Глава 15

— Хендрик, — медленно, сквозь зубы проговорил Келлер. — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты давным-давно уехал в Москву. А то и вовсе домой, в Голландию.

— Зачем же мне уезжать, Иоганн? — Незнакомец повел плечами под шубой. — Местечко здесь хорошее. К тому же мне предложили весьма вкусную должность. Как я мог отказаться?

Вблизи я разглядел его получше. Лицо у него было холеное, с тонкими губами и острым подбородком. На пальце поверх перчатки блестел перстень с темным камнем. От парика пахло пудрой. Этот сладкий запах пробивался даже сквозь вонь от помойной наледи у ворот.

— Да и здешние мои товарищи очень просили меня остаться, ещё до войны, — с удовольствием добавил он. — Без меня, говорят, им никак не управиться.

— Знаю я, как ты умеешь помогать, — отрезал Келлер. — После твоей помощи больным только хуже делается.

— Иоганн, дорогой, как можно? — Незнакомец прижал руку к груди. — А я-то думал, мы с тобой друзья.

— Наша дружба кончилась еще в Лейдене. И ты знаешь это не хуже меня.

Незнакомец цокнул языком и покачал головой.

— Как был ты упрямым ослом, Иоганн, так им и остался. — Он обвел взглядом наши сани, раненых и Кузьму. — Только я смотрю, катишься ты все ниже и ниже. Теперь уже и с мужичьем водишься. Неужели ты настолько в себя не веришь?

Келлер промолчал, и только желваки у него на скулах заходили.

— Впрочем, — голландец лениво повел тростью, — для здешнего лазарета даже твоих способностей хватит. Возьмешь на себя дальние сараи, у реки. Провожать больных в последний путь даже тебе ума хватит.

Келлер сжал зубы так, что у него дернулась щека, но спорить не стал. Видно, этот человек был здесь начальством, и немалым.

Теперь я, кажется, понял, отчего Келлер мрачнел с каждым днем пути. Похоже, он боялся встретить здесь этого человека.

Тут голландец впервые посмотрел на меня. Глаза у него были светлые и цепкие. Взгляд прошелся по мне от шапки до валенок и вернулся обратно к лицу. Глаз я не опустил.

— А это кто с тобой рядом? Очередной служка?

— Это Вассили, — твердо сказал Келлер. — Мой ученик.

Учеником цирюльника Келлер сделал меня еще во второй деревне. Но своим он назвал меня впервые, да еще при всех. Задеть меня теперь значило задеть его самого. Так немец прикрыл меня своим именем.

Голландец удивленно поднял брови. Он оглядел меня еще раз, уже внимательнее, и снова цокнул.

— Как же низко ты пал, Иоганн. Уже мужиков себе в ученики берешь. — Он постучал тростью по снегу и вдруг улыбнулся. — Впрочем, почему бы и нет? Раз он твой ученик, то и толика твоих талантов у него должна быть. Почему бы нам его не проверить?

— О чем ты, Хендрик? Что ты еще задумал? — нахмурился Келлер.

— Выделим твоему ученику сарай. И устроим состязание.

— Хендрик, ты в своем уме? — Келлер шагнул к нему. — С каких пор чужие жизни стали для тебя игрой?

— Ну что ты, какая игра. — Голландец небрежно отмахнулся. — Это экзамен, Иоганн, наш с тобой общий. Я как штаб-лекарь должен знать, умеешь ли ты еще выбирать себе учеников. Считай это заботой старого друга.

— Экзамен? — глухо переспросил Келлер. — Если хочешь свести со мной счеты, Хендрик, так своди их со мной. Парня не трогай. И раненых в свои паскудные затеи не впутывай.

— Ну полно тебе, Иоганн, какие счеты! — Хендрик рассмеялся, явно довольный тем, что задел старого товарища за живое. — Или ты сам не веришь в своего ученика? При всех назвал его своим, а как до дела дошло — сразу в кусты?

Голландец не дал Келлеру вставить больше ни слова — махнул рукой в перчатке, словно вопрос был уже решен, и обвел взглядом двор, пока не остановился на Митрофане.

— А чтобы вышло нагляднее, поставим против твоего Василия Митрофана. Мужик он толковый, и руки у него растут откуда надо. Пусть каждый ведет свой сарай, а мы поглядим, у кого больные выходят лучше.

Митрофан так и застыл с шапкой в руках. Потом лицо у него сморщилось, и жалобы посыпались из него одна за другой.

— Батюшка Генрих, да на что ж это мне? У меня и так мужики с ног валятся! — запричитал он. — Раненых со всей округи везут, а служителей и половины не наберется, сколько надо. Где ж мне еще силы брать, чтобы с каким-то мужиком тягаться? Мне что, делать больше нечего? Батюшка Генрих, одумайтесь, Христом Богом прошу!

Голландец приподнял трость, и костяной набалдашник замер у Митрофана перед самым носом.

— Митрофан, я тебя не прошу, а приказываю, — ласково сказал он. — А не нравится, так я могу и розог всыпать.

Митрофан тут же захлопнул рот и попятился. Шапку он смял в кулаке.

Келлер тяжело вздохнул.

— Хорошо, Хендрик, будь по-твоему. Какой сарай ты дашь Вассили?

— Не волнуйся, Иоганн, я буду честен. — Голландец улыбнулся еще шире. — Твоему ученику я даже уступлю. Пусть начинает там, где хуже уже не будет. Тогда и проиграть ему будет не так стыдно.

Он вытянул трость в сторону огородов.

— Пусть берет вон тот сарай, гнилой. Митрофан, покажешь ученику его новое хозяйство.

Мы все разом обернулись. Самый дальний сарай стоял на отшибе, у огородов, в низине. Крыша над ним просела, доски почернели от сырости. Щели между ними кое-где заткнули соломой.

Из сарая вышел служитель с ведром. Обернулся, потянул створку ворот на себя. Та зацепилась за порог. Служитель дёрнул сильнее, и верхняя петля отошла от косяка вместе с куском трухлявого дерева. Створка качнулась, повиснув вкось.

Мужик едва успел отступить. Поставил ведро, подхватил дверь обеими руками и кое-как притулил к проёму.

— Митрофаныч! — крикнул он. — Опять дверь!

Митрофан втянул голову в плечи. Голландец ухмыльнулся.

— Вот и первое дело твоему ученику, Иоганн.

***

Голландец ушел обратно в избу, постукивая тростью по снегу. Служители снова взялись за раненых, только теперь работали молча и не поднимая глаз. Келлер поманил меня за сани, подальше от чужих ушей.

Он долго смотрел на дверь избы, за которой скрылся голландец, и заговорил не сразу.

— Вассили, я понимаю, как все это выглядит, — сказал он наконец, когда мы остались одни. — Мне жаль, что так вышло. Ты оказался рядом со мной, и теперь Хендрик от тебя просто так не отстанет. Прошу тебя, приложи все старания.

— Зачем вы согласились, Иоганн Фридрихович? — не выдержал я. — Какой из меня лекарь против целого сарая?

— Глупый ты еще, Вассили, — буркнул Келлер, сбрасывая тулуп. — Не согласись я, то Хендрик бы тебя в два счета к обозным мужикам приписал, нечистоты таскать да мертвецов в ямы сваливать. Там бы ты до весны не дотянул. А пока ты с его человеком тягаешься, тебя пальцем никто не тронет. А с ранеными… с ранеными я тебе подсоблю как смогу. Прорвемся.

Я кивнул. Теперь расклад был ясен. Ведь был вариант ещё гуже гнилого сарая…

— Что это вообще за Хендрик такой, Иван Федорович? Вы с ним давно друг друга знаете?

Келлер поморщился, но ответил.

— Это Хендрик Фогель, штаб-лекарь нашей дивизии. Мы учились в одном университете, в Лейдене. Одно время даже дружили, только недолго, потому что взгляды у нас разошлись. — Он махнул рукой. — Старая это история, Вассили, не забивай себе голову. Главное, что Хендрик злопамятен. Достать меня напрямую он не может, есть на то особые причины, вот и взялся за тебя.

— Не волнуйтесь, Иван Федорович, сделаю все, что смогу. А там уж пусть Бог рассудит. — Я покосился на избу голландца. — Или Фогель, кто из них тут главнее.

Уголок рта у Келлера дрогнул. Он положил мне руку на плечо.

— Я знал, что ты поймешь. И вот еще что, Вассили. Это не только беда, но и случай показать себя. Справишься, и тебя заметит не только Хендрик. Тебя приметит командование, да и другие лекари тоже. Отсюда можно подняться очень высоко.

Против этого я ничего не имел. Смогу наладить работу с ранеными в том сарае, и получится подняться выше. Тогда и мое слово хоть что-то будет весить среди здешних лекарей. О том, что будет в случае провала, я решил пока не думать.

От саней к нам уже шел Прохор. За ним семенил Тимоха с сумкой подлекаря.

— Кузьма, вы с герром Лобановым идете со мной, — распорядился Келлер. — На моем участке рук не хватает, а сараи, говорят, битком набиты.

Прохор поджал губы, но спорить не стал. Кузьма же замялся и оглянулся на меня.

— Ты это, Васька… держись там, — сказал он вполголоса. — Чуть что, кликни, я прибегу.

— Ступай, Кузьма. Ивану Федоровичу ты сейчас нужнее.

Келлер ушел к дальним сараям, и Кузьма с Прохором следом. Только Тимоха раз обернулся на ходу.

Вблизи гнилой сарай оказался еще хуже, чем издали. Нижние венцы почти ушли в землю, и по углам доски разошлись. Служитель всё ещё возился с покосившейся створкой, пытаясь приладить её к проёму.

— Оставь, ещё придавит, — буркнул Митрофан. — Ступай плотника сыщи. Пусть с инструментом идёт.

— Его с утра к обозным забрали.

Митрофан выругался сквозь зубы.

— Тогда хоть топор раздобудь да жердь. Подопрём пока. До ночи так не оставишь.

Служитель ушёл, а Митрофан боком протиснулся в проём и махнул мне следом.

Внутри было темно, свет пробивался сквозь щели в стенах и открытые ворота. Вонь стояла такая, что у меня заслезились глаза.

Больные лежали на соломе вплотную, и прохода между ними почти не оставалось. Подстилка была старая, сырая и гнилая. Менять ее здесь, похоже, перестали уже давно. На стенах темнели грязь и бурые потеки.

Кто-то стонал, кто-то в бреду звал мать. У дальней стены стояли ведра, и я понял, что многие здесь тяжело маются животом. Другие лежали в горячке, и их било ознобом.

Из темноты нам навстречу вышли служители. Их было пятеро, все бледные и осунувшиеся, с черными кругами под глазами. Один на ходу держался за стену. Скажи мне кто, что это покойники встали посмотреть на гостей, я бы, пожалуй, поверил.

— Вот, ребята, ваш новый начальник, — объявил Митрофан. — Слушайтесь его, так батюшка Генрих велел.

Затем обернулся ко мне и добавил:

— А того, что ушел с поручением, я к другому сараю приставлю. Учеником он тут был, уже научился, работать пора. Так Фогель приказал.

Служители даже не пошевелились. Только старший из пятерых, широкий в кости мужик с сивой щетиной, смерил меня взглядом. Потом он сплюнул на пол.

— Еще чего, мужика какого-то слушать, — проворчал он. — Опять какой ерунды насоветуешь? У нас и без тебя люди мрут, забот по горло.

— Звать меня Василием, — сказал я спокойно. — Надеюсь, сработаемся.

Никто мне не ответил. Один из служителей просто повернулся и пошел к больному, который просил воды.

Митрофан сочувственно похлопал меня по плечу.

— Ну, бывай, парень. Бог в помощь, — сказал он и ушел, не оглядываясь.

Я остался один на один с пятерыми служителями. Старший смотрел на меня исподлобья и ждал, что я буду делать.

— Не повезло тебе, парень, — устало сказал он наконец. — Это самый худший сарай во всем лазарете. Нас и то сюда силком загнали. Отсюда живым никто не выходит, так что тебе какая разница? А слушаем мы тут одного господина Фогеля, хоть он нас сюда и сослал.

Спорить со старшим я не стал.

— Покажите, как у вас тут все устроено, — попросил я.

Старший пожал плечами, но все-таки повел меня вдоль рядов. Остальные потянулись следом, ворча себе под нос.

Порядка в сарае не было никакого. Дизентерийные лежали вперемешку с горячечными, и тяжелые рядом с теми, кто еще мог сидеть. Спали служители на лавке у печи, кто как пристроится. Стоило кому-нибудь закашлять, как они вскакивали и шли на кашель.

Поили всех из одного котла у печи, черпая воду одной кружкой. Этой же кружкой служитель только что напоил горячечного. Теперь он понес ее в другой конец сарая, к дизентерийным.

— Отчего ж у вас так? — спросил я. — Неужто и второй кружки на сарай не нашлось?

— А чего тут сделаешь? — Старший развел руками. — Припасов-то нет. Обозы задерживаются. Часть швед перехватил, часть до нас не дошла. Какие заплутали, какие в чужие полки ушли, и где они теперь, никто не знает.

Он помолчал и кивнул на ряды больных.

— Да и сносят сюда тех, кто все одно помрет. Господин Фогель на них тратиться не станет. Нам только и остается, что облегчить им муки да проводить по-людски.

Теперь мне стало понятно, зачем Фогелю этот спор. Если сарай вымрет, ушлый голландец прикроет себе задницу. Всю вину он свалит на меня, а следом и на Келлера. Вот тебе и старый друг, однако.

Командовать здесь было бесполезно. Начни я раздавать приказы, меня бы просто выставили за ворота. Да и сил у этих людей не было, они едва держались на ногах.

— Кто из вас сколько не спал? — спросил я.

Служители переглянулись. Такого вопроса, видно, они не ждали.

— Я третьи сутки толком не ложился, — буркнул старший. — Евсеем меня звать, если что.

— Фрол, — назвался рябоватый мужик. — Ночь не спал, а то и две, я уж и счет потерял.

— Захар я. Тоже две ночи, почитай, не ложился.

— Осип, — хрипло сказал тот, что держался за стену. — Вчера, кажись, прикорнул малость.

Последним отозвался молодой парень, почти мальчишка, с оттопыренными ушами.

— Гришка я. Мне полночи поспать дали, я самый младший.

— Вот что, — сказал я. — Отныне работаем в три смены, по двое. Пока одни при больных, другие спят. Так и вы отдохнете, и больные всегда будут под присмотром. Первым со мной остается Гришка. А вы четверо найдите угол, где больных нет, и спите.

Евсей недоверчиво хмыкнул.

— А ну как помрут тут при тебе, пока мы спим? Жалобы пойдут, так с нас же и спросят, а не с тебя.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Я за всем пригляжу, а вы ступайте отдыхать. А если напортачу, так сами меня отсюда и погоните. Сразу поймете, стою я чего-то или только языком молоть умею.

Евсей долго молчал. Потом он махнул рукой и пошел к воротам. Остальные трое переглянулись и двинулись за ним.

Мы с Гришкой остались вдвоем на восемь десятков больных.

Первым делом Гришка вынес ведра с нечистотами к яме за огородами. Я тем временем пошел по рядам. Надо было хотя бы примерно понять, кто чем болен и кто в каком состоянии.

У горячечных я трогал лоб и считал пульс. У дизентерийных смотрел язык и защипывал кожу на тыльной стороне ладони. Если складка не расправлялась сразу, значит, воды человек потерял уже много. Похоже, тут была дизентерия, и таких оказалось больше, чем я ожидал.

Самым слабым из них я дал подсоленной воды из кружки, по нескольку глотков. Щепоть соли Гришка отыскал в тряпице за печью. Пили они жадно, и приходилось отнимать кружку, чтобы не выпили все разом.

Горячечные метались и сбрасывали с себя тряпье. Одного пришлось держать вдвоем, пока он не затих.

К полуночи у меня ломило спину, и пальцы перестали слушаться. Вонь я давно уже не замечал. Гришка ходил за мной хвостом и все делал без лишних слов.

Тяжелых я перетащил поближе к печи, и тех, кто мог сидеть, сдвинул к стенам. До настоящего порядка было еще далеко. Но теперь между рядами можно было пройти, не наступая на чужие руки.

Под утро ворота скрипнули. Вернулся старший, Евсей, а с ним Захар, оба заспанные, со следами соломы на щеках. Они так и остановились на пороге.

Мы с Гришкой как раз поили по рядам дизентерийных.

Евсей постоял и почесал в затылке. Потом он молча взял у меня из рук кружку. Захар пошел выносить ведро, до которого мы с Гришкой не успели дойти.

— Ложись, Василий, — буркнул Евсей, не глядя на меня. — Дальше мы сами.

Спорить я не стал и сел на лавку у печи. Я привалился к стене и, кажется, уснул раньше, чем закрыл глаза.

***

Весь следующий день мы наводили в сарае порядок.

Служители выспались по очереди, и вид у них стал совсем другой. Меня теперь слушались, хоть и ворчали по старой привычке.

Начал я с того, что велел распахнуть ворота настежь. Больные сразу закутались кто во что и подняли крик.

— Застудить нас вздумал, ученик?! — прохрипел кто-то от стены.

— Дух тут тяжелый, братцы, в нем хворь и сидит, — ответил я. — Проветрим немного и закроем, а холод печка выгонит.

Евсей покачал головой, но ворота держал, пока я не махнул.

Потом я позвал на подмогу двоих возниц из нашего обоза. Сани их еще стояли при лазарете, и сами мужики маялись без дела. Вместе с ними мы разнесли больных по сараю. Дизентерийных сложили в одну половину, горячечных в другую.

Между половинами натянули веревку и повесили на нее рогожи с наших саней. Вышел полог от стены до стены. Служителям я велел без нужды на чужую половину не ходить. А если уж пошел, то руки после каждого больного тереть золой из печи.

— Это еще зачем, Василий? Мы и так с ног валимся, — не понял Фрол.

— Хворь на руках носят, вот зачем. С одной половины на другую ее и перетащишь.

Фрол недоверчиво поглядел на свои ладони, но спорить не стал.

Без бирок здесь было не обойтись, и за ними я пошел к Бурому. Лежал он теперь на участке Келлера, в одном из дальних сараев у реки. Увидев меня, Бурый приподнялся на локте.

— Брат! А я уж думал, ты нас совсем забыл.

— Дело у меня к тебе, Бурый. Бирок надо много, на восемь десятков человек.

— Да хоть на сотню! — обрадовался он. — Наконец-то дело, а то лежу тут, бока пролежал.

Топорик и обрезки досок ему принес Кузьма. До вечера Бурый настрогал целую кучу дощечек. В каждой я велел провертеть дырку под шнурок.

Зарубки в сарае значили уже не то, что в дороге. Одна говорила, что человеку полегче, две, что надо приглядывать, а три, что совсем плох. К каждой бирке Гришка привязал шнурок, надерганный из старой мешковины. Напоили человека, завязали на шнурке узелок. Покормили, завязали двойной.

— А это на что? — Евсей повертел бирку в пальцах.

— А на то, чтобы ты с одного взгляда видел, кого не поили, — ответил я. — Тут восемь десятков человек, всех в голове не удержишь.

Евсей хмыкнул и пересчитал узелки на ближнем больном. У соседа шнурок висел пустой, и старший сам пошел за водой.

Соломы на весь сарай я выпросил у Келлера.

— Соломы дам, Вассили, — сказал немец. — Но запасов у нас немного, так что больше я тебе выдать ничего не смогу.

Старую гнилую солому мы выгребли и сожгли на огороде. Пол выскоблили лопатой до самых досок. У ворот сбили наледь от помоев, которую тут намораживали всю зиму.

Ко второй половине дня сарай снаружи оставался таким же кособоким, но внутри можно было хотя бы дышать.

А потом снова похолодало. Ветер с реки задувал в щели, и печь перестала справляться. Больные под тряпьем начали дрожать, и даже у меня мерзли руки.

Евсей подбросил в печь полено. Дров у печи оставалось на одну охапку.

— Опять кончаются, до утра, поди, не хватит, — буркнул он.

— Как это опять? — не понял я. — Неужто у вас каждую ночь так?

— А то как же, — Евсей вытянул ноги к печи. — Тут армия на всю округу стоит, и каждому полку топливо нужно, землянки греть. Знал бы ты, сколько саней с дровосеками кругом ходит. Вокруг лагеря уже давно все вырубили.

— А в городе дров нельзя достать?

— В городе начальство указ дало, чтобы у здешних заборы да стены не разбирали. Говорят, до того дошло, что кресты с погоста на дрова таскали.

Я посмотрел на больных. Горячечные и так горели в жару. Дизентерийные потеряли столько воды, что согреться сами уже не могли. Протянись так еще несколько дней, и от холода у нас начнут умирать.

— А Фогель? — спросил я. — Разве не он должен нас всем снабжать?

— Ха! — Евсей даже рассмеялся, хотя и невесело. — У Фогеля выпросишь, как же. Скряга он, копейки не даст.

— А я все-таки попробую.

Я запахнул шведский плащ и вышел на мороз. Сперва я пошел к Келлеру, без его слова к штаб-лекарю идти не хотелось. На участке немца меня встретил Кузьма.

— Нету его, Васька, — развел руками Кузьма. — В город ушел, к начальству какому-то. А когда воротится, не сказал.

— Как вы тут без меня управляетесь?

— Тяжело. Больных полно, и все везут и везут. — Кузьма понизил голос. — Справляемся только благодаря Ивану Федоровичу. Даже Прохор ничего не портит, некогда ему. Бегает весь день как собака, язык на плече.

Ждать Келлера я не мог, дрова нужны были сейчас, и я пошел к Фогелю.

Изба Фогеля стояла за сараями, и окна у нее светились. Денщик у крыльца поглядел на меня с подозрением, но пустил.

Внутри было жарко натоплено, и с мороза у меня сразу защипало щеки. Фогель сидел у печи на скамеечке и кормил с серебряного блюда борзую. Высокая, поджарая, белая с рыжими пятнами, она растянулась на мягкой лежанке.

— Ешь, моя хорошая. Лапку я тебе рейнским промыл, к утру и хромать перестанешь, — приговаривал он.

У борзой на одной лапе белела чистая полотняная повязка.

Тут Фогель заметил меня. Лицо у него на миг переменилось, но тут же снова стало радушным.

— А, Василий, верно? — Он поднялся и вытер пальцы платком. — Проходи, проходи. Холодно, должно быть, на улице. Здесь у меня тепло.

Изба была убрана по-барски, с ковром на полу и восковыми свечами вместо лучины.

Фогель кивнул мне на стул и налил из кувшина у печи кружку горячего питья.

— Выпей взвару, Василий. Травы сам подбирал, от простуды в самый раз.

Взвар пах мятой и медом. С первого глотка у меня по груди разлилось тепло. Я подумал о больных в сарае, которым и простой кипяток сегодня не достанется.

— Так зачем ты ко мне пожаловал? — спросил Фогель и опустился в кресло.

— Господин Фогель, в сарае дрова кончаются. До утра не хватит, а ночь морозная. Больные замерзнут.

Фогель участливо покачал головой и вздохнул.

— Ах, беда, беда. Понимаешь, Василий, я бы рад помочь, да не могу.

— Отчего же не можете, господин Фогель?

— А где же я тебе их возьму? Обоз, что к нам приписан, так и не дошел. Денег купить новые у меня нет. Воровать тоже нельзя, армия спросит. — Он помолчал и улыбнулся. — Да и будь у меня дрова, тебе бы я их все равно не дал.

Я поставил кружку на стол и обвел избу взглядом. Печь пылала так, что жар доставал до самого порога. У стены высилась поленница березовых дров. Денег у него нет, а собаке лапу он моет рейнским. Тут и дурак бы понял, что голландец врет мне в глаза.

— Позвольте узнать, почему же?

— Видишь ли, есть такое ученое мнение. Не знаю, поймешь ли ты. — Фогель сложил пальцы домиком. — Тело человеческое есть машина, вроде часов. Чтобы она работала, ее надо смазывать и чистить. Но если какое колесико в ней заржавело, его хоть сколько смазывай, толку не будет. Только всю машину испортит. Его выбрасывают и ставят новое. Так и дешевле, и машина дальше идет.

Ржавыми колесиками в его машине, видать, были те самые больные из моего сарая, все восемь десятков.

— Так вам что, совсем плевать на жизнь солдат? — спросил я. — Разве лекарь может так о людях думать?

Фогель засмеялся, тихо и необидно.

— Нет-нет-нет, Василий, ты путаешь милосердие с расточительством. Попробую сказать еще проще, чтоб до тебя точно дошло.

Фогель щелкнул пальцами, подзывая собаку. Борзая поднялась с лежанки и, прихрамывая, подошла к нему. Она положила морду ему на колени, и Фогель с нежностью почесал ее за ухом.

— Люди, Василий, те же собаки. Есть собаки породистые. Их выводят сотни лет, их ценят и любят, и каждый мечтает такую заполучить. А есть псы бродячие, злые и голодные. Такие рвут человека, лишь бы прожить еще день.

Он погладил борзую по спине, и та прикрыла глаза.

— Ради породистой собаки я потрачу целое состояние, лишь бы ее вылечить. А стану ли я тратиться на блохастую псину, что попалась мне на улице? Нет, Василий. Так и с людьми. Есть люди благородные, ученые, достойные. На них и тратиться не жалко. А остальные… — Он развел руками. — Разве у вас не говорят: бабы еще нарожают?

Фогель улыбнулся мне почти дружески.

— Так что извини, Василий, но дров не будет.

Давно я ни на кого так не злился. Я сжал под столом кулаки так, что ногти впились в ладони. Ударить его хотелось до дрожи, но я понимал, что делать этого нельзя.

Передо мной сидел вежливый, обходительный человек. Он ласкал свою собаку и угощал меня взваром. Только к моим замерзающим больным у него не было ни капли жалости.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, как Фогель вдруг подался ко мне.

— А знаешь что, Василий? Переходи-ка ты ко мне, под мою руку. — Он улыбнулся еще теплее. — Я понимаю, для такого, как ты, расположение Иоганна дорого стоит. Но я могу дать тебе больше.

— Что же вы мне можете дать?

— Иоганн, может, и неудачник, но в людях он разбирается. Раз он тебя приметил, значит, что-то в тебе есть. Со мной ты сам станешь из тех, на кого денег не жалеют. А с ним так и будешь всю жизнь маяться на самом дне.

Я медленно поднялся из-за стола.

— Благодарю за честь, господин Фогель. Только я останусь с Иваном Федоровичем. Его наука мне больше по душе, чем ваша.

Улыбка у Фогеля осталась, но глаза стали холодные и пустые.

— Что ж, это твой выбор, Василий, — сказал он ровно. — Смотри не пожалей о нем.

Он отвернулся к собаке и больше на меня не смотрел. Денщик уже держал передо мной открытую дверь.

На крыльце ветер сразу пробрал меня сквозь шведское сукно. Келлер неизвестно когда вернется, у других сараев припасов тоже в обрез. А Фогель вместо дров предложил мне кукиш с маслом.

Купить дрова можно было разве что у обозных, а шведское серебро у меня еще было. Я отправился их искать.

У ворот лазарета стояли сани, которых утром там не было. Пришел новый обоз. Служители снимали с саней больных, и возницы распрягали лошадей.

Один из возниц, крепкий мужик в овчинном полушубке, поднял голову на скрип моих шагов. Рот у него расплылся в щербатой улыбке, и я сразу его узнал. Это ему я вправлял плечо еще во второй деревне.

— Никак служитель? — обрадовался он. — Ты ли это? Вот так встреча!

— Здорово. А ты как здесь очутился?

— Да вот, больных из полков привезли. — Он похлопал лошадь по шее. — Насилу добрались. Дороги вот-вот встанут, снег уже подтаивает. Еще немного, и ни туда, ни сюда не проедешь.

— Помнишь, ты обещал мне место в санях хоть до самой Москвы?

— Как не помнить, — посерьезнел он. — Для тебя все, что угодно. Ты мне руку вернул, я того не забыл.

— До Москвы мне пока не надо. А вот дрова мне нужны позарез, потому что больные в сарае мерзнут.

Возница поскреб в затылке.

— Помочь-то я рад. Только на что ж я их возьму? Даром тут нынче и щепки не дают.

Я отвел его за сани, подальше от чужих глаз. Там я вытряхнул из кошеля несколько серебряков.

— А этого на дрова хватит?

Возница присвистнул и взял одну монету двумя пальцами.

— Шведские? Да этого с лихвой хватит! За такие деньги я тебе дрова, считай, легко найду. Есть у меня тут знакомцы среди обозных, сведу. Только враз не выйдет, подождать придется. К завтрашнему полудню, не раньше.

— Подожду, — сказал я и отсчитал ему четыре серебряка. — Век тебе этого не забуду.

***

Ночь мы кое-как пережили. Последние дрова Евсей жег по полену, лишь бы печь совсем не остыла. Больных мы сдвинули плотнее, чтобы грели друг друга. Укрыли их всем, что нашлось.

Из наших саней я принес свой старый тулуп и укрыл им самого слабого горячечного. К утру тот перестал стучать зубами и даже уснул.

Утром я то и дело поглядывал на ворота, хотя до полудня было еще далеко.

Сарай понемногу привыкал к новому порядку. Служители больше не спрашивали, зачем бирки. Захар проходил по рядам и сам смотрел, у кого шнурок пустой. Гришка завязывал узелки важно и старательно, высунув от усердия кончик языка.

Евсей с утра ни разу не заворчал. Только раз, глядя на остывшую печь, он тяжело вздохнул, но промолчал.

— Глянь, Василий, — окликнул меня Фрол от дизентерийной половины. — Этот вон сам ложку держит. Вчера и головы поднять не мог.

Я подошел. Солдат и правда сидел, привалившись к стене, и хлебал из миски жидкую кашу. Руки у него дрожали, но ложку он до рта доносил сам.

— Гляди, чтобы много сразу не ел, — сказал я Фролу. — Понемногу и почаще.

— Да уж догляжу, не впервой, — буркнул тот, и мне показалось, что он доволен.

Только Осип мне не нравился. Выспался он вместе со всеми, а вид у него стал хуже вчерашнего. Лицо раскраснелось, глаза блестели, и время от времени его пробирал сухой кашель. Все утро он ходил с кружкой между больными. На ходу Осип кутался в кафтан, и его все равно трясло.

Я окликнул его, хотел посмотреть поближе. Осип обернулся, но подойти не успел.

Снаружи заскрипели полозья, и кто-то громко засвистел. Потом раздался знакомый голос:

— Эй, парень, принимай дрова!

Я вышел за ворота. У сарая стояли сани, доверху груженные березовыми поленьями. Рядом, сдвинув шапку на затылок, улыбался мой возница.

— Ну, парень, повезло нам! — Он хлопнул ладонью по поленьям. — Один обоз в дороге отстал и свою приписку потерял. Стоят люди, не знают, куда податься, а дрова при них. Я у возниц и сторговал.

Евсей с Гришкой вышли следом за мной и замерли, глядя на сани. Парень даже рот разинул.

— Ох ты ж, Господи, — выдохнул Евсей. — Это ж нам на неделю хватит!

Он схватил полено, взвесил в руке и обернулся к Гришке:

— Березовые! Сухие! Ну, теперь согреемся!

Гришка широко заулыбался и первым подхватил охапку.

Евсей кликнул ещё двух служителей, и работа пошла. Возница подавал поленья с саней, остальные таскали их в сарай. У стены росла поленница. Я помог перенести несколько охапок, потом вернулся к больным.

Когда я снова подошёл к воротам, сани почти опустели. Гришка собирал со дна бересту, а Евсей уже нёс к печи первые поленья.

Со стороны огородов донёсся сердитый окрик:

— Отставить! Дрова не трогать!

По тропке к сараю спешил офицер, придерживая шпагу. За ним шли двое солдат с фузеями. Я вышел им навстречу.

Офицер остановился у саней, заглянул в них, затем перевёл взгляд на поленницу за моей спиной.

— Здесь, ваше благородие, — сказал один из солдат. — Сюда и свезли.

Возница медленно опустил полено, которое держал в руках.

— Кто велел разгружать? — спросил офицер.

— Я. А в чём дело?

— Под арест пойдешь, и ты, и кто с тобой!

От авторов:

Дорогие читатели! Не забывайте оставлять комментарии и ставить лайки после прочтения. Это придает нам сил и заставляет вылезти из теплой постели по утрам.

До бонусной главы так и вовсе осталось 350 лайков! Нужно лишь немного поднажать.

А еще за каждый комментарий следующая глава будет увеличиваться на пару десятков символов. Больше комментариев - вкуснее и плотнее глава!