Глава 10

Я выскочил в сени первым, а Келлер, на ходу запахивая кафтан, шагнул за мной. Дверь во двор стояла открыта настежь, и по ногам тянуло морозом.

Обмороженный стоял на коленях у самого крыльца, и его выворачивало прямо в снег. Кузьма держал мужика за плечи.

— Только до нужника его довел, Васька, а его и согнуло, — зачастил Кузьма. — Повел назад, а его опять крутит. Уж и нечему выходить, а все никак.

Я опустился рядом на колено. Лицо у мужика посерело, и лоб покрылся испариной, хотя на дворе стоял крепкий мороз.

— Давно его так мучает? — спросил я Кузьму.

— С обеда на живот жаловался, а скрутило его только сейчас.

Значит, мужик терял воду и сверху, и снизу. На морозе он слабел еще быстрее.

— Взяли, Кузьма, — велел я. — Нечего ему в снегу стоять.

Мы подхватили мужика под руки и повели в избу. Он сам переставлял ноги, но через шаг повисал у нас на плечах. Изба притихла, и все смотрели, как мы укладываем его на солому у окна.

Келлер опустился рядом на колено и задрал на больном рубаху. Немец положил ладонь мужику на живот и медленно повел ею по кругу. Больной застонал, но не дернулся.

Я взял его за запястье. Пульс частил, но бился ровно. Кожа была холодная и липкая, без жара.

— Покажи-ка язык, — попросил я.

Язык у мужика оказался сухим и обложенным белым налетом.

— Живот мягкий, болит везде, а не в одном месте, — проговорил Келлер, не убирая ладони. — И жара у него нет. Похоже, это отрава, Вассили. Съел он что-то худое, вот нутро его и гонит.

Немец выпрямился и вытер ладонь о полу кафтана.

— Только вряд ли это зараза, — добавил он. — От заразы был бы жар, и слегли бы уже многие.

Я думал так же. Скорее всего, у мужика было острое пищевое отравление. Тело само выбрасывало все съеденное, а вместе с ним и воду.

В сенях хлопнула дверь, и вошел Прохор с сумкой через плечо. Следом за ним через порог шагнул Тимоха и встал у косяка.

— Что у вас тут за крик, батюшка? — Прохор стащил шапку. — На всю деревню слыхать.

Подлекарь окинул взглядом солому и мужика у окна.

— Отравился солдат, герр Лобанов, — ответил Келлер.

Лицо у подлекаря вдруг просветлело.

— Траванулся, значит! — Прохор хлопнул себя по бедру. — А я ведь говорил, батюшка! Я ж вам сколько раз говорил!

— Что вы говорили, герр Лобанов? — Келлер поднялся с колена.

— Да все от хвои его! — подлекарь ткнул пальцем в мою сторону. — Опоил Васька людей своей бодягой. — Прохор повернулся ко мне. — Не заставлял бы ты, голубчик, добрых молодцев эту отраву пить! Мы бы сейчас такого и не видали.

Мужики на соломе зашевелились. Старик из речных покосился на свою кружку у изголовья и отодвинул ее подальше.

— От хвои такого не бывает, Прохор, — ответил я. — А если бы и было, сейчас бы пол-избы за животы держалось. Хвою пьет почти вся изба, а скрутило одного.

— Так он у нас самый слабенький, вот первым и слег! — не унимался Прохор. — Погоди, сейчас и остальные начнут валиться, как мухи. Говорил я, не надо было. Так нет же, все твои байки про дедовские методы!

Прохор повернулся к соломе и заговорил громче:

— А ну, мужики, у кого еще брюхо крутит? Говорите, не бойтесь!

Изба молчала. Старик из речных отвернулся к стене, а рубленый натянул тулуп на голову.

— Ни у кого не крутит, Прохор, — ответил за всех Бурый. — Ты нас хоронить-то погоди.

— К ночи закрутит, вот увидишь, — буркнул Прохор.

Подлекарь шагнул к больному.

— Все сводишь мужиков со свету своими мутными методами, — бросил он мне через плечо.

— А ты, Прохор, сперва больного спроси, чем его кормили, прежде чем обвинениями голословными кидаться, — ответил я.

Прохор хмыкнул и присел у изголовья.

— Ну-ка, милок, признавайся. Пил же ты эту хвою? Пил ведь?

Мужик приоткрыл глаза и разлепил сухие губы, но ответить не успел.

— Довольно! — Келлер повысил голос, и Прохор разом осекся. — Довольно ваших споров!

Немец сдернул с плеч кафтан и бросил его на лавку. Видно, он передумал уходить.

— Раз вы у меня оба такие знатоки, — процедил Келлер, — лучше ответьте: как вы предлагаете его лечить?

Прохор выпрямился первым и одернул кафтан.

— Напоить его надо, батюшка, это всякому известно. Вода из него выходит, значит, и питья ему надо много. Иначе он весь иссохнет. Пить ему и пить, да побольше.

Келлер кивнул и повернулся ко мне.

— А ты что скажешь, Вассили?

— Прохор верно говорит, Иван Федорович, питье ему нужно обильное, — ответил я. — Только я бы еще добавил толченого угля и дубовой коры. Кора нутро скрепит, чтобы вода в нем задержалась. А уголь всякую гадость в себя вытянет.

В мое время уголь называли сорбентом. В кишечнике он впитывает яд и выходит вместе с ним наружу. Дубовая кора вяжет и успокаивает воспаленное нутро, и здесь ее должна была знать любая деревенская знахарка.

Келлер выслушал меня и потер подбородок.

— Уголь, говоришь? Гут, пусть будет уголь.

Немец тут же стал раздавать приказы.

— Герр Лобанов, ступайте за водой и поите больного. Упоите мне этого бедолагу как следует. А ты, Вассили, ступай к кузнецу, у него как раз уголь должен быть.

Прохор поджал губы, но поклонился.

— Кору дуба возьмешь у меня, — продолжал Келлер. — И ромашки прихвати из моих запасов, чтобы живот ему так не сводило. Тимоха тебя проводит, он знает, где что лежит.

Тимоха у косяка закивал так часто, что шапка съехала ему на глаза.

Келлер хотел сказать еще что-то, но тут в сенях загрохотало. В избу ввалился один из служителей немца. Он так запыхался, что заговорил не сразу.

— Иван Федорович, там еще обоз пришел, с ранеными! Опять со шведским разъездом сшиблись!

— Душу вашу в.! — Келлер схватил с лавки кафтан. — Только этого мне сейчас не хватало.

Немец сунул руки в рукава и уже от двери обернулся к нам.

— Вы тут вдвоем работайте, а я пойду принимать новых. Кузьма, пойдешь со мной, поможешь.

Кузьма растерянно глянул на меня. Я кивнул ему, и он снял с гвоздя тулуп.

Прохор проводил немца взглядом. Когда дверь за ними захлопнулась, он повернулся ко мне, и глаза у него сузились.

— Ну, ступай, голубчик, к своему кузнецу, — процедил он и подхватил с лавки пустое ведро. — Поглядим еще, кто из нас кого вылечит.

***

Тимоха убежал вперед, к избе немца, а я свернул к кузне на краю деревни. Еще от колодца я услышал стук молота.

Кузнец оказался широким бородатым мужиком в прожженном кожаном фартуке. Он молча выслушал меня, но потом долго ворчал. Уголь, мол, не даровой, его самому жечь приходится, а всякий служивый норовит взять задарма.

Тут я его и узнал. В то утро, когда деревня пришла к нам со штофом, кузнец стоял в толпе. Он видел и то, как я держал слово перед старостой. Видно, он признал меня еще с порога. Потом кузнец насыпал мне в тряпицу мелкого угля.

— Бери уж, служитель, — буркнул он и снова взялся за клещи. — Ты тогда слово сдержал, и штоф нам отдали честный.

Тимоха ждал меня на крыльце у Келлера и приплясывал от холода. В избе немца он не робел и сразу полез на полку за печью. Мальчишка не глядя снял оба мешочка.

— Вот к-кора, служитель, а вот ромашка, — Тимоха протянул мне мешочки. — Иван Федорович ее повыше держит, чтобы не отсырела.

— Ты, я гляжу, здесь все знаешь, — заметил я.

— Видал, куда он кладет, — Тимоха пожал плечами и покраснел до ушей.

Обратно мы пошли вместе. Мальчишка шагал рядом и все косился на меня, но заговорить не решался. У каждой калитки он забегал вперед, чтобы открыть ее передо мной.

У колодца он наконец собрался с духом.

— Служитель, а п-правда, что тебе память отшибло?

— Правда, Тимоха, — ответил я. — Имя свое, и то не сразу вспомнил.

— Но как же ты лечишь, коли ничего не помнишь?

— Голова забыла, а руки помнят. Видно, кое-что у меня все-таки осталось.

Тимоха недоверчиво посмотрел на мои руки, в которых я нес уголь, вздохнул и поддел носком валенка комок снега.

— А я тебе завидую. Я про своих и так мало что помню. И лечить никого не умею, хоть сколько гляжу.

— А что с твоими стало? — спросил я.

— П-погибли, как война началась. Батьку с мамкой я и не помню почти, мал еще был.

Он говорил ровно и без слез, потому что беда случилась давно.

— Кто ж тебя потом растил?

— Прохор меня к себе взял, — мальчишка шмыгнул носом. — Подобрал и кормил. С тех пор при нем и хожу.

Я переложил мешочки в другую руку и несколько шагов промолчал. Война оставила немало таких сирот, и Тимохе еще повезло, что его подобрали.

— Я лекарем хочу стать, служитель, — вдруг признался Тимоха. — Чтобы как Иван Федорович.

— Отчего же именно как он?

— Так он хоть и немец, а на него все снизу вверх глядят. Ему и офицеры кланяются. — Тимоха оживился и даже заикаться перестал. — Он скажет, и все делают. А я бы тоже людей лечил.

— А Прохор тебя учит?

Тимоха помолчал и опять поддел снег валенком.

— Обещал, — ответил он наконец. — Говорит, вот дойдем до места, тогда и начнем. Только он и прошлой зимой так говорил.

— Выходит, некогда ему тебя учить?

— Серчает он часто, служитель. А мне он травы показывал, какая от кашля, а какая от жара. И песни пел в дороге.

Я попробовал представить себе Прохора, который поет в дороге песни, и не смог. А ведь он подобрал мальчишку еще в начале войны.

Тимоха помялся и заговорил уже тише.

— А правда, что хвоя твоя людей травит? Прохор говорит, от нее мужики и мрут.

— Никто от нее не мрет, Тимоха. Я ее сам пью каждый день, и почти вся изба пьет.

— А тот, что у окна лежит?

— Тот наелся чего-то худого, а хвоя тут ни при чем. Найду, чего он наелся, и Прохору будет нечего сказать.

Тимоха поскреб в затылке и ничего не ответил. Было видно, что ему хотелось верить и Прохору, и мне.

Потом мальчишка замедлил шаг и глянул на меня искоса.

— А ты бы меня не поучил, служитель? Хоть малость. Я и уголь толочь могу, и воду носить. А Прохору я не скажу, он и не узнает.

Я задумался. А почему бы и не поучить? Чем больше вокруг знающих людей, тем легче мне будет вводить новые методы. Из парнишки мог выйти толк, да и любой знающий помощник лишним не будет.

— Таиться от Прохора я не стану, — ответил я. — А уголь толочь научу, дело это нехитрое. Пойдем быстрее, нас больной ждет.

Тимоха просиял и прибавил шагу, так что до избы мне пришлось его догонять.

Еще в сенях мы услышали, как в избе ругается Прохор.

***

Прохор сидел на соломе возле больного и держал его голову у себя на колене. У изголовья стояли ведро с водой и поганое ведро. В руке у подлекаря была кружка.

Прохор отчасти знал свое дело. Он клал голову больного чуть набок, чтобы тот не захлебнулся, и бережно подносил кружку.

Больной сделал три больших глотка, и тут его скрутило. Все выпитое разом вышло обратно в поганое ведро.

— Тьфу ты, пропасть! — Прохор отдернул кружку. — Какой прок его поить, ежели он все обратно мне отдает? Третью кружку в него вливаю, и все без толку!

Мужики на соломе притихли и смотрели на нас. Бурый приподнялся на локте, чтобы лучше видеть.

Я положил уголь и мешочки на лавку и присел рядом с больным.

— Поить его надо, Прохор, тут ты прав, — сказал я. — Только поить надо правильно, по ложке. Кружку живот сразу назад выкидывает, а ложку удержит.

— По ложке? — Прохор даже кружку опустил. — Да его так до утра поить придется!

— Значит, будем поить до утра, — ответил я. — Мы все равно никуда не торопимся, да и немец приказал отваром его поить. Даешь ложку, ждешь немного, потом следующую. И не простую воду, а с углем, да соли щепоть. Сейчас сообразим и напоим его честь по чести.

Соли Келлер выдал немного, хоть с этим повезло. Сами мы бы её днём с огнём не сыскали.

— Ты меня учить вздумал? — Прохор прищурился. — Я людей отпаивал, когда ты еще без порток бегал.

— Людей-то ты отпаивал, это верно, — ответил я. — Вот только ты уже какую кружку на этого потратил? А все без толку. Дай я попробую.

Прохор проворчал что-то себе под нос, но все-таки отставил кружку.

Тимоха без всякой просьбы уже нес к печи горшок с водой. Я бросил туда коры с ромашкой и задвинул его в печь.

Я высыпал уголь в миску и дал Тимохе ложку. Растирать его черенком надо было мелко, в пыль, без единого комочка. Мальчишка взялся за дело так рьяно, что высунул кончик языка.

Прохор смотрел на него, и лицо у подлекаря темнело.

— А ты, Тимоха, никак к нему в подручные записался? — Прохор нехорошо усмехнулся. — Гляди, малый, с кем водишься.

Тимоха замер с ложкой в руке и испуганно оглянулся на меня.

— Это я его попросил, Прохор, — ответил я. — Рук на все не хватает. Растирай дальше, Тимоха, не останавливайся.

Мальчишка втянул голову в плечи и снова заскреб ложкой по миске.

Отвар настоялся быстро. Я процедил его через чистую тряпицу и остудил, чтобы он был чуть теплым. Потом размешал в кружке немного угольной пыли и щепоть соли. Питье стало черным, и Бурый на своем месте присвистнул.

— Ты что ж, Васька, его сажей поить будешь? — подал он голос.

— Углем, Бурый. Уголь всю гадость из нутра берет и с собой выносит. Или ты Келлера не слушал?

— Вон оно как, брат, — протянул Бурый и с уважением покачал головой.

Я сел к изголовью, и Прохору пришлось подвинуться. Он так резко переложил голову больного мне на колено, что мужик застонал.

Больной с трудом проглотил первую ложку и тут же зажмурился. Я выждал, пока он отдышится, и только потом дал вторую, а за ней третью.

Все в избе следили за каждой ложкой. Мужик морщился, но питье в нем держалось.

— Гляди-ка, мужики, держится в нем водица! — объявил Бурый на всю избу.

Прохор побагровел и швырнул кружку в ведро, так что вода плеснула на солому.

— Ну и лечи его сам, голубчик, раз ты такой ученый! — подлекарь вскочил и отряхнул колени. — А я погляжу, как ты его по ложке до весны поить будешь.

Он сдернул с лавки сумку и вышел, хлопнув дверью.

Тимоха с миской в руках растерянно посмотрел ему вслед.

— Ступай за ним, если надо, — сказал я.

— Он меня не звал, — Тимоха снова опустил глаза в миску. — Я лучше тут побуду.

— Тогда садись рядом и смотри, — я подвинулся на соломе. — Набираешь половину ложки, не больше, и подносишь к губам. Потом ждешь, пока он сглотнет и отдышится.

Тимоха взял ложку обеими руками и зачерпнул так осторожно, что не пролил ни капли. Больной сглотнул, и мальчишка просиял.

— Гляди-ка, не выплюнул ведь!

— Вот и славно. Теперь выжди немного и давай следующую.

Тимоха сам дал пару ложек, потом я снова сменил его.

К ночи ослабевшему нутру понадобится еда, и не всякая. И с этим тоже надо было что-то делать.

Подошла бы жидкая разваренная каша на воде. Такая каша обволакивает кишечник и тоже забирает часть яда. Ее приготовление надо было обязательно согласовать на кухне.

— Тимоха, сбегай-ка к кашевару, — велел я. — Скажи, что служитель просит каши для больного. Пусть разварит крупу пожиже, на воде, без сала, и соли щепоть бросит.

Надеюсь в соли не откажет.

— Я мигом обернусь, служитель! — Тимоха сунул миску мне на колени и выскочил за дверь.

Больной приоткрыл глаза, и я поднес к его губам следующую ложку.

***

К вечеру больному полегчало. Он перестал скрючиваться и теперь лежал на спине, укрытый тулупом до подбородка. Отвар с углем в нем держался, и больше его не рвало. Видно, помогли и кора с ромашкой.

Тимоха принес горшок жидкой каши и поставил его к печи. Кашевар, по словам мальчишки, бранился, но сварил все по моему слову. Я дал больному три ложки, а остальное оставил на утро.

Потом я отправил Тимоху к Прохору, пока подлекарь его не хватился. Мальчишка ушел нехотя и в дверях дважды оглянулся.

Кузьма так и не вернулся от немца. Похоже, привезли много новых раненых, и у Келлера не хватало рук.

Я подсел к больному вплотную и дал ему очередную ложку отвара. Впервые за день его можно было спокойно расспросить.

— Ну как ты, братец? Живот отпустило?

— Отпустило малость, Васька, — мужик облизнул сухие губы. — Только слабость такая, что руки не поднять.

— Слабость пройдет, дай срок. Скажи-ка мне лучше, хвою ты пил?

Мужик отвел глаза.

— Пил, пил. Как же не пить, коли было велено? Всякий раз до дна выпивал.

Его сосед по соломе, тоже из обмороженных, громко фыркнул.

— Пил он, как же! Он ее, Васька, в угол выливал. Отвернется к стенке и льет через край кружки. В рот ему ни капли не попало.

— Брешешь! — больной даже приподнялся на локте. — Ничего я не лил!

— Я и сам видал, — подал голос старик из речных. — Думал еще, что мне спросонья мерещится.

— Так то я плевался, — буркнул больной и натянул тулуп повыше. — Горькая она, вот и плевался.

Я наклонился к стене за изголовьем и запустил руку в солому. В углу она была мокрая, а снизу слежалась комом. От нее тянуло смолой. Я сразу узнал этот запах, потому что уже вторую неделю поил раненых хвоей.

Я вытащил клок мокрой соломы и молча положил его перед мужиком.

Больной густо покраснел и откинулся на спину.

— Признавайся уж, — сказал я негромко. — Худо тебе за это не будет, даю слово.

Мужик долго молчал и мял край тулупа.

— Не пил я ее, — выдавил он наконец. — В первый день при всех выпил, а потом лил. Слыхал я, будто от этой сосны у мужика все мужское отпадает. Кому ж охота калекой домой вернуться?

Мужики притихли, и все, кто мог, повернули к нам головы.

— А от кого ты такое слыхал? — спросил я.

— Да болтали у костра, — мужик уставился в потолок. — Кто болтал, не упомню, темно было.

— Ну, брат, тогда мне уж и терять нечего, я ее неделю хлещу! — Бурый хлопнул себя по здоровой ноге. — Васька, а у тебя-то самого все на месте?

— Я этой хвои выпил больше всех, Бурый, и пока не жалуюсь, — ответил я.

Мужики так и грохнули. Сосед по соломе хохотал громче всех, и даже больной слабо улыбнулся в тулуп.

— Брехня это, — успокоил я мужика, когда смех стих. — Хвоя бережет от цинги, и больше ничего она не делает.

Я повернулся к соседям по соломе.

— А вы, мужики, слыхали такое?

Один из обмороженных кашлянул и отвернулся, а рубленый у стены хмыкнул.

— Слыхали, — нехотя признался сосед больного. — Да только я пью. Мне бы до дому живым дойти, а там разберемся.

Значит, байка ходила по избе уже не первый день.

— Кто хвою пьет, с завтрашнего дня пьет при мне, — объявил я на всю избу. — Выпил и показал мне пустую кружку.

Тогда и в солому ничего не уйдет.

Мужики заворчали, но спорить никто не стал.

Я не допытывался, кто болтал у костра. Мне показалось, что мужик и так сказал больше, чем хотел. Слухов же в госпитале и без того хватало.

Хвоя, получается, была ни при чем, раз больной ее и не пил.

Выходило, что мужик съел что-то такое, чего не ели другие. Я стал перебирать в голове, чем кормили в избе.

Кашу варили в общем котле, и ела ее вся изба. Сухари давали из одного мешка. Клюквенный морс пили все, и он давно кончился.

Мужики ели и пили все это давно, и ни у кого животы не болели.

Оставалась капуста. Только ее тоже ела вся изба, причем уже не первый день. Почему же тогда скрутило его одного?

Кадки стояли в сенях у Келлера, и капусту оттуда брал кашевар. Кузьма наверняка помнил, из какой кадки и кому накладывал. Но он ушел с немцем к раненым, и ждать его пришлось бы до ночи.

Я решил не ждать и сам взглянуть на кадки. Накинул тулуп, взял из светца лучину и пошел к избе Келлера.

В избе у немца было пусто, и я запалил лучину от печи. В сенях у стены рядком стояли все три кадки.

Первая была пустая, ее выскребли до самого дна. Во второй капуста лежала под гнетом, и брали ее каждый день. Я наклонился над ней, но запах у нее был обычный, кислый.

Третья кадка стояла с краю, и сверху ее придавили камнем. Я отвалил камень, снял крышку и поднес лучину поближе.

И тут я понял, отчего обмороженного выворачивало наизнанку.