Глава 12

Я не спешил отвечать. Торопливый ответ выдает человека с головой, и Келлер наверняка знал это не хуже меня.

Сказать ему правду было нельзя. За рассказ про двадцать первый век меня бы отправили прямиком к попу на отчитку. Врать немцу в глаза мне тоже не хотелось.

В избе было тихо, только потрескивала свеча на столе. Келлер стоял у порога в одном камзоле, с чернильным пятном на рукаве. Лицо у него было спокойное. Смотрел он на меня пристально и почти не моргал.

— Не торопись с ответом, Вассили. — Келлер прошел к столу, сел и кивнул мне на лавку напротив. — Садись, выпей взвару, он на травах.

Я сел, и лавка скрипнула подо мной громче, чем мне хотелось. Келлер налил из кувшина кружку и подвинул ее ко мне. Пахло мятой и чабрецом. До чая этому взвару было далеко, а до кофе тем более.

— Не откажусь. — Я сделал глоток и поставил кружку. — Только в толк не возьму, Иван Федорович, отчего вы про деда вдруг вспомнили.

— Не вдруг. — Немец сцепил пальцы на столе. — Помнишь, ты мне про нарыв есаула рассказывал? Я тогда спросил, не учился ли твой дед в университете. Ты сказал, что он у себя в деревне жил. С тех пор я все жду, что ты о нем расскажешь, а ты молчишь.

— А что я, Иван Федорович? Я бы и сам не прочь получить все ответы. Только меня ж головой приложило, сами знаете. Что я вам могу сказать?

Это была чистая правда. Я вовсе не помнил прошлой жизни Васьки, ведь прожил ее не я. Единственное в чём был уверен — это в имени, поскольку Василием меня и драгун величал.

— Голову тебе, может, и отбило, — легко согласился Келлер. — Руки, допустим, помнят, что делать. Вот только зачем это делать, им неведомо. Так работает всякий цирюльник.

— Чем же я от цирюльника отличаюсь?

— Тем, что у тебя в голове целая система. — Немец постучал себя пальцем по виску. — Бирки твои на раненых, сортировка, вино на ланцете. Все это из одной головы, Вассили, и все сходится одно к одному.

— Бирки дело нехитрое. Их и возницы с одного раза поняли.

— Поняли, да. А придумал их ты. — Келлер загнул палец. — Вот скажи мне, отчего ты велел поить больного по ложке, а не кружкой?

— Кружку пустой желудок сразу назад выкидывает. А ложку он удержит, и вода в нем останется.

— Вот видишь. Знахарка сказала бы, что так ей бабка велела. А ты знаешь, отчего так.

— Это любой бы сообразил, кто больных отпаивал.

— Любой, да не любой. — Келлер загнул второй палец. — Со старостой то же самое. Сын его во дворе рассказывал, как ты батю тряхнул. А что ты перед тем первым делом проверил?

— Запястье. Боль меж лопаток и от сердца бывает, вот я сердце первым и проверил.

— Вот и я о том. Костоправ сразу бы за спину и схватился. — Келлер опустил руку на стол.

Выходило, что немец вел на меня целое расследование. Он подмечал каждое несоответствие и ни одного не пропустил. А я-то думал, ему и без меня забот хватает. Только сейчас до меня дошло, что я сижу как натянутая струна, и я сразу попытался исправиться, опустив плечи.

— Деревенского костоправа обычно учит отец, а отца уже его отец. Но как это обучение проходит? — Келлер говорил медленно и не сводил с меня глаз. — Делай, как я, и не спрашивай почему, так он и внуку передаст. Докапываться до истины костоправу незачем, у него задача одна, вырастить себе замену. А у тебя на всякое дело есть свое «почему». Так учат не в деревенской глуши, а в лучших университетах, Вассили. Там на каждый вопрос лектор тебе с радостью ответит, и ученые мужи спорят меж собой, делясь знанием. Там не просто старший передает младшему свое ремесло.

— Так ведь и среди костоправов умные люди бывают.

— Бывают. — Келлер усмехнулся уголком рта. — Только умный костоправ своим умом доходит до одного приема, ну до двух. А у тебя их десятки.

Он помолчал и повертел в пальцах перо.

— Я ведь сам учился в университете. Годами впитывал порядок, который в Европе строят не одно столетие. А ты приходишь и говоришь, что порядок этот верен не везде.

— Я говорю только, что написанное надо проверять, не более того, — защищался я. Опасался, что немец обвинит меня в ереси и велит всыпать розог. Как бы я и вправду не зарвался со своими новшествами.

— Спорить с этим порядком берутся многие, от дикарей до деревенских бабок, — немец покачал головой. — Только у них после этого люди мрут. А твои способы работают, Вассили. Порой не хуже моих, а порой и лучше. Тут травками да дедом-костоправом не оправдаешься.

Похвала от Келлера звучала опаснее любого обвинения. Во рту у меня пересохло, и я сглотнул.

— Так что же вы обо мне думаете, Иван Федорович?

— Вот что я думаю. — Немец подался ко мне через стол, и свеча осветила его лицо снизу. — Либо ты где-то учился сам, либо учил тебя вовсе не деревенский знахарь. Учил тебя человек, который сам сидел на лекциях. А раз такой ученый муж зарылся так глубоко, то это ж неспроста. Видно, не хотел, чтобы о нем прознали или вспомнили ненужные люди.

Выходов у меня было два. Если скажу, что дед все-таки был, то совру ему в глаза. Он это, скорее всего, сразу поймет. Но если продолжу отпираться и дальше, то почти что наверняка утрачу доверие Келлера.

Только врать мне и не требовалось. Учили меня и правда профессора. По меркам здешних лекарей мои знания тянули на лучший университет, и даже больше. Немец сам до всего дошел, и лжи в его словах не было.

Беда была в другом. Ученый человек, который прячется среди рекрутов, у начальства вызовет вопросов как бы не больше, чем любой беглый. Как бы в шпионаже ещё не обвинили.

— И что теперь будет, Иван Федорович? — спросил я прямо. — Накажете или в сыск отдадите, как с вином?

Я ничего не признал и ни от чего не уперся. Голос у меня не дрогнул, хотя рубаха на спине взмокла.

— В сыск? — Келлер прищурился и вдруг быстро, отрывисто бросил мне в лицо какую-то фразу на чужом, лающем языке — не то по-шведски, не то на каком-то северном наречии.

Я моргнул, глядя на него как баран на новые ворота.

— Чего изволите, Иван Федорович? Не разумею я по-вашему.

Немец еще секунду буравил меня взглядом, ловя малейшую тень на лице, а потом медленно откинулся к стене. У глаз собрались морщинки, и он улыбнулся, впервые за весь разговор по-настоящему.

— Да так, к слову пришлось. Будь ты от свеев заслан, Вассили, сейчас бы хоть бровью да повел, когда я тебя по-ихнему к чертям послал. Да и на бумаги полковые, что у меня с утра на краю стола открытые лежат, ты ни разу не покосился, всё на склянки мои да на ланцеты глядел.

Видимо, всё это время Келлер ещё и проверял не шпион ли я. В быту он на меня насмотрелся и это похоже была последняя проверка.

— Ничего не будет, Вассили. Я хотел поглядеть, как ты себя поведешь, когда тебя к стенке прижмут.

— И как же я себя повел?

— Достойно повел, не юлил и не врал. — Келлер постучал пальцем по столу. — А если бы юлил или врал мне в глаза, разговор был бы другой. Пошел бы ты обратно к рекрутам, и на том бы мы с тобой расстались.

Только теперь я заметил, что все это время почти не дышал. Я разжал пальцы, которые сами собой стиснули колени.

— А в чужие тайны я лезть не стану, — продолжал Келлер. — Резону мне нет. У меня и своих грехов хватает. Из-за них я когда-то и оказался в ваших краях. Без греха на этом свете никого нет, Вассили.

— И какие же грехи привели вас к нам, Иван Федорович?

— Речь сейчас не обо мне. — Келлер отмахнулся, но глаза у него смеялись. — Пока ты не делаешь зла больным и не ставишь опытов, я рад тебе помогать.

— Зла я никому не хочу. Мы с вами одних больных лечим.

— Знаю, потому и разговор этот завел. — Немец поднялся и открыл свой дорожный погребец. — Держи, это мой подарок, от одного лекаря другому.

Он протянул мне ланцет в потертом кожаном футляре.

По бумагам я числился учеником цирюльника, а Келлер всерьез назвал меня лекарем. Немец признал меня ровней, а вместе со мной и мой способ лечить.

Я вынул ланцет и поднес лезвие к свече. По самому краю кромки тянулась светлая полоска, а у острого лезвия ее не видно. Я провел по ней пальцем, и кожа осталась цела.

— Вот только ланцет что-то у вас тупой, Иван Федорович. Таким разве что масло резать.

Келлер коротко рассмеялся и хлопнул ладонью по колену.

— Гут, сразу заметил! Я и герру Лобанову когда-то такой подарил. Так он не одну неделю мучился, отчего ланцет не режет. С тех пор он больше доверяет пиле, ну да Бог ему судья.

Я представил себе Прохора с тупым ланцетом в руках, неделю за неделей, и с трудом сдержал улыбку.

— Наточу его сегодня же.

— Наточи, — Келлер усмехнулся. — Погляжу, как справишься.

Убирая ланцет, я опустил взгляд и наткнулся на холщовую сумку от жены старосты. Про нее я за разговором и думать забыл. А ведь удобнее случая могло больше не выпасть.

— Раз уж ланцет у меня теперь свой, позволите просьбу, Иван Федорович?

— Смотря какую, Вассили. Говори, что ты хотел.

— Хочу собрать сюда свой набор, — я тронул сумку. — Ланцет, холст на перевязку, нарезанный полосами, и ремень с палкой, чтобы жгут закрутить. Ромашки на промывание, хвои на отвар, мешочек золы для рук. И флягу хлебного вина, хоть немного.

Келлер приподнял брови.

— Зачем тебе все это при себе таскать? Шпиталь рядом, и я рядом.

— Затем, чтобы не бегать к вам за каждой полоской холста и полчаркой вина. Пока я бегаю, человек кровью изойдет. А в дороге вас и вовсе не сыщешь. Так у меня все будет при себе, на крайний случай.

Немец помолчал, глядя на мою сумку.

— Хорошо ты придумал, и весьма разумно. Такое бы у всех служителей завести. А то тычутся, как слепые котята, и не знают, где что лежит. — Тут Келлер нахмурился. — Только порядка от этого не будет. Каждый станет тащить себе да расходовать сверх меры.

— Так я ж не предлагаю раздать всем просто так, Иван Федорович. Пусть будет выдача и учет. Кто что получил, тот за то и в ответе. Пропил, проел, продал или потерял, так с него и спрос. А честные служители будут и дальше людей спасать.

— Вот это уже дельное предложение, — Келлер кивнул. — Я подумаю, как это устроить. А пока начнем с тебя. — Он достал из погребца оловянную флягу с вмятиной и наполнил ее из штофа. — Возьми мою. Каждый вечер будешь говорить мне, на кого потратил, а я запишу.

Он обмакнул перо и что-то записал, не поднимая головы. Следом он выложил на стол сверток чистого холста и мешочек ромашки.

— Щедро вы меня снаряжаете, будто в дальнюю дорогу.

— Так и есть, Вассили. Набор твой понадобится скоро. — Немец закупорил чернильницу. — Завтра на рассвете выступаем.

— И куда же нас теперь, Иван Федорович?

— На Минск. С новым обозом пришел приказ. Раненых по деревням больше не держать, кого можно забрать. Всех свозить к Минску, в лагерь при дивизии князя Репнина. Туда теперь стягивают всю армию, что отошла от Гродно. Солдаты, что пришли с обозом, пойдут с нами в охранении.

Минск мне довелось повидать еще ординатором, на съезде хирургов. Я запомнил его большим городом с широкими проспектами. Вечером мы гуляли по набережной реки Свислочь и ели драники в кафе. Хорошие были дни, беззаботные, и я улыбнулся, вспомнив их. Каким Минск был сейчас, я не представлял вовсе.

— Только смотри, Вассили. Как приедем на место, держись тише воды, ниже травы. Есть там некоторые люди, с которыми лучше не связываться.

Келлер скривился, будто разом съел целый лимон.

— Да разве я когда лез вперед других, Иван Федорович?

Взгляд Келлера был красноречивее любого ответа.

— Шутки шутками, Вассили, а твою просьбу насчет грамоты я помню, — уже серьезно сказал Келлер. — В дороге учиться неудобно. Но как встанем на новом месте, я найду тебе, по чему учиться. Не волнуйся, об этом я позабочусь.

— Спасибо вам, Иван Федорович, и за ланцет, и за флягу. Могу я надеяться, что наш разговор останется только между нами?

— Само собой, Вассили, — Келлер кивнул. — Я не из болтливых, и твоя тайна останется при мне.

— Премного вам благодарен, Иван Федорович.

— Да пустое, Вассили, — отмахнулся Келлер.

Я сложил холст и ромашку в сумку. Флягу я сунул на самое дно, от греха подальше.

***

— Чтоб немец тебе свою флягу отдал, да еще с вином? — Кузьма недоверчиво уставился на меня.

— Отдал, Кузьма, и учет за мной завел, — серьёзно ответил я.

Кузьма покачал головой и сел рядом со мной на лавку.

— А я-то думал, что немец тебя с твоим набором и слушать не станет.

— Я ж тебе еще тогда говорил, что немец добреет, когда видит пользу. Вот он и подобрел.

Весь вечер в избе шумели. Мужики увязывали узлы и спорили, кому в каких санях ехать. Кто-то сушил у печи портянки в дорогу, и от них по избе тянуло сыростью. Кто-то в третий раз перекладывал свой нехитрый скарб.

Бурый увязал свой узел раньше всех и теперь поучал соседей, как лучше уложить сани.

— Только печь тут обжили, и опять в дорогу, — проворчал Кузьма.

Я и сам успел привыкнуть к этой избе. Тут уже знал каждого на соломе по голосу и по кашлю. А какой будет новая изба и будет ли она вообще, сказать не мог никто.

Я одолжил брусок у Колотухи, а заодно выпросил у него щепоть соли. Кашевар отдал все неохотно и велел вернуть брусок до рассвета. Соли в обозе было мало, и щепоть он отсыпал скрепя сердце.

Я смочил брусок водой и стал медленно водить по нему лезвием под одним наклоном. Кузьма подсвечивал мне лучиной и боялся лишний раз вздохнуть.

Точить ланцеты меня никто не учил, тупое лезвие я всегда просто менял на новое. Я держал наклон по наитию и то и дело пробовал кромку на ногте.

— Ты, Васька, точи-точи, да палец не отхвати, — подал голос Бурый. — А то сам себе лекарем станешь.

— Не отхвачу, Бурый. Пальцы мне еще пригодятся. Кто ж тебя до конца вылечит?

Бурый пожал плечами.

— То-то же, — хмыкнул я.

Наконец светлая полоска на кромке пропала по всей длине. Я провел лезвием по руке, и ланцет начисто снял волоски.

— Вот это я понимаю, инструмент, — уважительно протянул Кузьма.

— Теперь он хоть под рукой будет, а не у немца в погребце.

Я разложил все добро на лавке и стал укладывать сумку по порядку. Ланцет в футляре решил класть последним, чтобы он лежал сверху.

Разорвал холст Келлера на узкие ленты и скатал их в тугие валики. Кузьма держал свободный конец и следил, чтобы валик не перекосило.

Для жгута Кузьма выпросил у возницы обрывок сыромятного ремня от старой упряжи. А короткую гладкую палку к нему мне обстругал Бурый.

— Палка-то тебе зачем? — Кузьма повертел ее в руках. — Ремень и так затянуть можно.

— Руками так туго не затянешь. Перетянешь руку выше раны, сунешь палку под ремень и крутишь, пока кровь не встанет.

Я уложил на дно флягу и мешочек ромашки от Келлера. Кузьма принес пучок хвои из сеней, где лежал запас на отвар для избы. Потом он насыпал мешочек золы прямо из печи и долго выбирал угольки.

Соль Колотухи, завернутую в тряпицу, я положил рядом с золой.

— Соль-то в сумке на что? — удивился Кузьма.

— На промывку. Щепоть на кружку теплой воды, и рану есть чем промыть, где ни встанем.

По уму нужен был гипертонический раствор, крепкий соляной, вроде того, что помог тогда есаулу. Только соли на него уходило много, а она здесь была на вес серебра. На весь шпиталь нужны были запасы побольше и слово начальства. Рано или поздно я к этому дойду, а пока приходилось обходиться полумерами. Лучше, чем ничего.

Тут в избу зашла Аксинья за грязным холстом. Она подхватила с пола узел, глянула на мой набор на лавке и покачала головой.

— Иглу с ниткой возьми, служитель, — она сунула мне в ладонь моток суровой нитки с воткнутой в него иглой. — Вдруг кого в дороге зашить придется.

Игла оказалась здоровенной и слегка кривой, с широким ушком, такой только овчину шить. Я вытащил её, размотал виток и потер нитку в пальцах. Та была под стать игле: толстая, лохматая, да ещё и с узелками. Протянешь такую сквозь живое мясо — она края раны как пилой разворотит.

— Спасибо, Аксинья. Правда, такой веревкой только мешки с овсом латать, но на худой конец и она сгодится.

— Другой нету, — фыркнула она, перехватывая узел с тряпьем. — Наш немец ею шьет и не жалуется. Ишь, разборчивый какой сыскался.

— Оттого у него раненые под иглой так и орут, — вздохнул я. — Ладно, не ворчи. Лучше глянь в чулане огарок восковой, как время будет. Надо бы эту пеньку натереть, чтобы глаже стала.

— На ночлеге в сундуке гляну, сейчас уж все увязано, — уже спокойнее отозвалась она от порога и вышла.

Я спрятал моток в суму. Нормальной нити для швов, тонкой и гладкой, здесь было не достать. Никто о том, сколько гноя собирает в ране лохматая нитка, даже не думал. Этим тоже предстояло заняться, и чем раньше, тем лучше.

Напоследок я сунул в сумку пяток чистых бирок, на случай, если много раненых привезут разом. Сюда бы еще хоть пачку аспирина, а о прочем и мечтать было нечего. Да только и аспирина в таких условиях не добыть.

— Васька, а саму сумку-то тебе тоже немец выдал? — робко спросил Кузьма и покосился на мой набор.

— Жена старосты подарила, сама шила.

— Выходит, мне такой и не видать? — Кузьма вздохнул. — Я ведь тоже за полотном к немцу бегаю. А он всякий раз ворчит, что много беру.

— Иван Федорович обещал подумать, как завести такие сумки всем служителям, — ответил я. — Глядишь, в лагере и тебе выдадут.

— Ты, Васька, не шутишь? — просиял Кузьма. — Да я ж тогда хоть холст сам стирать готов, Аксинью даже просить не стану! Ты только и мне ремень с палкой положи, ладно?

— И ремень, и золу. Без золы ты ко мне и не подходи.

— Да мне твоя зола уже вот где сидит! — Кузьма со смехом чиркнул ладонью по горлу.

Перед сном я пошел глянуть новых, что лежали у нас в сенях.

На соломе там устроились трое из нового обоза. Драгун сидел у самой двери, так и не сняв ботфортов, и баюкал перевязанную руку. Повязка на ней вся промокла.

Я размотал повязку. Рана на предплечье была резаная и ровная, от палаша, и кровь уже почти унялась.

Края раны сходились хорошо. Я промыл ее теплой водой и наложил чистый холст из своей сумки.

— Где это тебя так? — спросил я, затягивая узел.

— Да вчера, на дороге, — драгун поморщился. — Шведы налетели из ельника, с десяток всадников, и кинулись прямо на сани с ранеными.

— Чего ж им от раненых надо было?

— Кто их знает, служитель, — он пожал здоровым плечом. — Офицер наш говорил, языка хотели взять. А может, просто пограбить.

— И как же вы отбились?

— Охрана отбилась. Двоих наших порубили, а шведы ушли обратно в лес, и следа не оставили.

Выходило, что шведские разъезды ходили где-то рядом, а нам выступать на рассвете. Я прикинул, сколько моих лежачих сможет хотя бы сползти с саней, если начнется стрельба. Таких набиралось совсем немного.

Я вернулся в избу и подсел к обмороженному.

Он лежал тихо и смотрел в потолок. После отравления сил у него почти не осталось. Дорогу по морозу он мог и не пережить. Похоже, он и сам это понимал.

— Поедешь в моих санях, братец, — сказал я, чтобы его приободрить. — Будешь у меня на глазах всю дорогу.

— Спасибо тебе, Васька, — тихо сказал мужик и сжал мою руку. — Доживу, век не забуду.

Прохор пришел к кашляющему уже затемно. Он мельком глянул на мою сумку, но ничего не спросил.

Обычно Прохор лез с расспросами по любому поводу, и его молчание мне не понравилось.

Я положил сумку себе под голову и наконец лег.

***

Еще затемно я вернул брусок Колотухе. Кашевар придирчиво оглядел его и первым делом увязал на свои сани новую кадку.

Вся деревня вышла провожать обоз.

Рассвет выдался морозный и серый, и над упряжками стоял пар от лошадиного дыхания. Сани с ранеными вытянулись по улице, и деревенские стояли вдоль оград. Солому в сани постелили свежую, а под нее староста сунул узелок сухарей.

Староста подошел к нашим саням сам. Он шагал прямо и уже не берег спину.

— Не рано ли без опаски шагаешь? Я ж велел спину поберечь, — сказал я.

— Как новая, служитель! Не поминай лихом.

Жена старосты перекрестила наши сани, а сын махнул шапкой. Даже ворчливый кузнец, у которого я брал уголь, вышел из кузни и кивнул мне.

Совсем недавно деревня шла к нам толпой из-за штофа, а теперь провожала всем миром.

Аксинья с прачками устроилась на санях с холстом и уже командовала, куда что класть.

Впереди обоза ждали солдаты, что пришли с новыми ранеными. Их было десятка два, в епанчах поверх кафтанов, с фузеями за спинами. Командовал ими капрал, сухой жилистый мужик с хриплым голосом.

Я подошел к капралу, пока возницы разбирали вожжи.

— Сани с ранеными бы в середину поставить, капрал. Третьего дня шведы по ним и били.

— Не учи ученого, — капрал хмуро глянул на меня. — Середина и так ваша, а мои ребята пойдут спереди, сзади и по бокам. — Он повернулся к своим солдатам. — Трогай, ребята, засветло надо до ночлега дойти!

Сани поползли из деревни. Обмороженный ехал со мной, укрытый тулупом до самого носа. Рядом с нашими санями шагал рябой солдат из охраны с фузеей на плече.

— Ты, что ли, тот служитель, что старосту на ноги поставил? — спросил он.

— Он самый. А ты откуда знаешь?

— Да вчера вся деревня про то гудела, — солдат ухмыльнулся. — Ты б и мне чего вправил. Я эту фузею с плеча на плечо таскаю, аж шею свело.

— Шею тебе вправим на привале. А до привала еще дойти надо.

— Это верно. Третьего дня вон чуть все на дороге не полегли, кабы не отбились.

— И много их было, шведов-то?

— Мы их и сосчитать не успели. Налетели, постреляли и ушли. На лошадей, видать, позарились. Думали, при раненых охраны считай что нет, можно даром поживиться. А как мы огрызнулись, так и отстали.

Солдат говорил о налете спокойно.

— Ты, я гляжу, и фузею на ходу под рукой держишь.

— А как же. Она у меня одна на все про все.

— А долго нам до Минска добираться?

— Как дорога позволит. — Солдат глянул вперед, на голову обоза. — Довезем вас до лагеря, там уж спокойнее будет.

— А ты сам там бывал?

— Не довелось. Это капрал наш рассказывал.

Мне хотелось ему верить. Только до лагеря, конечно, еще требовалось доехать, а дорогу эту надо было пережить.

Обмороженный высунул нос из-под тулупа.

— Васька, а в лагере, поди, тоже капустой кормят? — спросил он с тревогой.

— Кормят. Только теперь я сам в каждую кадку загляну.

К полудню мы миновали сгоревшую деревню. От нее остались одни печные трубы. Снег вокруг них посерел от золы, и ни одна собака не залаяла нам вслед. Я невольно искал глазами людей. Никого не было, только из снега у одной трубы торчал обгорелый ухват.

— Это что ж, шведы так пожгли? — тихо спросил обмороженный из-под тулупа.

— А шут его знает, — отозвался Бурый с соседних саней. — Может, шведы. А может, сами мужики спалили да ушли, чтоб шведу ни зернышка не досталось.

Я отвернулся и больше на трубы не смотрел.

Солнце тем временем пригрело, и снег под полозьями стал сырым и тяжелым. На привале я первым делом обошел наши сани. Холод быстрее всех пробирал лежачих, потому что они не шевелились. Мужики грызли сухари от старосты, не вылезая из саней.

У обмороженного портянки отсырели, и пальцы на ногах были ледяные. Я перемотал ему ноги сухими обмотками из его же узла и подоткнул солому.

— Служитель, долго ты там возиться будешь? — крикнул капрал. — Засветло до ночлега не дойдем!

— Дойдем, капрал. А отморозим ему ноги, так в лагерь калеку привезем. Ты что, такой судьбы товарищу хочешь?

Капрал выругался, но торопить больше не стал. Потом подошел и сам подоткнул солому с другого бока. Видно, капрал и сам не первый год возил раненых.

На том же привале возница распорол ладонь о железную скобу саней. Порез вышел глубокий, и кровь капала на снег.

Тимоха прибежал от Прохоровых саней поглядеть, что случилось. Я дал ему подержать холст, и мальчишка вцепился в него обеими руками.

Я достал из сумки флягу, смочил вином край холста и убрал флягу обратно.

— Терпи, сейчас пощиплет.

— Дай я завяжу! Я смогу! — попросил Тимоха.

— Сперва руки снегом ототри. Чистым, не с дороги, — я кивнул в сторону обочины.

Мальчишка соскочил с саней и принялся торопливо скрести ладони снегом.

— Между пальцами тоже, — добавил я.

Вернувшись, он показал мне покрасневшие руки.

— Теперь завязывай. Только саму рану не трогай и не затягивай туго. Палец под повязку должен пролезать.

Мальчишка завязал концы и осторожно подсунул палец под край холста, как я велел.

Мимо наших саней прошел Келлер. Немец глянул на перевязанную ладонь и кивнул на мою сумку.

— Гут, Вассили. Вижу, набор твой без дела не лежит.

Запах вина не успел развеяться, как у наших саней появился Прохор.

— Глянь-ка, голубчик, моего кашляющего, — буркнул он. — Бьет его кашель, а жару нет.

Прохоровы сани стояли следом за нашими. Кашляющий лежал в них пластом, укрытый с головой. Я откинул с него тулуп и послушал, как он дышит. Хрипов в груди не было, но лежа он заходился кашлем.

— Посади его, Прохор, и под спину соломы подложи, — сказал я. — Лежа ему грудь не прокашлять.

Прохор кивнул и сам бережно усадил больного, придерживая под мышки. Потом подлекарь потянул носом и покосился на мою сумку.

— Хлебное, никак? — Подлекарь расплылся в улыбке. — Голубчик, дай глоточек хотя бы. Пивнуть да согреться. Жалко тебе, что ли?

— Вино это на раны, Прохор, — ответил я и прижал сумку локтем. — Иван Федорович его по счету налил.

— Да кто ж его считать станет! — Прохор придвинулся ближе. — Мы ж с тобой, Васька, товарищи ближайшие. Почитай, братья родные.

Бурый с соседних саней громко хмыкнул.

— Братья, говоришь? — Я не убрал локтя с сумки. — А кто на всю избу кричал, что я мужиков хвоей травлю?

— Так то дело прошлое, голубчик. — Подлекарь понизил голос и наклонился ко мне. — Ты лучше вспомни-ка, как я тебе тогда доверился и руку твою пилить не стал. Ты мне за это должен, не забывай.

— А сколько раз я тебе не дал других больных погубить? — спросил я. — Если и должны, то друг другу. Так что рассчитались мы с тобой. Долг списан.

Прохор постоял и пожевал губами.

— Долги-то, голубчик, разные бывают, — сказал он наконец. — Ну да поглядим еще.

Что у Прохора на уме, я не знал. Только речь у него явно шла не о фляге. Подлекарь повернулся и пошел к своим саням. Тимоха сунул мне холст и побежал следом.

— Видал, брат, какая у тебя родня сыскалась, — хохотнул Бурый.

После привала мы въехали в густой ельник. Ели подступали к самой дороге, и под ними было сумрачно даже днем. Возницы перестали перекликаться, и даже Бурый замолчал.

Сперва где-то впереди глухо хлопнуло, далеко и негромко, но выстрел я узнал сразу.

Рябой солдат перестал жевать сухарь и снял фузею с плеча.

Потом хлопнуло еще раз, уже ближе, и лошадь в наших санях прянула ушами.

В голове обоза закричали, и возницы один за другим подхватили крик.

И тут из-за елей прямо на дорогу вылетели всадники в синих мундирах. Капрал выкрикнул всего одно слово, и у меня все внутри сжалось.

— Шведы!