Глава 11

В прошлой жизни такую кадку санитарный врач опечатал бы прямо с порога.

Капусту сверху затянуло плесенью, и у края кадки пузырилась пена. Вместо кислого рассола из-под крышки тянуло гнилью.

Кто-то уже брал отсюда до меня. С одного края плесень была снята, и в капусте осталась ямка от ложки. Взяли совсем немного, видно, только начали.

Кашевар носил капусту из сеней, с него я и решил начать. Я вернул на крышку камень, чтобы до кадки никто больше не добрался.

Уже стемнело, и мороз к ночи только окреп. За избами еще слышались голоса. Там разгружали новый обоз, и Келлер был при нем.

На общей кухне еще горел огонь, и дверь была приоткрыта. Кашевар сидел на чурбаке у котла и ужинал из миски.

По имени его звали Сергеем, но в обозе он был для всех Колотухой. Он был широкий в плечах и кряжистый, в одной рубахе с закатанными рукавами. Из двери тянуло стужей, но Колотухе холод был нипочем.

Когда деревня привезла капусту, он со своими помощниками таскал кадки в сени. Говорили, что подручные пыхтели над одной кадкой вдвоем, а Колотуха носил свою в одиночку.

— Сергей, ты третью кадку открывал? — спросил я с порога.

— Открывал, служитель, — Колотуха даже ложку не опустил. — Вчера почал. А тебе на что?

— А плесень сверху ты видел, когда открывал?

— Как не видать, — кашевар пожал плечами. — Так я ее ложкой снял, капусту промыл и сам отведал. Добрая капуста, ядреная.

Я присел на лавку напротив него. В тепле я только теперь почувствовал, как устал за день.

— Кому ты из нее накладывал?

— Себе, — Колотуха подумал. — Да еще вашему, обмороженному, как его зовёте. Он все добавки просил, вот я ему из своей и дал.

— А избе из какой даешь?

— Из второй, служитель, вторую-то я для всех берегу.

Вот почему скрутило одного обмороженного. Из третьей кадки ели только он да сам Колотуха. Значит, зараза по избе не пошла, и больше никто не сляжет.

— И ты из нее, значит, ешь? — спросил я.

— Ем, служитель, вторые сутки ем, — кашевар похлопал себя по животу. — И ничего мне не делается. Мне хоть кору дай, хоть гвозди, хоть жареные гвозди, все переварю… В голодный год мы с батей вон кору толкли да в хлеб мешали. И ничего, до сих пор живой.

Глядя на него, я в это верил. Любой страус позавидовал бы желудку Колотухи.

— Да ты сам отведай, служитель, — Колотуха протянул мне миску. — Капуста как капуста.

— Спасибо, Сергей, я уж лучше каши поем. — Я отодвинул миску от себя. — Ты-то переваришь, а обмороженного с нее наизнанку вывернуло. До сих пор по ложке отпаиваем.

— Ну пронесло мужика, животом помаялся, — Колотуха махнул ложкой. — Так это и ничего. Ему ж теперь только легче станет, нутро-то прочистилось.

Спорить с Колотухой приходилось его же меркой.

— Это тебе легче, Сергей, а раненый и так слаб. С такой чистки из него вся вода уйдет.

Колотуха хмыкнул и снова взялся за ложку.

— Отчего ж ты Ивану Федоровичу не сказал, что одна кадка с плесенью?

— А чего тут говорить? — удивился кашевар. — Я ее и при приемке видал. Плесень сверху у всякой квашеной капусты бывает. Снял ее, и ешь себе на здоровье.

Выходило, что Колотуха и не считал ее порчей.

Деревенские то ли нарочно подсунули нам кадку похуже, то ли сами не доглядели. Да и мы были хороши, раз доверили приёмку кошевару и его людям.

— Третью кадку больше не трогай, Сергей, — велел я. — И никому из нее не накладывай, пока я с Иваном Федоровичем не потолкую.

— Добро ведь пропадет, служитель, — Колотуха нахмурился. — Деревня и так последнее отдала. Где я другую капусту возьму?

Оставь я кадку, и Колотуха рано или поздно накормил бы из нее кого-нибудь еще.

— Пусть лучше капуста пропадет, чем люди слягут. За это с меня спрос, не с тебя.

Кашевар поскреб ложкой по дну миски и вздохнул.

— Воля твоя. Только эту я уж доем, не выбрасывать же.

Он зачерпнул полную ложку и с хрустом отправил капусту в рот.

***

Я оставил больного на соседа и велел поить его по ложке. Потом пошел к Келлеру и ждал его в избе, у остывающей печи.

Пока немца не было, я прикидывал, чем нам обернется гнилая кадка. Капуста вместе с хвоей берегла мужиков от цинги, и каждая кадка была на счету. Если деревня ее не заменит, капуста кончится раньше, чем мужики окрепнут.

Немец вернулся за полночь. В дверях он стягивал перчатки и не сразу меня заметил. Лицо у него осунулось от усталости, и он двигался медленно, по-стариковски.

— Двоих не довезли, — сказал Келлер вместо приветствия. — Остальных разместили, хотя изб в деревне уже не хватает.

Он опустился на лавку и вытянул ноги к печи.

— Что твой больной, Вассили?

— Держится, Иван Федорович. Отпаиваем по ложке, и рвоты больше нет.

— Гут, — немец прикрыл глаза. — Но зачем ты меня ждешь среди ночи?

— Я нашел, отчего его скрутило, — я кивнул на дверь в сени. — В третьей кадке капуста гнилая. Сверху плесень, и пена по краю.

Келлер открыл глаза, взял со стола свечу и вышел в сени. Вскоре об пол стукнул камень.

Он вернулся мрачнее прежнего и поставил свечу на место.

— Но изба ведь ест эту капусту не первый день, — проговорил он. — Почему же слег один?

— Изба ест из второй кадки, а третью Колотуха почал для себя, — объяснил я. — Обмороженный выпросил у него добавки, вот он и наложил ему из своей.

— А сам Колотуха что же?

— Сам он ее ест вторые сутки, и хоть бы что.

— А хвоя твоя, выходит, ни при чем? — Келлер поднял бровь.

— Ни при чем. Больной ее и не пил, он хвою в солому выливал.

Келлер хмыкнул, но улыбки у него не вышло. Он потер виски и долго смотрел на огонь.

— Выходит, деревенские нас все-таки обманули? — спросил он наконец.

— Может, и обманули, — ответил я. — Только я в этом не уверен.

— Отчего же ты не уверен, Вассили? Кадка-то от них.

— Колотуха эту плесень видел еще при приемке, и порчей она ему не показалась.

— Ты их никак защищаешь, Вассили? — Немец нахмурился. — После штофа?

— Я никого не защищаю, Иван Федорович, — ответил я. — Я говорю, что видел сам. Деревенские могли смотреть на нее так же. Они ведь голодают, и такую капусту, поди, сами едят не морщась.

Немец выбивал пальцами дробь по столу.

— Разбираться все равно придется, — сказал он. — Только мне сейчас не до старосты.

— А новых много привезли? — спросил я.

— Много, и всех надо осмотреть, перевязать и записать. — Келлер вздохнул. — Люди не тяжелые, Кузьма с моими служителями управятся и без тебя.

Он посмотрел на меня в упор.

— А этим займешься ты, Вассили. Сходи утром к старосте и узнай хотя бы, вернут ли они нам капусту. Не вернут, тогда будем разбираться дальше.

Я решил, что пойду к старосте не с пустыми руками. Без гнилой капусты он легко отперся бы от всего.

— Схожу с утра, Иван Федорович, — ответил я. — Третью кадку Колотуха трогать не будет, я ему уже запретил.

Немец одобрительно кивнул.

— Правильно сделал. Если у нас все травиться начнут, это будет кошмар. Я тогда не буду знать, кого первым лечить.

Он откинулся к стене и закрыл глаза, и я тихо вышел.

В нашей избе уже спали, и только сосед больного клевал носом у изголовья. Я отпустил его спать и сам дал больному ложку отвара. Отравленный дышал ровно и во сне больше не морщился.

***

Обмороженный проснулся голодным, и лучшей новости за утро у меня не было. Значит, отрава из него вышла.

Он ел медленно и с опаской, по ложке, но каша в нем держалась. Тимоха в чужом кафтане с подвернутыми рукавами прибежал еще затемно, пока Прохор спал. Он сидел рядом на корточках и следил, чтобы мужик не торопился. К утреннему питью он сам мелко натолок угля, как я его учил.

В избе было зябко, печь за ночь прогорела. Кто-то из речных уже раздувал в ней угли. Остальные кутались в тулупы и не спешили вставать.

— Ну что, братец, полегчало? — спросил я.

— Полегчало, служитель, только слабость еще не прошла, — мужик облизал ложку.

— Так от чего его скрутило, Васька? — подал голос Бурый со своего места. — Неужто от хвои?

— От капусты, Бурый. Хвоя тут ни при чем.

— Вот и я говорю, хвоя дело доброе, — Бурый с удовольствием отхлебнул из кружки.

— А мне капусты теперь не надо, хоть озолоти, — буркнул обмороженный.

Мужики на соломе засмеялись. Сосед обмороженного выпил свою хвою при мне и показал пустую кружку. Вчерашнее правило в избе держалось.

Прохор появился, хмурый и заспанный, когда я уже собирался уходить. Подлекарь пришел к кашляющему у печи, и про капусту ему рассказали с порога.

— Слыхал я, голубчик, капуста виновата, — Прохор поставил сумку на лавку. — Подумаешь, капуста! Одного проняло, а шуму на весь обоз.

— А вчера, Прохор, ты нас всех хоронил, — напомнил ему Бурый. — Гляди-ка, живые все до единого.

Подлекарь зыркнул на него, но спорить не стал. Он присел к кашляющему и принялся щупать ему лоб. Кашель у того был сухой, без хрипов. Мне показалось, что тут подлекарь справится и без меня.

Тимоха поднялся и подошел ко мне.

— Служитель, а ты куда собрался? К старосте?

— К старосте, Тимоха. Покажу ему, какую капусту нам привезли.

— А можно мне с тобой? — шепотом спросил мальчишка.

— Прохору ты сейчас нужнее, — ответил я. — Подавай ему, что попросит, и смотри, как он кашляющего лечит. Глядишь, научишься.

Мальчишка вздохнул, но вернулся к Прохору и встал у его плеча. Ссорить его с подлекарем из-за меня было ни к чему.

Еще затемно я набрал миску гнилой капусты из третьей кадки. Теперь я завернул ее в тряпицу и вышел на мороз.

***

По дороге я подобрал для старосты слова, и мягких среди них не было.

Утро выдалось ясное, и дым над избами поднимался прямо вверх. У колодца бабы набирали воду и оглядывались на меня.

Не успел я ступить на подгнившее крыльцо, как дверь распахнулась мне навстречу. Из сеней выскочила баба в сбитом платке, следом выбежал рослый парень без шапки.

— Ой, люди добрые, помирает! — заголосила баба. — Мужик мой помирает, не дышит совсем!

— Служитель, ты ж лекарь? — парень вцепился мне в рукав. — Батя вздохнуть не может, помоги!

В деревне меня знали еще со дня штофа. Я сунул бабе в руки миску с капустой и шагнул в избу.

Староста сидел на лавке, упершись руками в колени. Он хватал воздух мелкими глотками, и на каждом вдохе лицо у него кривилось. Он был босой, в одной исподней рубахе.

— Где болит? — спросил я и присел перед ним на корточки.

— В спине, — выдохнул староста. — Меж лопаток, будто кол вбили.

— На полати полез за овчиной, да как охнет! — затараторила баба. — Еле сполз, и вот сидит, слова сказать не может.

Первым делом я подумал о сердце. Боль между лопаток бывает и при сердечном приступе. Тогда помочь ему здесь было бы нечем.

Я взял старосту за запястье. Пульс частил от боли, но бился ровно, и губы у него не синели.

Тогда я провел ладонью вдоль его позвоночника. Между лопатками мышцы свело тугим узлом, и староста дернулся от моей руки.

— Вот здесь больнее всего? — Я надавил чуть сильнее, и староста охнул.

При сердечном приступе боль от нажатия на спину не растет. От вдоха она тоже не зависит. Здесь она росла и от того, и от другого.

Похоже, защемило межреберный нерв. Такой нерв идет от позвоночника вдоль ребра.

Когда староста тянулся на полати, позвонки сместились и прижали нерв. Теперь каждый вдох дергал его, и боль простреливала всю грудь.

Я умел такое вправлять. В прошлой жизни этим занимались мануальные терапевты, или, по-здешнему, костоправы.

Прием был несложный, но требовал сноровки. Руки у этого тела такого еще не делали. Дерни я не так, и староста мог остаться лежачим.

Во рту у меня пересохло. Я вытер о полу тулупа вспотевшие ладони и решил рискнуть.

— А ты, служитель, батю не покалечишь? — парень загородил отца плечом.

— Хуже ему станет, если мы тут будем стоять, — ответил я. — Бери отца под одну руку, а мать пусть берет под другую.

Парень помедлил, но послушался. Баба поставила миску на стол и подхватила мужа с другой стороны.

— Поднимайте его. Ставьте спиной ко мне.

Староста застонал сквозь зубы, когда его подняли с лавки.

— Теперь разгибайте, — велел я. — Медленно, без рывков.

Жена с сыном потянули старосту за плечи, и он понемногу выпрямился. По лбу у него катился пот.

Я встал вплотную к его спине и просунул руки ему под мышки. Потом сцепил ладони у старосты на затылке.

— Голову чуть вперед наклони. Вот так, хорошо. Сейчас я буду тебе спину править, — сказал я ему в самое ухо. — На счет «три» просто повиснешь у меня на руках.

— Как же я повисну, коли спина не гнется? — испугался староста.

— Обмякни, как мешок с овсом, и все. Остальное уж моя забота.

— Ой, батюшки, шею ему свернешь! — ахнула жена старосты.

— Не сверну, хозяйка. Держите его крепче, оба.

Баба перекрестилась на лампадку в красном углу и зажала рот ладонью.

— Раз. Два. Три!

Староста обмяк и повис на моих руках всей тяжестью. Я приподнял его так, что ноги оторвались от пола.

Потом я резко пригнул ему голову вперед.

Староста вскрикнул, и в спине у него громко хрустнуло. Позвонки растянулись и отпустили нерв.

Баба всхлипнула. Я осторожно опустил старосту на пол и разжал руки.

Староста постоял, прислушиваясь к своей спине. Потом медленно, с опаской, набрал полную грудь воздуха.

— Господи, — прошептал он. — Дышу ведь! Отпустило!

Он осторожно повел плечами, потом еще раз, уже смелее, и обернулся ко мне.

— Ты ж меня, служитель, с того света вытащил. — Староста хотел поклониться в пояс, но охнул и только склонил голову. — Век не забуду.

Жена утирала глаза концом платка, а парень стоял и улыбался во весь рот.

Я перевел дух. Пальцы у меня еще подрагивали. В мое время после такого больного отправили бы на снимок и к неврологу. Здесь вместо снимка были мои руки, а неврологом был я сам.

— Спину пару дней береги и тяжелого не поднимай, — сказал я. — И на полати пока не лазь, пусть сын лазит.

— Да я на полати теперь ни ногой! — усмехнулся староста.

— Я ему печь пожарче истоплю, пусть на ней и отлеживается, — заторопилась баба.

— Тепло спине на пользу, хозяйка, а лежать пластом не надо. Пусть понемногу ходит по избе, так спина скорее оправится.

Ругаться с человеком, которому я только что вправил спину, было неловко. Зато он теперь вряд ли станет со мной спорить.

Староста вдруг спохватился.

— А ты зачем пришел-то, служитель? Неужто знал, что я тут помираю?

— Не знал. Я к тебе ругаться шел.

Я взял со стола миску и поставил ее перед старостой.

— Вот какую капусту вы нам привезли. В третьей кадке плесень, и одного нашего с нее скрутило.

Староста заглянул в миску и переменился в лице.

— Твою налево! — Староста оттолкнул миску подальше от себя. — Недоглядели, видать. Хотя нет, тут не иначе наш скопидом руку приложил.

— Что еще за скопидом? — спросил я.

— Да есть у нас один мужик, все до последнего держит, — староста покачал головой. — Он, видать, подсунул ее к моим, когда сани грузили.

Жена старосты поджала губы и закивала. Видно, она слышала про скопидома не впервые.

Хозяин избы поднял на меня глаза.

— Ты уж извини, служитель. Не хотели обидеть. Мы люди порядочные, мы на добро злом не отвечаем.

— Капусту вы нам поменяете? — спросил я.

— Поменяю, как не поменять! Сын нынче же отвезет вам добрую кадку, я ее сам проверю. — Староста подумал. — И клюквы туесок сверху положу, да луку связку, за беспокойство.

Баба тем временем порылась в сундуке и подошла ко мне с холщовой сумкой.

— А это тебе, служитель, от меня, — она сунула сумку мне в руки. — Сама шила, крепкая. Носи на здоровье.

Сумка была плотная, с широкой лямкой через плечо и клапаном на завязках. Такая вещь в хозяйстве лишней не будет. Здесь за лечение платили чем было, и отказ обидел бы хозяйку.

— Спасибо, хозяйка, — сказал я. — Пригодится, и очень скоро.

Староста проводил меня до самого крыльца и все поводил плечами, пробуя спину.

***

Обратно я ехал на санях рядом с новой кадкой. Она была такая тяжелая, что ее и двое мужиков поднимали с трудом. Сын старосты запряг в сани лошадь и правил сам. У себя в ногах он вез туесок клюквы и связку лука.

Парень то и дело оглядывался на меня и качал головой. Видно, он все не мог понять, как я одним рывком поставил батю на ноги.

У ворот крайней избы стоял мужик в рваном зипуне и провожал наши сани глазами.

— Вон он, скопидом наш, — парень кивнул на него. — Батя его нынче же отчитает, да только толку не будет. Он после неурожая все копит. И свежее, и гнилое.

Мужик был худой, с запавшими щеками, и с тоской смотрел на нашу кадку. Похоже, выкинуть добро у него рука не поднялась. Он и рассудил, что солдаты съедят и такое.

Для меня голод всегда был строчкой в учебнике истории. А этот человек его пережил, и у меня не получалось на него злиться.

У избы Келлера нас встретил Колотуха. Мы с ним открыли новую кадку прямо на санях.

Капуста под крышкой была чистая, и пахло от нее кислым рассолом, без всякой гнили.

— Вот это другое дело, служитель, — одобрил Колотуха и захрустел капустой прямо из горсти.

— Впредь все, что из деревни везут, открываем при мне, — сказал я. — Хоть капусту, хоть клюкву.

— Как скажешь, служитель. Мне-то оно все одно, а тебе, видать, виднее.

— А гнилую кадку вывали в овраг за околицей, подальше от колодца. Снегом закидай, чтобы собаки не растащили.

Колотуха тяжело вздохнул.

— Добро-то какое пропадает, — пробормотал он. — Ее бы промыть как следует да в щи.

— Только в овраг, Сергей, и никаких щей.

Кашевар махнул рукой и пошел в сени за гнилой кадкой.

Из избы вышел Кузьма, на ходу вытирая руки тряпицей. Парень тут же принялся рассказывать ему, как я вправил старосте спину.

— Взял батю за голову, тряхнул, да как хрустнет! — Парень сцепил ладони у себя на затылке. — Батя вздохнул, и хоть сейчас в пляс.

Кузьма дослушал, разинув рот, и повернулся ко мне.

— Это как же ты, Васька, старосту уломал? Что ты с ним сделал-то?

— По прямому моему делу, Кузьма. Я же внук костоправа, вот и вправил ему старые кости.

— Ну, Васька, ей-богу, голова! — Кузьма хлопнул меня по плечу и вдруг спохватился. — Тьфу ты, совсем забыл. Тебя снова Келлер зовет, велел сразу к нему идти. С новыми ранеными дел невпроворот, а он тебя все равно дожидается.

Я поднял глаза на крыльцо. Келлер стоял там без кафтана, в одном камзоле, и, похоже, слышал каждое слово. Про деда-костоправа я сказал громко, на весь двор.

Немец молча посторонился и пропустил меня в избу.

Он закрыл за мной дверь и остался стоять у порога.

В избе было жарко натоплено, и после мороза у меня загорелись щеки. Я снял шапку и ждал, что он скажет.

Немец смотрел долго и спокойно, так он обычно разглядывал рану перед перевязкой.

— Скажи мне, Вассили, — проговорил он наконец. — Никакого деда-костоправа ведь нет?