Глава 13

— Бок держи, ребята! К саням не пускай! — хрипло заорал капрал откуда-то из головы обоза.

Солдаты, что шли обочиной, бегом сбились в кучку прямо у наших саней. Рябой встал впереди всех и вскинул фузею к плечу.

Шведы и не думали придерживать коней. Рассредоточившись по двое-трое, они шли на обоз широким фронтом. Перешли с рыси в галоп, и снег полетел из-под копыт комьями. Всадников было десятка полтора, все в синих мундирах и с длинными прямыми палашами наголо.

Я спрыгнул с саней в снег. Обмороженный приподнялся на локте и смотрел на шведов во все глаза.

— Ложись на дно и голову не поднимай! — крикнул я ему.

Обмороженный охнул и сполз под тулуп. Остальные лежачие тоже вжались в солому. Борта у саней были невысокие. Но лежать за ними было все же лучше, чем торчать на виду. Я надеялся, что шведы будут бить вооруженных, а до лежачих не доберутся.

Солдаты успели дать залп, только вышел он вразнобой. Одна лошадь с маху ткнулась мордой в снег, и всадник перелетел через ее голову. Остальные даже не сбились с хода.

Потом конница врезалась в солдат. Так близко рукопашную я еще никогда не видел.

Передний швед на скаку выдернул пистолет из седельной кобуры. Он выстрелил солдату прямо в грудь, и тот упал навзничь. Швед даже не обернулся на него и уже рубил следующего.

Другой всадник и вовсе не поднимал клинка. Он просто послал коня грудью на солдата, и тот отлетел под соседние сани.

Заслон рассыпался за несколько мгновений. Наши отбивались кто прикладом, кто штыком, а шведы кружили между ними и рубили сверху. Двое возниц бросили вожжи и полезли под сани.

В ушах звенело. Хлопали выстрелы, и ржали кони. Кто-то истошно вопил, а кто-то крыл шведов по матери на весь ельник. От пороховой гари першило в горле и щипало глаза.

Из-за борта соседних саней торчала голова Бурого. Встать на больную ногу он не мог и только рычал от бессилия.

— Коней под ними коли, ребята! — орал он, и жилы на шее у него вздулись. — Коней!

Молодой солдат из заслона попятился с дороги, провалился в снег на обочине и застрял. Он бил прикладом наугад, а швед кружил рядом и выбирал, куда ударить.

Помочь ему я ничем не мог. Голыми руками конного не возьмешь. Ланцет годился разве что холст резать.

С другого края обоза к нам уже бежали солдаты. Первый с ходу ударил штыком в конский бок, и лошадь взвилась на дыбы. Второй выпалил всаднику в спину почти в упор. Швед мешком свалился в снег, и молодой наконец выдернул ногу из сугроба.

Рябой в залпе не стрелял и берег свой заряд. Он так и стоял с фузеей у плеча и выцеливал ближнего всадника. Только швед вскинул пистолет первым.

Хлопнуло, и рябого крутануло на месте. Он сел в снег, но фузею из рук не выпустил.

Я подхватил его под мышки и поволок к задку наших саней. По снегу за нами потянулась цепочка красных капель.

— Пусти! — Рябой мотал головой и цеплялся за фузею здоровой рукой. — Дай я ему хоть раз пальну!

— Молчи! Ногами греби!

Рябой заскреб каблуками по снегу, но помогал плохо. Тащить его пришлось почти на себе.

Мы почти добрались до задка саней, когда прямо над нами оказалась лошадь. Пар валил у нее из ноздрей, и копыта топтали снег у самой моей головы.

Швед в седле перегнулся вниз. Лицо у него было молодое, безусое и злое. Он перехватил палаш острием вниз, чтобы колоть сверху. В кого он метил, в рябого или в меня, я так и не понял.

Я оглянулся, но помощи ждать было неоткуда. За соседними санями виднелся Прохор. Подлекарь лежал ничком, зажав голову руками, и старался не выглядывать. Рядом с ним вжимался в снег Тимоха.

Отползти я бы уже не успел. Я рванул фузею из рук рябого, и на этот раз он ее отпустил.

Целиться было некогда. Я ткнул ствол вверх, шведу в грудь, и дернул спуск.

Кремень щелкнул, и на полке пшикнул порох. Через миг фузея грохнула и больно ударила меня прикладом в плечо.

Шведа сорвало с седла. Он перевалился через конскую шею и рухнул по ту сторону саней. Лошадь шарахнулась и понеслась по дороге без седока.

Все вокруг затянуло пороховым дымом. Я лежал на спине рядом с рябым и ничего не видел дальше вытянутой руки. Плечо после приклада ныло, и сердце колотилось у самого горла.

Где-то впереди коротко и зло крикнули по-шведски. Топот покатился прочь, к ельнику, и понемногу затих. Видно, с другого края обоза наших набежало больше, чем шведы рассчитывали.

Я отбросил фузею и сел. Руки у меня тряслись, и унять эту дрожь никак не получалось.

Ветер понемногу растащил дым. Я поднялся на колени и заглянул через борт саней туда, куда упал швед.

Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Шапка у него откатилась в сторону, и светлые волосы рассыпались по снегу. На груди, на синем сукне, расплывалось темное пятно.

Было ему лет двадцать, не больше. Еще минуту назад он хотел меня заколоть. А теперь он лежал мертвый в снегу и уже не дышал.

Я прислушался к себе. Вины я не чувствовал, угрызений совести тоже. Радости от того, что попал, не было и подавно. Внутри просто гудела пустота, и больше ничего.

Захотелось поскорее забыться в работе. Благо дела вокруг хватало, и начинать надо было с рябого.

— Дай-ка сюда руку, посмотрю, — велел я ему.

Рукав у него потяжелел от крови до самого локтя. Я распорол толстое сукно складным ножом и отвернул края. Пуля прошла через мякоть выше локтя навылет, и кость, похоже, не задела.

Я выдернул из сумки флягу и плеснул вином на рану с обеих сторон. Рябой взвыл сквозь стиснутые зубы и дернулся.

— Потерпи, сейчас жечь перестанет.

Я сложил два куска холста подушечками и прижал к ране с обеих сторон. Сверху я туго примотал их лентой, виток за витком. Такая повязка сама давит на рану и держит кровь, даже если руку не беречь.

— Руку-то мне не отнимут, Васька? — Рябой смотрел на меня снизу и почти не моргал.

— Кость цела, и пуля навылет вышла. Заживет, и будешь опять свою фузею с плеча на плечо таскать.

— Васька! Цел?! — Кузьма плюхнулся рядом со мной на колени, без шапки и весь в снегу. — Я из головы обоза бежал, думал, все, побили вас…

— Цел я, Кузьма, цел. Держи ему руку вот так, выше сердца, и не опускай, так кровь тише пойдет.

Кузьма обхватил руку рябого обеими ладонями и поднял ее повыше. Сам он все косился через сани туда, где лежал швед.

Вся стычка заняла меньше времени, чем у нас обычно уходило на привал.

Пороховой дым окончательно рассеялся, и теперь стало видно весь обоз. Солдаты капрала бродили между санями и окликали своих по именам. Кто-то поймал под уздцы шведскую лошадь и теперь не знал, куда ее девать.

У седла болтались две кобуры с пистолетами. Над ними тут же сцепились двое солдат, и каждый тянул добычу к себе.

— Ишь, делить взялись! — Капрал протолкался к ним и забрал пистолеты себе за пояс. — Лошадь в обоз, под раненых пойдет.

Двоих наших шведы убили. Их отнесли к саням капрала и накрыли солдатскими плащами.

Раненых сносили к нашим саням, и я считал их, пока несли. Вместе с рябым набралось двенадцать человек.

Больше всего было порубленных. Шведы били палашами сверху, с седла, и чаще всего доставалось головам, плечам и рукам. Одному рассекло щеку, другому кисть. У третьего шапку прорубило вместе с кожей на темени.

Молодой, что застрял в снегу, сидел у полоза и зажимал плечо. Сквозь пальцы у него сочилась кровь. Палаш рассек ему сукно и кожу наискось, но рукой он двигал свободно.

Того, кого конь сбросил под сани, вытащили за ноги. Он дышал мелко и часто и прижимал локоть к боку. При каждом вдохе он морщился и старался дышать пореже.

Хуже всех был солдат с пулей в бедре. Штанина у него намокла до колена. Сам он лежал на спине и смотрел в небо. Губы у него стали серыми.

С него я и начал. На ходу выдернул из сумки жгут, сыромятный ремень с палкой. Затянул его на бедре выше раны.

Палку я закручивал, пока кровь не встала. Солдат охнул и вцепился пальцами в снег.

— Терпи, ногу тебе сбережем, — сказал я ему.

— Вассили! — От головы обоза бежал Келлер, и дышал он тяжело. Он оглядел меня с головы до ног и шумно выдохнул. — Живой! Слава Богу, живой. — Тут радость у него с лица сошла, и заговорил он уже по-деловому. — Кто здесь самый тяжелый?

— Вот этот, Иван Федорович. Пуля в бедре, жгут я только что наложил.

Келлер опустился на колени прямо в снег и разрезал штанину. Он глянул на закрутку и на миг поднял брови.

— Гут, Вассили. Пулю здесь доставать не стану, в снегу да на ветру. Сейчас затяну рану потуже, а в дороге ослабим и поглядим, коли боевая жила цела, закрутку понемногу отпустим.

Он наложил на рану толстый валик из холста, туго забинтовал бедро ниже жгута и оставил закрутку на виду. Руки у него так и мелькали, и ни одного лишнего движения он не делал. Работать с ним в паре было одно удовольствие.

Еще в прошлый раз Кузьма шепнул мне, что прежде Келлер брался за закрутку только перед самой пилой, когда отнимал руку или ногу. Перетягивать живую конечность просто ради остановки крови немец начал с моей подачи: я-то по старой памяти крутил жгуты всякому, кто сильно кровил, даже не ведая, что здешние лекари боятся закруток как антонова огня. Келлер еще в избе увидел, смекнул быстро и перенял мою повадку без лишних слов.

Так что можно сказать это нововведение получилось у меня невольно. По крайней мере с Келлером. Теперь вопрос — воспримут ли его другие лекари в большом лагере? Особенно если учесть, что здешние уж очень консервативны, насколько мне сказывали.

Из-за соседних саней наконец выбрался Прохор. Он был в снегу от шапки до валенок и отряхивался с обиженным видом.

— Ишь, нашли время по лесам шастать, ироды, — бормотал он. — Порядочному человеку и дух перевести не дадут.

Келлер поднялся с колен и оглядел раненых. Похоже, он прикидывал, как поделить их на троих. На это ему хватило нескольких мгновений.

— Герр Лобанов, вы не возьмете того, что с плечом? — Келлер даже не обернулся. — И тех двоих, с руками. Тех, кому рассекло головы, я беру себе. Остальные на тебе, Вассили. Прошу, не мешкайте.

— Возьму, Иван Федорович, как не взять, — Прохор тяжело вздохнул. — Все на Прохора, всегда все на Прохора.

Ворчать он не перестал, но к молодому подсел сразу. Прохор промыл ему плечо уксусом из своей склянки и стянул края раны холстом. Перевязку он наложил уверенно, хоть и не так ловко, как Келлер. Как бы я к Прохору ни относился, дело свое он знал.

Аксинья принесла с саней охапку чистого холста и молча свалила мне на колени. Кузьма отдал руку рябого подержать соседу и теперь бегал между нами с перевязками. Где надо, он держал раненых и то и дело косился на меня. Видно было, что он хочет что-то сказать, да все не решается.

Я перевязывал раненых одного за другим и больше ни о чем не думал. Солдату с рассеченной кистью я свел края раны. Потом прибинтовал ему ладонь к дощечке, чтобы в дороге он ее не тревожил.

— Пальцы-то шевелиться будут? — спросил он и с тревогой поглядел на свою руку.

— Будут, если не станешь повязку дергать. Через неделю ложку сам удержишь.

Потом я осмотрел того, кого сбило конем. Ребра под пальцами были целы, только каждый вздох отдавался ему болью в боку. Грудь я ему бинтовать не стал. Тугая повязка на ребрах только мешает дышать.

— Ушиб это, — сказал я ему. — Дыши глубже, хоть и больно. Неделю поноет и пройдет.

Когда все двенадцать были перевязаны, я достал из сумки связку чистых бирок.

— Дай-ка тесак, зарубки нарезать, — попросил я ближнего солдата. — Ланцет на такое тупить жалко.

Тот молча вынул тесак и протянул мне рукоятью вперед.

Рябому и еще пятерым, кто мог идти сам, я вырезал по одной зарубке. Молодому с плечом, тому, кого сбило конем, и еще троим досталось по две. Раненому в бедро я вырезал три зарубки и повесил бирку ему на шею.

Двоим под плащами бирки были уже ни к чему.

Я окликнул капрала, и тот подошел. Лицо у него почернело от пороха, и голос совсем сел.

— Ну, чего там у тебя? — прохрипел он. — Говори скорей, нам тут торчать не с руки. Швед, того гляди, с подмогой вернется.

— Двоих людей дай, капрал. Раненых на сани положить надо по зарубкам. У кого три, того только на спину.

Капрал кивнул двоим своим, и те взялись за раненого в бедро.

— Вы его под спину берите, — подсказал я. — И ногу не роняйте.

Солдаты уложили его в сани так бережно, что тот даже не застонал. Капрал проследил за ними и только потом пошел вдоль обоза дальше.

Келлер вытер руки снегом и выпрямился. Потом он поглядел на фузею рябого у саней и перевел взгляд на меня.

Немец покачал головой, но о выстреле не сказал ни слова. Вместо этого он кивнул на мою сумку.

— Вино на кого тратил, вечером мне все скажешь. Сдается мне, отчет сегодня выйдет длинный.

Прохор закончил с перевязкой и вернулся к своим саням. Швед лежал всего в двух шагах от того места, где прятался подлекарь. Прохор долго смотрел туда и жевал губами.

Совсем недавно, на привале, он напоминал мне о долге. Теперь он молчал и мял шапку в руках.

— Спасибо, голубчик, — буркнул он наконец, глядя куда-то мимо меня.

Ответа Прохор ждать не стал и тут же накинулся на Тимоху.

— Ты чего столбом встал? Сумку мою кто понесет?

Тут Кузьма наконец решился и хлопнул меня по плечу. Хлопнул он, конечно, по тому самому, которое ныло от приклада.

— Лихо ты его, Васька! — выпалил он. — Я и не знал, что ты из фузеи палить умеешь!

— Да ты, брат, стрелок, — хохотнул Бурый с соседних саней. — Того и гляди белке в глаз попадешь!

Куда попадет пуля, я и сам не знал, когда дергал спуск. Говорить об этом Бурому, наверное, не стоило. Пусть лучше думает, что я и правда белке в глаз попаду.

Тимоха подхватил сумку Прохора и полез в сани. Оттуда он обернулся и долго не сводил глаз с фузеи у саней. Глаза у мальчишки были круглые.

Пока я перевязывал раненых, солдаты сняли с убитого шведа все его добро. Теперь Кузьма свалил на край наших саней целую охапку и довольно шмыгнул носом. Рядом стоял солдат капрала со скаткой на плече, снятой с седла шведской лошади.

— Держи, Васька, это все твое.

— Это что еще такое, Кузьма?

— Как что? Трофеи твои! — Кузьма даже руками развел. — Ты ж шведа уложил, значит, все, что при нем было, тебе и достается.

Сверху лежал палаш в ножнах на широкой перевязи. Я потянул клинок из ножен до половины. Этим самым палашом швед и метил в нас с рябым.

Под палашом лежал длинный кавалерийский пистолет. Рядом была кожаная сумка с зарядами в бумажных обертках и парой запасных кремней.

— Пистоль тебе капрал велел передать, — пояснил Кузьма. — Коня-то этого самого шведа, что от наших саней понес, ребята на дороге поймали. Капрал рассудил, что один пистоль твой по праву. А второй, говорит, себе оставлю, мои ребята коня ловили.

Солдат скинул с плеча скатку и встряхнул ее. Это был длинный синий плащ из толстого сукна с широким воротником. Я провел по нему ладонью. Крови на плаще не было.

— Сукно-то какое, Васька! — Кузьма пощупал край плаща. — Не нашим плащам чета. В таком хоть в чистом поле ночуй, никакой мороз не проймет.

— Сапоги мы себе взяли, Васька, не взыщи, — солдат переступил с ноги на ногу. — Тебе они все одно велики, а нам по снегу топать.

— Берите, мне и в валенках тепло.

— Трогай, ребята, пока швед не вернулся! — заорал капрал из головы обоза.

Возницы разобрали вожжи, и сани одни за другими поползли дальше через ельник.

Кузьма зашагал рядом с нашими санями. Уже на ходу он сунул мне в руку кожаный кошель на шнурке. Тяжелый мешочек глухо звякнул. Я распустил шнурок и вытряхнул на ладонь пару монет.

Всего там было с десяток серебряков чужой чеканки и горсть медяков. На одной монете был выбит король в профиль, на другой какой-то орел. Своих денег у меня до сих пор не водилось. Выходило, что швед, сам того не желая, выдал мне подъемные.

— И что мне со всем этим делать, Кузьма?

— Твое оно теперь, тебе и распоряжаться. Хочешь, выменяй у провиантмейстера чего, хочешь, придержи на обмен, мало ли что понадобится. А то и купи себе чего. Жалованья-то нам еще долго не видать, разве что в лагере, как обустроимся.

Кузьма оглянулся на соседние сани и понизил голос.

— Только кошелем при людях не тряси. Народ в обозе всякий.

Отказываться я не стал. С пистолетом за поясом мне в другой раз хоть будет чем ответить. Только сперва надо научиться из него стрелять. Из фузеи рябого я пальнул не глядя. Второй раз так может и не повезти.

Палаш был тяжелый, и махать им я не умел. Но и тут поучиться бы не мешало. Шведы ходят у самой дороги, и всяко в жизни может пригодиться.

Я сунул пистолет за пояс и спрятал кошель поглубже за пазуху. Потом скинул тулуп и надел шведский плащ.

Руки под плащом остались свободными, и рукава больше не путались в повязках. Работать в таком было куда удобнее.

Палаш с сумкой я завернул в тулуп и положил обмороженному под ноги. Тот покосился на сверток и поджал колени.

***

Дальше потянулась неделя дороги, и шведов мы больше не видели.

Ночевали мы в пустых деревнях, а раз и вовсе в чистом поле, у костров. По ночам еще крепко морозило, но днем снег под полозьями садился и темнел. Весна была уже близко, и в полдень с еловых веток капало.

Капрал гнал обоз с рассвета до темноты и на привалах никому не давал засиживаться. Шведскую лошадь он запряг в сани с ранеными, и тянула она не хуже наших.

Пулю из бедра бойца Келлер достал в тот же вечер, на первом ночлеге. Я держал раненому ногу, а Кузьма светил лучиной. Крупную боевую жилу свинец, к счастью, миновал, поэтому закрутку мы осторожно распустили еще в дороге, оставив только тугую давящую повязку, и нога у солдата осталась теплой.

Через пару дней у молодого отекло плечо. Он кривился, когда шевелил рукой, и все норовил почесать повязку.

— Не чеши, — я отвел его пятерню. — Расчешешь, и я тебе уже ничем не помогу.

Я развязал холст и осмотрел рану. Края у нее покраснели, и кожа вокруг была горячей на ощупь.

Я выпросил у Келлера новую щепоть соли и развел ее в кружке теплой воды. Этим рассолом я промыл рану и наложил сверху мокрую соленую тряпицу. Соль хорошо тянет на себя дурную сукровицу и не дает ране загноиться.

— Ой, щиплет, Васька! — зашипел молодой и дернул плечом.

— А ты думал, я тебя медом мажу? Раз щиплет, значит, чистит. Потерпи, к утру полегчает.

К утру краснота и правда спала, и молодой даже попросил добавки к ужину.

Порубленные заживали кто быстрее, кто медленнее, но воспаления не было ни у одного. Рябому я менял повязку каждый вечер. Рана у него затягивалась чисто, и пальцами он шевелил уже без гримасы.

Каждый вечер я ходил к Келлеру с отчетом. Немец выслушивал, на кого ушло вино, и все записывал. Фляга за эти дни заметно полегчала.

На третий день пути мы встали на долгий привал у края вырубленной просеки. Лошадям дали овса, а солдаты принялись разводить костры.

Бурый из своих саней проводил меня взглядом и ухмыльнулся в бороду.

— Ну что, стрелок? Овес лошадям дали, костры горят, самое время. Доставай свой пистоль, покажи, как ты белке в глаз бьешь.

Солдаты у ближнего костра обернулись. Тимоха вытянул шею.

Я нащупал под соломой сверток с трофейным добром. Пистолет я до сих пор ни разу не заряжал. Пришло время.