Глава 14

Я вытащил из-под соломы сверток со шведским добром. Возить с собой пистолет и не уметь его толком зарядить было глупо. В прошлый раз мне повезло с чужой фузеей, но ждать такой же удачи снова не стоило.

Учить меня взялись сразу двое — Бурый и Рябой. Учителя из них вышли те еще. Бурый со своей ногой не мог встать с саней, а у Рябого левая рука висела на перевязи. Но командовать это им нисколько не мешало.

— Ты, главное, руку в локте не запирай, — наставительно гудел Бурый, свесившись через борт и упираясь здоровой рукой в солому. — Пистоль — штука брыкучая. Дернешь спуск на прямой руке, он тебе кисть вывернет и в небо плюнет.

— Сам ты брыкучий, — огрызнулся Рябой, пристраиваясь рядом со мной. — Ты сперва парню покажи, как заряд скусывать, чтоб порох в снег не высыпать. Дай-ка сюда сумку, Васька.

Я достал из кожаной сумки бумажный сверток с пулей и порохом. Рябой сунул было руку, да тут же поморщился, ведь одной пятерней управляться было несподручно.

— На, Миха, держи пистоль, — Рябой сунул оружие в сани Бурому. — Хоть какая от тебя польза будет, раз ходить разучился.

— Я тебе сейчас костылем вдоль спины похожу, однорукий, — беззлобно рявкнул Бурый, но пистолет принял и положил себе на колени.

— Вы бы сперва договорились, кто из вас учит, — сказал я. — А то я так и буду стоять с сумкой.

— Оба учим, — отрезал Бурый. — Гляди, Васька. Огниво откидываешь, курок на полувзвод. Скусывай бумагу у самого края, где порох, а пулю внизу пальцами держи.

Я скусил плотную промасленную бумагу зубами. На языке тут же загорчило селитрой и углем.

— Теперь на полку сыпь, да не до краев, а чтоб затравочную дырку прикрыло, — командовал Рябой, заглядывая мне через плечо. — Хорош! Закрывай полку. Опускай ствол и остальное — в дуло, вместе с бумагой и пулей. Бумага пыжом пойдет.

Бурый подал мне из саней пистолет и деревянный шомпол, что крепился под стволом. Я забил заряд до упора, чувствуя, как свинец глухо ткнулся в дно.

— Вон видишь старый пень у сосны, шагах в пятнадцати? — Миша, то есть Бурый прищурился и ткнул пальцем в сторону леса. — В него и бей. Небось не промахнешься, пень-то не на коне скачет.

— Только не дергай, — поддакнул Рябой. — Наводи по стволу, будто пальцем в него тычешь.

На звук наших голосов подошел Кузьма и встал позади, спрятав руки в рукава. Из соседних саней с любопытством выглянул Тимоха.

— Отойди подальше, Кузьма, — сказал я, не оборачиваясь. — Мало ли куда плюнет. И ты, Тимоха, спрячься.

Кузьма отступил на шаг, но руки из рукавов не вынул. Тимоха и не подумал прятаться.

Я взвел тугой курок до второго щелчка, вытянул руку, чуть согнув ее в локте, как велел Бурый, и прицелился в темный срез пня. Пистолет оказался тяжелым, и ствол неприятно водило из стороны в сторону.

Я задержал дыхание и нажал на спуск.

Кремень высек сноп искр. На полке пыхнуло, пистолет оглушительно рявкнул и подпрыгнул у меня в ладони. Клуб вонючего сизого дыма ударил прямо в лицо.

Когда дым снесло ветром, мы все дружно посмотрели на пень. Кора на нем осталась целехонькой. Зато с молодой елки шагах в двух правее осыпалась сбитая пулей хвоя.

Бурый в санях крякнул и почесал бороду.

— Да уж, — протянул он. — Хорошо, Васька, что тот швед к тебе сам в упор подъехал. Иначе жить бы ему до ста лет.

— Зато елке теперь до ста не дожить, — сказал я, отмахиваясь от дыма.

Тимоха в санях прыснул.

— Это с непривычки! — тут же вступился за меня Рябой. — Ты на спуск всем кулаком не дави, ты одним пальцем тяни, плавно. А то дернул так, будто зуб рвешь. Ну-ка, давай еще заряд, сейчас поправим.

Я полез в трофейную сумку за новым патроном. Пальцы наткнулись на дне на что-то жесткое, зашитое под кожаную подкладку у задней стенки. Снаружи этого кармашка видно не было.

— Погоди-ка, — я поддел край кожи и вытянул на свет сложенный вчетверо лист плотной серой бумаги, залитый сургучом. Печать на сгибе была уже сломана.

Кузьма тут же вытянул шею.

— Грамотка какая-то. И написано не по-нашему, закорючками.

— Так на то он и швед, чтоб не по-нашему писать, — резонно заметил Бурый с саней.

Я развернул лист и повертел его так и эдак. Строчки шли косо, буквы цеплялись одна за другую.

— По-немецки я бы хоть буквы узнал, — сказал я. — А тут одни крючки. Отнесу-ка Ивану Федоровичу. Он у нас ученый, по-немецки да по-латыни шпарит, мигом разберет. Мало ли чего там этот белобрысый вез.

Я сунул пистолет за пояс и пошел к головным саням, где ехал Келлер. Кузьма и Рябой увязались за мной.

Немец сидел в санях, запахнувшись в шубу, и дремал под мерный скрип полозьев. Когда я окликнул его и протянул находку, он сразу оживился.

Келлер развернул бумагу и поднес ее к глазам. С минуту он молча шевелил губами, пробегая глазами по косым строчкам, и лицо у него становилось все серьезнее.

— Что там, Иван Федорович? — не выдержал я. — Письмо из дома?

— Нет, Вассили, не из дома, — Келлер перевернул лист и осмотрел подпись внизу. — Это приказ фуражирской партии, писан по-шведски, но слова мне понятны. Тот, кого ты застрелил, был капралом конного разъезда. Им велено было пройти лесами, проверить дороги и собрать провиант для полка в местечке Радошковичи.

— А что это за Радошковичи такие? — спросил я. — Далеко они отсюда?

Келлер поднял на нас взгляд и аккуратно сложил бумагу по старым сгибам.

— В том-то и дело, что близко. Это прямо под Минском, верстах в сорока к северу. Выходит, главные силы шведов уже подтянулись туда и встали у нас под самым боком.

Рябой присвистнул и покосился на лес по сторонам дороги. Кузьма молча перекрестился.

— Хорошо, что вы это нашли, ребята, — Келлер спрятал бумагу за пазуху, во внутренний карман кафтана. — Очень хорошо. Как приедем в Минск, я сам отнесу этот лист в штаб дивизии, начальству покажу. Дозорным нашим знать, откуда швед ходит, ох как не помешает.

Он хлопнул меня по плечу и чуть заметно улыбнулся.

— А стрелять, Вассили, ты все же учись. Раз уж шведы уже в Радошковичах, порох нам еще пригодится.

***

Чем ближе мы подходили к Минску, тем мрачнее становился Келлер. Отчеты он слушал вполуха. Подолгу он сидел в санях над бумагой с пером в руке и не писал ни строчки.

Вряд ли дело было в шведах, их мы не видели уже несколько дней. Скорее всего, Келлера тревожило что-то в Минске, куда мы ехали. Только кто там мог так беспокоить нашего немца, я взять в толк не мог.

Однажды вечером он отложил перо и долго тер переносицу.

— Иван Федорович, у вас все ли ладно? — спросил я. — На вас последние дни лица нет.

Келлер поднял на меня глаза и ответил не сразу.

— Ничего, Вассили, просто задумался. Устал я, и спится плохо в последнее время. Ступай и ты спать.

Отвечать он явно не хотел, и допытываться я не стал. Но в его усталость я тоже не поверил.

Ближе к Минску дорога ожила. Нас то и дело обгоняли подводы с мукой и сеном. Раз нам даже пришлось съехать на обочину. Мимо гнали большое стадо армейских быков, голов в двести, и погонщики дороги не уступили.

— Мясо идет, — с тоской протянул Бурый и проводил стадо глазами. — А нам опять сухари грызть.

Рябой на сани так и не лег. Он шагал рядом с моими санями, и рука у него висела на перевязи. Фузею за него нес сосед.

На привалах Рябой садился поближе ко мне и рассказывал солдатам про стычку. С каждым разом шведов в его байке становилось все больше. К концу недели выходило, что их было полсотни, а половину умудрился положить лично я сам.

— Ты, Рябой, ври, да не завирайся, — сказал я ему как-то. — Я и одного-то не глядя уложил.

— А не глядя, Васька, оно еще почетнее, — отмахнулся Рябой.

Он засмеялся и тут же схватился здоровой рукой за больную.

Обмороженный в моих санях понемногу ожил. Под конец пути он уже просил добавки к сухарям и ворчал на колючую солому.

Однажды утром дорога вывела нас на пологий холм, и капрал остановил обоз.

— Ну, вот и Минск, ребята, добрались-таки, — сказал он и сдвинул шапку на затылок.

Я привстал в санях и так и замер.

Город стоял на высоком берегу Свислочи. Река еще лежала подо льдом, вся в снегу.

Над деревянными крышами поднимались колокольни и белые каменные храмы. На самой высокой горке темнели стены старого замка. Улицы сбегали с холма к реке, и всюду из труб шел дым.

А вокруг города стояла армия. Столько войска в одном месте я не видел никогда в жизни.

Все поле перед городом и берега реки были изрыты. Земляные валы тянулись дугой и обрывались у воды, и перед ними чернели рвы. За этими валами, поди, и будет прятаться пехота от пуль и ядер.

За валами рядами стояли низкие бугры с крышами из дерна. Из каждого бугра торчала труба, и курился дымок. Это были землянки, и было их не счесть.

Между землянками стояли шалаши из прутьев, обмазанные глиной. Дальше тянулись коновязи с сотнями лошадей и ряды саней.

Даже отсюда доносился стук топоров, и где-то бил барабан. Ветер принес запах дыма и навоза.

Я невольно прикинул, сколько навоза и нечистот армия оставила на этом поле за зиму. Пока держит мороз, вся эта грязь лежит под снегом. Но скоро оттепель, и талая вода понесет ее прямо в реку и в колодцы. Похоже, работы лекарям здесь хватит и без шведов.

— Батюшки светы, — тихо выдохнул Кузьма. — Это ж сколько народу-то, Васька?

— Много, Кузьма. Я столько и сосчитать не возьмусь.

— Вот она, армия-то, — хмыкнул Бурый с соседних саней. — Тут и потеряться недолго. Был Бурый, и нет Бурого.

Келлер подошел к нашим саням от головы обоза. Он смотрел на лагерь без всякого удивления, и лицо у него стало еще мрачнее.

— Чего встали? — спросил он капрала. — Лагерь от нас никуда не денется, а раненым на холме мерзнуть ни к чему. Трогай.

Обоз сполз с холма к дороге. У въезда в лагерь торчали шесты с пучками соломы, чтобы въезд было видно издали. Возле шестов стоял караул.

Навстречу нам выехал конный дозор, человек шесть драгун. Капрал вышел вперед и доложил старшему, кто мы и сколько у нас раненых.

Старший дозора слушал и поглядывал на наши сани.

— Лазарет ваш на самом краю лагеря, — сказал он наконец. — Нечего вам по полкам плутать. Егорка, проводишь их.

Молодой драгун развернул коня и махнул нам рукой.

Караульный у шеста шагнул было нам наперерез.

— Раненых везем, к лекарям! — крикнул ему провожатый, и караульный отступил.

Вблизи лагерь оказался еще больше. Сани поползли между землянками, и в нос ударило конским потом и подгорелой кашей. Солдаты у костров оборачивались на наш обоз и тут же отворачивались. Раненых сюда, видно, привозили каждый день.

— Сколько ж вас тут стоит? — спросил я провожатого.

— Тысяч двадцать, а то и все двадцать пять, кто их считал, — драгун пожал плечами. — Пехота князя Репнина, да другие дивизии, да конница. Начальство в городе живет, по каменным домам, а мы тут, вокруг, в землянках.

— А за рекой что? — Я показал на дома на другом берегу.

— Троицкое предместье. Это слобода такая, за городскими стенами, там купцы да мастеровые живут. Сейчас там по дворам полки стоят и склады с мукой и сухарями.

Троицкое предместье я помнил по съезду хирургов, который будет здесь лет через триста. Там были чистенькие двухэтажные домики с черепичными крышами, кафе и сувенирные лавки. Теперь на том берегу стояли бревенчатые избы и амбары.

— А лазарет наш где? — спросил я.

— Вон, видишь, внизу у реки торговая площадь? Это Низкий рынок, — драгун показал плетью. — Лазарет ваш за ним, на самом краю, у огородов. Лекарей от полков подальше держат, чтоб хворь от вас к нам не перекинулась.

Драгун повернул коня к краю лагеря. Там стояли низкие сараи, и над ними тоже поднимался дым.

Сараи были дощатые и длинные. В каждый, наверное, влезло бы по сотне человек. Стояли они как попало, кто вдоль, кто поперек. Между ними горели костры, и над одним висел большой котел. Дальше, за сараями, начинались огороды.

Если это нагромождение сараев и было здешним лазаретом, то он меня явно не впечатлил. У стены ближнего сарая лежала куча грязной соломы вперемешку с рваным тряпьем. Помои выплескивали прямо у ворот, и там уже намерзла наледь. О порядке и чистоте здесь, похоже, и не слышали.

Не успели сани остановиться, как из ворот к нам вышли служители. Так здесь звали госпитальных работников, которые носят раненых, топят печи и выносят за больными. Их было человек шесть, все в кожаных фартуках поверх кафтанов. Впереди шагал старший, седой и сутулый, с бородой лопатой.

Старший оглядел наш обоз и привычно махнул рукой своим.

— Снимай, ребята, и по сараям, где место есть!

Служители полезли к саням. Один из них, молодой и вихрастый, взялся было за раненого в бедро. Тут он наткнулся на бирку у того на шее и замер.

— Это что ж за деревяшка такая, дядька Митрофан? — Он поднял бирку повыше. — Тут и зарубки какие-то нарезаны.

Старший подошел, взял бирку двумя пальцами и повертел. Потом заглянул в соседние сани, где у каждого раненого висело по такой же дощечке.

— Это кто ж вам их навешал? — спросил он подозрительно.

— Это наши бирки, — с гордостью отозвался Кузьма. Он слез с саней и встал рядом со мной. — Глядите сюда. Одна зарубка значит, что сам дойдет, на своих ногах. Две, что ему можно только сидеть. А три, что класть только на спину и за ноги не хватать.

— Ишь ты, хитро придумано, — протянул вихрастый и с уважением поглядел на бирку.

Старшему наши бирки не понравились. Он нахмурился и сплюнул себе под ноги.

— Дурость это несусветная, — проворчал он. — Опять что-то мудреное придумали.

— Да на что они, бирки эти? — поддакнул ему другой служитель, рыжий и щуплый. — Раньше как было? Взял раненого да на солому в сарай, и вся недолга. А тут еще разбирай, кому сидеть, кому лежать.

Остальные закивали, кто-то хмыкнул, кто-то пожал плечами. Уговаривать их я не стал, потому что раненые тем временем мерзли в санях.

— Не хочешь разбирать, так и не разбирай, — сказал я старшему. — Клади по зарубкам, вот и вся премудрость. Того, что с тремя, первым бери, у него пуля в бедре была.

Старший смерил меня взглядом с головы до ног. Тулуп мой и валенки, видно, большого уважения у него не вызвали.

— А ты кто таков, чтоб указывать?

— Ученик цирюльника при полковом обозе. Бирки мои, с меня и спрос.

— С ними наши возницы раненых снимали и ни разу не перепутали, — вставил Кузьма.

— Нынче ученики сами учить взялись, — хмыкнул старший.

Сзади заскрипел снег, и к саням подошел Келлер. Служители при виде немца сразу притихли и задвигались быстрее. Старший даже стянул шапку.

— Гут, — Келлер оглядел сани и служителей. — С раной в бедре, того ко мне, в дальний сарай. Пулю я достал, а рану надо смотреть каждый день. Прошу вас, не мешкайте.

— Сделаем в лучшем виде, господин лекарь, — отозвался старший уже совсем другим голосом.

Раненого в бедро служитель все же взял под спину, по бирке. Рыжий, все так же ворча, подхватил солдата под колени. Они понесли его к дальнему сараю так бережно, что нога даже не дрогнула.

Рябой пошел за ними сам и придерживал руку на перевязи. У ворот он обернулся и подмигнул мне.

Я снял с саней обмороженного и повел его под руку к ближнему сараю. Тот шел медленно, но шел сам и только кряхтел на каждом шагу.

Ворота сарая стояли нараспашку. Внутри на соломе вповалку лежали раненые, и между ними едва можно было пройти. Кто-то стонал, кто-то просил воды. Служитель с ведром ходил по рядам и поил тех, кто хотел.

Я начал было считать раненых и сбился на третьем десятке. Тяжелые лежали вперемешку с ходячими. Кому помощь нужна в первую очередь, похоже, никто не разбирал. Без сортировки тут было не обойтись.

Я усадил обмороженного у стены, на свободный клок соломы. Потом вернулся к саням за следующим. Как вдруг дверь большой избы за сараями отворилась, и на крыльцо вышел человек.

Он был высокий, примерно одних лет с Келлером, гладко выбритый, в пудреном парике. Поверх черного кафтана у него была накинута шуба. В руке он держал трость с костяным набалдашником. Человек неторопливо спустился с крыльца и пошел к нашим саням, постукивая ею по снегу.

Служители молча расступились перед ним. Старший опять стянул шапку, которую успел было надеть.

Незнакомец остановился в нескольких шагах от Келлера. На меня и на раненых он даже не взглянул.

— А я все думал, отчего утро такое хмурое и чем это сегодня так воняет.

Он тянул слова с ленцой и выговаривал их мягко, не по-нашему.

Келлер медленно обернулся. Лицо у него разом застыло, и пальцы сжались в кулак.

Незнакомец улыбнулся ему одними губами и чуть склонил голову.

— А это мой старый знакомый, Иоганн Фридрих Келлер. Давно не виделись, чертяка.