уже третья неделя пошла, а я ее вживую ни разу не видел, понимаешь? Только вот так, через стекло…

Понимал. Всё я понимал. Просто за последние три года я привык не думать о том, кто ждёт человека дома. Так было легче. Есть боец, есть задача, а всё остальное — потом.

— Тебе до отпуска какой-то месяц остался, — сказал я. — Приедешь домой. Отоспишься. А потом она ночью тебе покажет, кто в доме новый хозяин. Еще скучать по нам будешь.

Петька заржал. Кто-то впереди попросил его заткнуться. Но куда там! Петьку было уже не остановить. Вместо этого он начал рассказывать о том, что тесть купил коляску не того цвета, и…

В следующий миг мир будто бы встал на дыбы.

Сначала мы ощутили резкий толчок, будто о кузов приложило кувалдой. Головную машину подбросило вверх. Я успел увидеть, как она перевернулась на бок, а потом всё заволокло черным дымом. Комья земли глухо застучали по капоту и крыше нашей машины.

Следом докатилось и эхо взрыва.

Наш водитель тут же ударил по тормозам. Я съехал с сиденья вперед, ударившись шлемом о спинку сиденья водителя. Хотел было выругаться, но не успел — раздался новый взрыв. Уже где-то за нами.

Засада.

— Все, на выход! — рявкнул водитель.

Мы с Петькой выскочили наружу, ступили на пыльную землю, а дальше…

А дальше в поле зрения мелькнула граната. Уже следом из памяти будто бы вырвали нехилый такой кусок.

Не было темноты или мелькавших, как на старой кинопленке, обрывочных эпизодов — ничего. Вот я выходил из машины, а вот — я уже лежу на земле, в трёх метрах от дымящегося остова нашего транспорта. Лежал себе и смотрел на небо. Сегодня оно было до рези в глазах ясным и безоблачным. Только столбы черного дыма омрачали картину.

В ушах нещадно пищало. Да так громко, что не слышно было ни выстрелов, ни криков, ни грохота снарядов. А они наверняка были!

Но вот писк начал ослабевать и я стал более внятно анализировать происходящее.

По колонне работали с двух сторон: из лесополосы слева, и справа, из-за небольшой насыпи. Взяли в клещи нас, конечно, как по методичке, чтоб тебя! Пули свистели над головой, звонко стучали по броне уцелевших машин. Кто-то из наших выкрикивал позывные, а кто-то просто орал, что есть мочи.

Я попробовал подняться, но понял, что с этим у меня возникнут некоторые сложности.

Левый бок нещадно жгло. Я стянул перчатку и завёл руку под бронежилет, туда, где кончалась боковая секция. Пальцы нашли рваную прореху в форме, чуть ниже рёбер, и сырость вокруг неё. Крови снаружи вышло немного, тёмное пятно оказалось размером с ладонь, не больше, но это меня совершенно не радовало.

Осколок отыскал единственную щель между плитами, прошёл под ребро и остался где-то внутри вместе со всем, что успел там порвать.

Я надавил под рёбрами и получил ответ, которого ждал. Боль тупо отдала в левое надплечье. Значит, задело селезёнку, а у меня самого началось внутреннее кровотечение. Раз потянуло в плечо, то крови внутри уже прилично, и с каждой минутой её будет становиться только больше.

Тут поможет лишь вскрытие живота, зажим на сосудистой ножке и два литра чужой крови в вену. Но ничего из этого под перекрёстным огнём не водилось. Да и я был крайне ограничен в средствах. Жгут здесь не наложишь, давящая повязка бесполезна, а гемостатик до источника не достанет. Всё, что рвалось и текло, скрывалось глубоко под рёбрами, и дотянуться туда можно было только на столе, под лампой и с нормальным инструментом в руках.

Я понял, что времени у меня оставалось всего-ничего. Прикинул характер ранения, добавил к нему собственный пульс, частый и мелкий под пальцами. Сложив всё это, я получил счёт на минуты. Пролежать смирно, не поднимая давления, дало бы мне минут десять. Каждое движение это число укорачивало.

Слева от себя услышал болезненный хрип. Это был Петька. Он лежал на боку, скрючившись. Шлем куда-то делся и теперь я видел лицо парня — оно было всё в грязи и копоти. Волосы прилипли ко лбу. Но, что хуже того — Петька надрывно тянул воздух: неправильно и со свистом.

Я подполз к нему, перебирая локтями. Ноги работали обе, но толку от них было немного. На каждом рывке живот сминало собственным весом, а слева под ребрами у меня точно застрял раскаленный шуруп. Но я постарался не обращать на всё это внимания.

Перевернул Петьку. Бронежилет сбоку на груди был разорван, и там, в дыре, при каждом вдохе пузырилась кровь. Открытый пневмоторакс. Классика.

Бедро тоже посекло, но кровь оттуда шла тёмная и ровная, без толчков. Артерия осталась цела.

Так, первым делом надо его вытащить из-под пуль. Вообще, по логике я должен был оказать помощь сначала себе, чтобы впоследствии спасти самого Петьку, но… хах, не в нашем случае.

У парня пневмоторакс — он закрывается наклейкой. На бедро идёт тугая повязка. При таких вводных до вертушки он доживет без проблем и сможет и дальше ныть про коляску не того цвета.

Что же касательно меня самого, то помочь мне, увы, было нечем. Ближайшее место, где такое чинят, стояло километрах в шестидесяти отсюда, и живым я туда не доеду. Всё доступное мне лечение сводилось к тому, чтобы лежать смирно и медленно истекать кровью изнутри.

Значит, выбор был очевиден.

— Держись, — прошипел я Петьке в ухо. — Я тебя вытащу, понял?

Не знаю, слышал ли он. Глаза были открыты, но смотрели куда-то мимо меня.

Неподалеку от нашей машины метрах в десяти я обнаружил небольшую канаву. Она заросла травой. Но лучшего укрытия сейчас было просто не найти! Оставалось до него лишь доползти.

Десять метров… Всего десять. В любом спортзале эта дистанция казалась такой мелочью — сейчас она стала почти что непреодолимой преградой.

Я схватил Петьку за лямки бронежилета, упёрся в землю обеими ногами и пополз в нужную мне сторону. Толком не помню, как я преодолевал это расстояние. Считал разве что от одного до трех — на каждое «три» следовал неуклюжий и болезненный рывок. После чего очередные полметра оказывались позади. И так раз за разом.

Над головой ревело пламя, пули разрывали воздух. Один раз что-то дёрнуло меня за рукав, но мне было всё равно. Я считал оставшиеся метры до канавы, а для всего остального просто не было места.

Наконец, мы с Петькой свалились в канаву. Я даже успел подставить руку, чтобы парень не приложился о землю затылком. Дальше все пошло проще. Теперь начиналась работа, которую я мог выполнить даже с отключенной головой.

Нашел при себе аптечку. Пальцы слушались через раз, поэтому упаковку я разорвал зубами. Вскоре окклюзионная наклейка легла на грудь, и я прижал ее ладонью, считая про себя до пяти. Свист в груди прекратился. Петька захрипел, но это был хороший знак. Теперь главное, чтобы под наклейкой не начало давить и воздух не запер грудь изнутри. Но следить за этим будут уже без меня.

Следом настал черед бедра. Свернул перевязочный пакет тугим валиком и вдавил его прямо в рану, поверх пустил бинт, виток за витком, с натягом на каждом обороте. Второй круг дался уже тяжело, третий я дотягивал зубами, рыча сквозь них же. Тёмное пятно на бинте расползлось на два пальца и встало.

Пощупал пульс на стопе, ниже повязки. Слабый, но он был! Значит, не передавил и ногу парню не угроблю.

Отметил время маркером у Петьки на лбу. Так, чтобы даже слепой увидел мои каракули. Промедол при дырке в груди — так себе идея, опиаты давят дыхание. Но с такой болью парень сам себя доломает раньше, чем прилетит вертушка. Вколол ему в здоровое бедро половину дозы.

Колпачок от шприц-тюбика я не сразу поймал пальцами — руки начали мелко подрагивать, будто на морозе. Перед глазами на секунду поплыла рябь тёмных мушек. Прогнал её парой быстрых вдохов и заставил себя досчитать до конца укола.

А дальше оставалась сущая мелочь — повернуть Петьку на раненый бок, чтобы здоровое лёгкое работало сверху, подпёреть спину его же вещмешком, чтобы он не завалился обратно, и оповестить остальных. Уже в процессе отметил, что вещмешок дался тяжелее, чем должен был — будто кто-то набил его камнями.

— Трехсотый, тяжелый! — выкрикнул я дальше в канаву, где уже мелькала форма своих. — Пневмоторакс, давящая на правом бедре, промедол ноль пятьдесят, время тринадцать двадцать!

Голос вышел тише, чем я рассчитывал, а под конец фразы и вовсе сел. Пришлось повторить последнее слово ещё раз, одними губами, потому что на голос уже не осталось воздуха.

Кто-то в ответ махнул рукой. Значит, услышали…

Дальнейшая судьба парня зависела теперь не от меня.

И вот тут меня отпустило. Просто пропала злость, которая всё это время придавала мне сил. Стоило только ей уйти, как выяснилось, что тело мое уже мне не принадлежит. Руки будто бы стали чужими и налились свинцом.

Я прижал ладонь к животу ниже рёбер. Он был тугой, как переполненный бурдюк, и на нажатие отозвался болью до самого плеча.

Всё было ясно без слов. Один пациент годен к эвакуации. У другого повреждение, которое в поле не чинится, а до помощи он просто не доживёт.

Я почувствовал растекающийся по телу холод. И это в такую-то жару, лежа на пыльной и раскаленной земле. Едва сдержал прущую наружу кривую ухмылку, потому что запомнил этот симптом из учебника. Страница сто двенадцать. Тяжёлая кровопотеря, третья степень. Момент, когда наступала жажда, человек бледнел, а сознание путалось…

Свет по краям начал сужаться, будто кто-то медленно закрывал шторы с двух сторон оконного проема, а в оставшейся щели было видно только небо, всё такое же яркое и безоблачное. А еще я видел край Петькиного плеча. Оно опускалось и поднималось, но уже куда спокойнее, нежели минутой ранее.

Я хотел сказать ему что-нибудь. Что-нибудь правильное, может, ободряющее, что в таких случаях принято говорить, но в горле пересохло и слова не нашлись. Да и не для кого было говорить, если честно. Петька всё равно меня не слышал.

Перед глазами свет окончательно превратился в едва видимую белую точку. Я понял, что вертолета, увы, уже не дождусь.

«Ну хоть Петька выберется», — подумал я и потерял сознание.

***

Сперва я услышал странные звуки. Кто-то стонал на два голоса, не попадая в такт друг другу. Справа монотонно бормотали. Потрескивало пламя, и где-то капало.

Я открыл глаза.

Надо мной висел низкий потолок из тёмных брёвен, промазанных по щелям глиной. Первая мысль была хорошая — мы таки дотянули до госпиталя.

Вторая явилась с опозданием и всё испортила. С моей кровопотерей до госпиталя не дотягивают, а если чудом это и происходит, то просыпаются под писк монитора и лампы дневного света, но никак не под треск огня.

Ладно. Паниковать можно будет и потом. Для начала следовало осмотреть себя.

Я начал с дыхания — оно было ровным, чуть частило. Затем проверил пульс на запястье. Его уже пришлось поискать. Пальцы слушались хуже обычного, словно они были длиннее моих прежних.

Тут-то осмотр и забуксовал.

Я поднёс руку к лицу и долго смотрел на неё, поворачивая в отсветах пламени. Это была не моя рука и быть ею не могла. Обломанные ногти, обветренная кожа, незнакомые мозоли.

Мозг честно предложил варианты происходящего: либо у меня начался бред при сепсисе, либо я впал в кому и видел сейчас галлюцинации на фоне кровопотери. Это бы объяснило избу, в которой я оказался. Но это не объясняло мозоли, которые я чувствовал подушечками пальцев, когда сжимал кулак.

Ладно… Пока продолжим осмотр.

Рука ушла к левому боку. Пальцы прошли по рёбрам, спустились под их край и осторожно надавили. Кожа под ними оказалась целой, без рубца и без повязки.

Я нажал ещё раз, уже настойчивее, дожидаясь знакомого прострела в плечо. Но этого не случилось. Живот отозвался, как у совершенно здорового человека. Селезёнка, которая в прошлый раз ощущалась раскалённым комом, вела себя так, будто ничего с ней сроду и не случалось.

Обрадоваться я, впрочем, так и не успел. Мою голову стягивала заскорузлая тряпица, под ней на виске тупо ныло. А в левом плече стрельнуло болью с такой силой, что я зашипел сквозь зубы.

Повязка на плече темнела старыми бурыми пятнами. По краю её шла краснота. Я тронул кожу рядом. Она была отёчной и натянутой. Я ощутил исходящий от неё жар.

Меня знобило, во рту стояла сушь, и ломило поясницу.

И без всякого термометра было понятно, что температура подскочила до тридцати восьми с копейками. Как врач, я знал, что при лихорадке частота пульса увеличивается на десять ударов на каждый градус. А уж тахикардию-то я у себя определил легко.

Проверил и свою голову, правда, сделать это было куда сложнее. По собственным ощущениям понял, что там не более чем небольшой порез на виске. Его естественно не помешает осмотреть, но плечо сейчас представляло куда большую заботу.

Картина в целом складывалась простая и паршивая. Рана на плече воспалялась. Тело горело. И, что самое мерзопакостное, тело это было чужим.

Я медленно повернул голову, стараясь экономить силы.

Изба тянулась шагов на десять. Вдоль стен на соломе лежали мужики, человек пятнадцать, бородатые, в холщовом тряпье, перевязанные кто через грудь, кто через голову, кто с рукой на груди в лубке.

У дальней стены в железном держателе коптила лучина. Настоящая, чтоб её, лучина. Я такую видел лишь единожды, в музее и за толстым стеклом.

Под потолком сушились пучки травы. На лавке у входа стояли вёдра и глиняные корчаги. Окно, маленькое и мутное, было затянуто чем-то вроде плёнки, и через него сочился серый дневной свет.

Электричества в этом помещении не было и в помине. Где-то на краю сознания билась страшная и очень несвоевременная мысль, что такого уже попросту быть не могло. Может, в какой глухой деревне ещё и царили старые порядки, но не настолько…

Додумать мне не дали.

Надо мной навис мужик в засаленном фартуке поверх рубахи. Лет сорока, борода веником, рукава закатаны. В руках он держал деревянную бадейку, в которой плескалась мутная вода. На её поверхности плавала серая тряпка. Она была старой и явно уже видавшей виды.

Минуту назад я краем глаза наблюдал, как этой самой тряпкой он водил по соседу справа. У того из-под повязки на ноге тек гной.

Мужик поставил бадейку у моей соломы, после чего деловито и без предупреждения отодрал присохшую повязку с моего плеча, отчего изба на секунду поплыла, и потянулся за тряпкой.

Тело сработало раньше головы. Здоровая рука перехватила его запястье в пяти сантиметрах от раны.

— Убить меня хочешь?

— Как убить?! — мужик дёрнулся и вытаращился на меня. — Лечу!

— Лечить уметь надо!

— Ишь ты! — он вырвал руку и упёр кулаки в бока. Бадейка качнулась, мутная жижа плеснула на солому. — Не нравится, сам сделай!

— И сделаю.

Сказал и тут же об этом пожалел, потому что на этих двух словах кончился весь мой запас воздуха. Плечо дёргало в такт пульсу. Сесть удалось со второй попытки, упираясь здоровой рукой в солому, и изба снова качнулась.

И запоздало я понял, что голосом говорил совсем не своим. Он был совсем молодым.

Что самое интересное, язык этого времени мне дался легко и непринужденно. Я почти не задумываясь переводил мысли человека из двадцать первого века на местный говор. Видать, что-то да от памяти реципиента мне досталось. И на том спасибо.

Такое и в бреду не придумаешь. Всё вокруг слишком реально.

Мужик смотрел на меня сверху вниз с интересом циркового зрителя.

— Ну-ну, — сказал он. — Делай, умелец. А я погляжу.

Так, ладно. Работаем с тем, что есть.

— Вода горячая есть? — я кивнул на печь в дальнем углу, возле которой висел закопчённый котёл. — Кипячёная?

— Кипяток на кой? Ошпаришь себя, дурень.

— Ну так остудим. Неси, какая есть. И скажи, — я перевёл дух, — тряпица чистая найдётся? Не стираная в этой же бадье. Совсем чистая, из новых. И вино нужно. Хлебное, самое крепкое, какое найдётся. Хоть полчарки.

— Холст лекарский считанный, — набычился он. — За него с меня спросят. А вино и подавно не про твою честь! Его сам немец под ключом держит, токмо когда члены кому режут, тогда и выдает.

— С тебя спросят, если я тут сгнию, — я поднял на него глаза. — Рука видишь какая? Краснота пошла. Не перевяжем чистым да не промоем крепким, через три дня меня мёртвым будешь выносить. А выносить всяко тяжелее, чем холста кусок отрезать и глоток вина плеснуть.

Он посопел, глядя то на моё плечо, то на бадейку. Мои слова заставили его задуматься.

— Ну гляди у меня, — заключил он непонятно к чему и пошёл к печи.

Сосед слева завозился на соломе. Широкий мужик, нога перевязана выше колена, борода вся в соломенной трухе. Он приподнялся на локте и разглядывал меня с весёлым любопытством, как ярмарочного медведя.

— Гляди-ка, ожил, — сообщил он в пространство. — Два дня лежал, что твой покойник, водой с ложки поили. А тут раскомандовался.

Лежал два дня, говоришь? Это стоило запомнить.

Мужик в фартуке вернулся с медным ковшом, от которого шёл пар, и с ведром холодной. Под мышкой он нёс свёрнутый холст, причём так, будто отрывал от сердца. В другой руке он с явной неохотой протянул небольшую деревянную плошку. На донышке плескалась прозрачная жидкость, от которой густо и резко шибало сивухой.

— Во, — сказал он. — Кипячёная, как раз для отвара грел. Куда её тебе? И вино вот… выпросил на свою голову.

— В чистую посудину.

Дальше я работал, а он подавал. И то остался со мной, судя по всему, из одного лишь любопытства. Хотел узнать что я себе там налечу. Или может, вовсе себя покалечу.

Получалось у нас, честно говоря, не быстро: рабочей у меня оставалась только одна рука, в ушах стоял звон, а помощник каждое движение сопровождал комментарием. Впрочем, дело спорилось.

Рану я сначала осмотрел, наклонив к ней голову и повернувшись к свету из окна. На плече красовался разрез длиной в три пальца. Края разошлись, покраснели и отекли. На дне раны сукровица и немного мутного. Гноя ещё не было, сладковатого запаха я не выявил.

Переводя с медицинского на человеческий: пока живём. Дня через два эта лотерея закончилась бы известно чем, но сегодня шансы были пока на моей стороне.

— Ножом задели? — спросил я, промакивая края смоченным в тёплой воде лоскутом. Каждое касание отдавалось в зубы.

— Тебя-то? — сосед хмыкнул. — Знамо дело. Ты под стеной лежал, когда тебя приволокли, весь в кровище. Башку тебе замотали да плечо. Думали, не жилец!

Я промыл рану. Всё, как положено: сперва тёплой кипячёной водой, чистым лоскутом, идя от раны наружу, к здоровой коже, ничего внутрь не заталкивая.

Затем я стиснул зубы и плеснул на воспалённые края из плошки. Мир на секунду померк от оглушительной рези. Я со свистом втянул воздух, сжав кулак так, что ногти впились в ладонь, но дело было сделано — спирт из хлебного вина убил заразу, до которой смог добраться.

Мёртвых тканей по краям почти нет, ковырять было незачем. Зашивать такую рану сейчас тоже нельзя: вместе с краями можно запереть внутри грязь и воспаление. Следовало оставить свободный отток, но саму рану защитить. Я накрыл её сложенным в несколько слоёв холстом и закрепил повязку вокруг плеча, не затягивая и оставив узел в стороне от раны.

Старую повязку я двумя пальцами отложил подальше и придавил соломой, чтобы никому не пришло в голову пустить её по второму кругу.

Заодно размотал и тряпицу на голове — под ней и вправду был только неглубокий порез, уже подсыхающий по краям. На голову тоже положил чистый холст, что явно не понравилось наблюдателю — он бы тратиться не стал.

Мужик в фартуке следил за моими руками, не отрываясь. Где-то на середине перевязки он перестал комментировать. Это, как я понял позже, было у него высшей формой уважения.

— Ловко вяжешь, — признал он, когда я затянул узел зубами и здоровой рукой. — Не туго и держится. И воду, вишь, тёплую… А вином-то как плеснул, ажно меня проняло. А тряпица моя чем тебе не угодила? Она завсегда была.

— Ей ты гнилого тёр, — я кивнул через избу на соседа с жёлтым бедром. — А после гнилого той же тряпкой чистую рану протирать никак нельзя. Гниль с неё переходит. С рук тоже. Потому гнилых отдельно обихаживай и мой руки после них.

Просто мыть руки маловато, но пока я этого объяснять не стал. Однако даже этого хватит, чтобы сократить количество заражённых.

Он посмотрел на тряпку в бадейке с глубоким подозрением, как на предавшего товарища.

— Скажешь тоже. Гниль, она от дурной крови идёт, всякому известно.

— Известно, — согласился я. Спорить с медицинской картиной мира образца чёрт знает какого века сразу после смерти было выше моих сил. — А ты всё одно попробуй. Неделю мой руки да тряпки меняй, сам увидишь, у кого раны чище.

— Хм, — сказал он и почесал бороду.

И тут прозвучал вопрос, которого я ждал и боялся.

— А ты отколь такой учёный взялся? — мужик прищурился. — Обучен лекарству, что ли? Откуда?

Изба вокруг словно подобралась. Сосед с перевязанной ногой перестал жевать соломинку. Ещё пара голов повернулась в нашу сторону: развлечений тут было немного, и я, похоже, шёл главным номером программы.

Я взял паузу, будто от слабости, и опустился обратно на солому. Слабость, к слову, изображать почти не пришлось.

Думай, Вася. Думай!

Кругом антисанитария и разговоры про дурную кровь. Мужики в холщине, говорят на русском, но с вывертом, половина слов будто из словаря Даля. Это очень глубокое прошлое, и точнее я пока не скажу. Спрашивать в лоб, какой нынче год и кто на троне, равносильно объявлению: гляньте, православные, у меня от удара по голове мозги вытекли. За такое в лучшем случае засмеют. Про худший случай в тёмные времена я тоже кое-что читал.

И объяснять им про микробов бесполезно вдвойне. В моём мире это знает каждый школьник. В этом мире за такие рассказы можно доболтаться до таких вопросов, на которые у меня хороших ответов просто не было. Еще вдруг и сумасшедшим посчитают. Или того хуже — церковь решит, что я одержим.

Значит, нужна легенда. Простая, скучная и желательно непроверяемая.

— Дед у меня был, — сказал я, глядя в потолок. — Костоправ. Я при нём мальцом состоял, воду грел, тряпки держал. Чего запомнил, то запомнил.

Помолчал и собравшись с мыслями, я добавил к уже сказанному:

— А боле ничего не помню ничего. Как по голове получил, так половина памяти отшибло. Имя своё, и то не сразу скажу.

Последнее, между прочим, было чистой правдой.

— Во-о-он чего, — протянул мужик в фартуке, делая вид, что разом понял всё происходящее. — Костоправов внук. То-то я гляжу, руки помнят, а сам дурной. Голова! — он с уважением постучал себя пальцем по лбу, показывая то ли на мою учёность, то ли на моё увечье. — Про то, что имя забыл, не изволь волноваться. Это бывает, это сколько хочешь. У нас в роте одному по темечку прикладом досталось, так он опосля две недели кукарекал. Ничего, отошёл. Токмо на кур с тех пор смотреть не может.

Сосед слева заржал и тут же охнул, схватившись за ногу.

— Хех, не то слово, — я решил ковать, пока горячо. — А не скажешь, где это мы?

— А ты чтоль не помнишь? — брови у него полезли вверх.

— Головой же приложило, вот и позабыл.

— Ну дела, — он присел рядом на корточки, бадейка встала на солому. — Отступаем мы, умник. Из-под Гродна на Березину. Карл, уж такой, на нас пошёл! Пришёл чёртов швед на нашу землю! Войне опять быть. Ничего, царь-батюшка соберётся да накостыляет ему.

— А царь это…

— И это забыл?! — он всплеснул руками, едва не зацепив бадейку. — Во тебя приложило! Царь наш Пётр, кто ж ещё!

— Царь? Не император?

— Тоже выдал! «Иймпиратор»! — он покатал чудное слово во рту и сплюнул. — Слово-то какое! Царь-батюшка наш, родной, и весь сказ.

Внутри у меня уже сложился ответ, но проверить его было жизненно необходимо.

— А Полтавы ещё не было?

— Полтавы? — он наморщил лоб. — А это что?

Вот теперь всё. Теперь всё стало ясно.

— Городок такой, — сказал я. — Неважно. Бредится ещё, видать.

— Ну, лежи, внук, — мужик поднялся и подхватил свою бадейку. — Оклемался, и славно. А то лекарь наш, немец, уже спрашивал, чего это ты не помираешь и не встаёшь, непорядок ему. Теперь хоть ответ ему дам.

Он уже отвернулся, но вдруг остановился, будто вспомнил что-то.

— Да, чуть не забыл. Писарь полковой давеча заходил, весь ряд переписывал, кто живой на соломе лежит. Глянул, что дышишь да глазами лупаешь, вписал в список. Сказал так: кто через неделю своим ходом встанет, тому в строй, к обозу выступать. А немец твой пущай с полком сам спорит, коли охота есть.

Он двинулся вдоль лежащих и бросил уже через плечо:

— Оно и к сроку. Швед, мол, близко!

Семь дней.

Хорош писарь, ничего не скажешь! Вписал поди в бумагу то, что я дышу и гляжу на него мутными глазами. Про жар под повязкой и про рану, что уже воспалилась, он знать не знал.

Заживу, только встану на ноги, как бумага меня заберёт опять на войну по всем правилам, не спросив, что там у меня внутри творится.

Только пугала меня сейчас не сама бумага.

Я один раз уже отдал жизнь за чужую. Отдал не глядя. Так учили, да и иначе я бы не смог. Не стал бы я лежать и равнодушно смотреть на то, как Петька умирал рядом со мной.

Понимал же что если буду шевелиться, то до эвакуации гарантированно не доживу. Но всё равно сорвался. Как представил, что дочь Петьки не увидит отца, так и наплевал на любой риск.

А что же теперь?

Я открыл глаза во второй раз, в чужом теле, посреди чужой войны и мне выкатили ту же самую цену.

Вот только много ли я пользы принесу, оказавшись на поле боя и рискуя сложить голову при первом же выстреле шведских гренадеров?

Лекарь, с другой стороны, который научит эту избу хотя бы мыть руки перед тем как касаться раны, стоил куда дороже. До Великой победы Петра ещё далеко: полки раненых, болезни, эпидемии и прочие гадости начала восемнадцатого века.

Так может ради этого меня и вернули? Чтобы я вытащил отсюда живыми столько людей, сколько получится?

Местный лекарь на мои слова хоть и поворчал, но таки принёс тёплую воду и чистый холст, а к середине перевязки слушал уже без насмешки. Раз даже в голове такого увальня я посеял зерно сомнений за один разговор, быть может, смогу повлиять и на немца, отвечающего здесь за порядок, а там, чем черт не шутит, и на самого Петра?

При мысле о том, что можно будет убедить в чем-то будущего императора, на моих губах заиграла предвкушающая улыбка.

А что, Васян, если и метить, то на самый верх! Спасать, так не избу, а всю страну! Лечить не пару крестьян, а весь русский народ!

Для начала, как по мне — самое то!

Внезапно, дверь избы стукнула о косяк, и внутрь вошёл холод. Мужик в фартуке разом подобрался и убрал руки за спину.

Вошедшим с улицы оказался сухой, длинный мужчина, в тёмном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. За ним мальчишка лет двенадцати тащил ящик. Ящик был знакомой формы, и я слишком хорошо знал, что в таких лежит.

Мужчина прошёл вдоль соломы, ни на кого не глядя, и остановился надо мной. Двумя пальцами поддел край свежей повязки, глянул на красноту вокруг разреза. Ровно секунду.

— Этот, — он кивнул мальчишке. — Топи печь. Нож грей, пилу и ремни. До полудня резать будем.

И вот тут до меня дошло, что до Петра ещё дожить надо. Желательно с обеими руками.