Глава 16

Солдаты разом шагнули к саням, и один взял лошадь возницы под уздцы. Мужик сдернул шапку и прижал ее к груди.

— За что ж под арест, ваше благородие? Мы ж ничего худого не сделали! — недоумевал он.

— Ничего худого? — Офицер вырвал у возницы полено и сунул ему под нос. — У города роща стояла, а нынче там одни пни. Какие-то умники за ночь всю ее порубили да разобрали. А береза, гляжу, вся у вас.

Возница попятился и чуть не выронил шапку.

— Да вы что! Я за них серебром платил! Мне их тут, в лагере, продали, у обозных.

— У каких еще обозных?

— У тех, что от своего обоза отстали. — Возница растерянно оглянулся на меня.

— И где ж они теперь, твои обозные?

Возница только развел руками. Офицер кивнул. Другого ответа он, видно, и не ждал.

— Значит, так, — сказал офицер. — Либо штраф плати за порубку, либо вези дрова назад в город, все до полена. А не то оба под арест пойдете.

Сомневаюсь, что в этой армии штрафы за вырубку вообще существовали. Рубили все. Словно нас намеренно пугали.

— Да за что ж штраф? Дрова-то купленные!

— Нам того не ведомо, — пожал плечами солдат. — Велено вернуть, вот и вернем, хочешь ты или нет.

Офицер повернулся ко мне.

Евсей с поленьями в руках вернулся от печи к воротам. Гришка так и стоял у саней с ворохом бересты.

Отдавать дрова я не собирался. Без них сарай опять ночевал бы в холоде.

Я шагнул к офицеру.

— Ваше благородие, эти дрова для больных. У меня в сарае восемь десятков человек, а ночью опять морозит. Неужто их на морозе оставите?

Офицер оглядел меня с головы до ног, задержался на шведском плаще и хмыкнул.

— Дрова нынче всем нужны, парень, хоть больным, хоть кому. Так что не встревай, коли сам под арест не хочешь.

Спорить с караулом было бесполезно, но и отставать так я не собирался. Вместо того чтобы дальше спорить, я широко и радушно улыбнулся офицеру.

— Ну, раз велено, ваше благородие, так забирайте. Разве ж я против? — Я кивнул себе за спину. — Жаль, конечно, что вы нас оставляете без них. Мы уже было успели на них руку положить.

Солдаты оглянулись на кособокий сарай у меня за спиной. Крыша у него просела, доски почернели. Видно было, что про него в лагере слышали все. Младший из солдат побледнел, а офицер нахмурился.

— Только вы уж не обессудьте, — продолжил я все так же радушно. — Поленница-то у самых больных сложена. Они на нее и кашляли, и чихали, кто в горячке, а кто животом мается. Но нам-то что, нам не жалко. Все ради общего дела. — Я обернулся к воротам. — Евсей! Неси-ка сюда, что у печи лежало, пусть господам грузят!

Евсей хмыкнул и не спеша пошел в сарай. Солдат, державший лошадь, тут же выпустил узду и отступил от саней.

— А коли и вас хвор хватит через несколько дней, господа, приходите. Сюда приходите, Василия спросите, я вас выхожу.

— Ты нас зазря не пугай, — сглотнул офицер.

— Какой зря? — я говорил совершенно серьезно. — Всякий знает, что зараза от горячечных и гнойных через предметы передается. Вон, остановите любого служителя, спросите, коли мне не верите, ваше благородие.

Офицер опустил глаза на полено в своей руке. Он бросил его обратно в сани и долго вытирал перчатку о полу кафтана. Поверил.

— Ну, с другой стороны, может, и не вы рощу рубили. — Он покосился на сарай. — Раз уплачено, так мы с того стребуем, кто вам их продал.

— Так точно, ваше благородие! — обрадовавшись, поддакнул ему солдат. — Сыщем, кто им это все сбыл!

— А вы, это… грейтесь. — Офицер поправил шпагу и отвернулся. — Мы вас не видели, вы нас тоже. А ты ступай подобру-поздорову, пока я не передумал.

— Благодарствуем, ваше благородие! — Возница поклонился ему чуть не в пояс. — Всего вам доброго!

Караул ушел по тропке к огородам чуть ли не бегом. Младший так и вовсе оглянулся еще раз на сарай и перекрестился.

Возница подождал, пока они скроются за огородами. Потом он нахлобучил шапку и хлопнул меня по плечу.

— Ну, Васька! А ловко ты это придумал. Я даже сначала и не понял.

— Тебе спасибо. Без твоих дров нам бы туго пришлось.

— Да брось. — Он махнул рукой. — Обещал же, вот и привез.

Из сарая вышел Евсей с охапкой поленьев, увидел пустую тропку и расхохотался. Следом высыпали остальные служители, и даже Осип выглянул, держась за створку.

— И что это было? — спросил он. — Впервые вижу, чтобы сам офицер к мужикам за дрова подходил.

— Раз подошёл, значит кому-то это надо, — прямо ответил я.

— Эт кому? — почесал он затылок.

Я лишь пожал плечами. Не говорить же, что скорее всего не обошлось без высшего начальства, но это не доказать.

Дрова мы перетаскали всем сараем. Гришка носил по два полена разом и пыхтел, но от помощи отказывался. Возница меж тем сбросил с саней последние чурки.

Евсей растопил печь от души, впервые ничего не жалея. Сперва потеплело у самой печи, а к ночи тепло дошло и до дальней стены. Горячечные перестали трястись под тряпьем. Кто-то из дизентерийных впервые за день попросил есть.

Снаружи поднялся ветер и завыл в щелях. Здесь же, в сарае, давно уже не было так тепло.

Служители легли спать по очереди, как и договаривались. Евсей улегся на лавку у печи и вздохнул на весь сарай.

— Слава тебе, Господи, за нынешний день, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Хоть бы теперь каждый так кончался.

Мне выпало сидеть у печи до полуночи. Потом меня сменили, и наконец настала моя очередь поспать. До утра меня ни разу не разбудили.

***

С дровами у нас наконец появился кипяток. Прежде служители поили больных сырой водой. Котел ставили на огонь редко. Снимали его, едва вода начинала парить, потому что каждое полено было на счету.

Теперь Евсей держал котел на огне, пока вода не забурлит ключом. Так я велел делать со всей водой, до последнего ковша. Тем дизентерийным, кому было хуже всех, я подмешивал в теплую воду толченого березового угля.

Я сам выбирал из прогоревшей печи крупные черные куски, тщательно сдувал с них едкую золу, чтобы не жечь больным нутро, и толок в мелкий порошок. До аптечного сорбента ему было далеко, но лучшего под рукой не нашлось.

Наутро я решил посмотреть, откуда у нас вообще берут воду. Захар как раз взял ведра, и я пошел с ним.

Он повел меня вниз, за огороды. Тропка спускалась к реке мимо ямы, куда служители выносили ведра из сарая. Чуть дальше у берега чернела прорубь. Лед вокруг нее пожелтел от помоев, которые сюда выплескивали все сараи разом.

— Отсюда и черпаем. — Захар скинул ведра с коромысла. — Ближе воды нет.

От ямы до проруби было рукой подать. Все, что выносили из сараев, стекало сюда же, к реке. Выходило, что мы сами поили больных тем, от чего они маялись.

— Воду отсюда больше не берем, — велел я. — Пошли, Захар, всех соберу.

В сарае я собрал служителей у печи. Осип стоял позади всех и держался за столб.

— С этого дня порядок такой, — начал я. — Воду носим только из проруби выше по течению, за лазаретом. Там до нас никто помои не льет. Это для нашего сарая, другим пока не указ.

Служители переглянулись. Захар поставил пустые ведра на пол.

— Пьем только кипяченую, в кипятке хворь не живет. А кто животом мается, тем в нее соли щепоть. В отхожую яму после каждого ведра сыпать золу из печи. От золы хворь там не плодится. И у каждого больного будет своя кружка. Из общей больше никого не поим.

Благо, с солью Келлер помог. Он наш сарай не оставил, как и обещал.

— Далеко ж до той проруби, Василий, — заныл Захар. — Пока дойдешь, все себе отморозишь. Да и ведро по такому снегу не донесешь, половину расплещешь.

— А будем пить из этой, так и дальше будем покойников выносить. Ты ведь сам их выносил, Захар.

Он осекся и покосился на ворота. Больше он не спорил.

— Кружки-то где возьмем? — почесал в затылке Евсей. — У нас на весь сарай одна, и та щербатая.

Об этом я уже думал. Глиняной посуды в лагере было не сыскать, ее давно расхватали полки. Серебра у меня осталось немного, и на восемь десятков кружек его бы не хватило.

Можно было слепить кружки самому, только лепить я толком не умел. Да и где бы я взял глину? И опять же, где взять время, чтобы все это устроить? Так что и этот вариант звучал так себе.

Вместо этого я посмотрел на поленницу у стены. Чурки были березовые, в толстой бересте. У печи лежал еще ворох, который Гришка вчера собрал со дна саней. Если память меня не подводила, в деревнях из бересты делали и туеса, и короба. Так, быть может, и кружку можно из нее сделать?

Я набрал бересты охапку и пошел к Бурому.

На участке Келлера все было не так плохо, как в моем гнилом сарае. Раненых здесь лежало больше, сараи были набиты битком, но раны у здешних были преимущественно легкие. Кому руку порубили, кому ногу вывихнуло, а кто пальцы поморозил.

Возни с такими ранеными было много, и времени уходило немало. Каждого надо было перевязать, накормить и напоить. В общем, участок был еще вполне себе приличный, и выкручиваться изо всех сил здесь не приходилось.

Бурый лежал все там же, в дальнем сарае у самой стены. Больную ногу он вытянул на соломе. Завидев меня, он приподнялся на локте.

— Брат! Никак опять бирки строгать?

— Погоди ты с бирками. — Я присел рядом на солому. — Нога-то как?

— Ноет, зараза, а лежать уже мочи нет. Все бока себе отлежал.

— Раз лежать тебе невмочь, так я как раз с работой пришел. Только бирки строгать не придется, на этот раз у меня дело поинтереснее. Выслушаешь?

— А чего ж не выслушать? — Бурый подтянулся повыше на локте. — Валяй, выкладывай.

— Ты с берестой работать умеешь?

— Доводилось, мы с батькой в деревне туеса гнули. — Он прищурился. — А что?

— Мне нужны берестяные кружки, на каждого больного своя. Сумеешь, так и себе одну сделаешь.

— А что, дело доброе. — Бурый взял кусок бересты, согнул его в пальцах и понюхал. — Эта, погляжу, прям хорошая, с самых чурок, свежая. Так, что ли?

Я кивнул.

— Ее только в горячей воде размочить, чтоб не ломалась, и можно уже с ней работать.

— Это чего вы тут затеяли? — Подошедший Кузьма уставился на ворох бересты.

Я рассказал ему про кружки. Кузьма хотел было к нам присоединиться, но его позвали к больному. Он только принес нам горшок кипятку и ушел.

Бурый показывал, а я повторял за ним. Распаренную бересту складывали коробом, углы загибали внутрь, а верх зажимали расщепленной лучиной.

Первая кружка у меня вышла кривая и протекла с одного угла. Бурый хохотнул.

— Руки у тебя, брат, к ланцету приставлены, а не к бересте. Дай-ка сюда.

Он ловко перегнул угол, и кружка встала ровно. Дальше дело пошло быстрее. Я замачивал бересту, а Бурый привычным движением складывал из нее кружки. К обеду у Бурого на одеяле выросла целая гора кружек. А у меня пальцы от бересты уже побурели.

— Ты мне только скажи, сколько надо, — сказал он, не поднимая головы.

— На восемь десятков человек, Бурый.

— Ну, ногу отлежу, а к вечеру все до одной сделаю.

Кружки мы раздали в тот же день. Гришка ставил каждую у изголовья и всякий раз приговаривал, чтобы чужую не брали.

Фрол повертел в руках берестяную кружку и проворчал:

— Всю жизнь из одного ковша пили, и ничего, живы были.

— Живы, да не все, — ответил я. — Одна кружка на всех хворь от больного к больному и носит. Сегодня из нее горячечный пил, а завтра ты из нее хлебнешь.

Фрол поворчал, но кружку горячечному отнес.

Ближе к вечеру один больной в бреду сполз со своей соломы. Он на четвереньках дополз до котла и уже тянул руку к ковшу. Гришка перехватил его за локоть и сунул ему берестяную кружку с остывшим кипятком. Больной выпил ее до дна и дал увести себя обратно.

Тут я заметил, что Осип опять стоит, привалившись к столбу. Кружку для больного он держал обеими руками, и тёплая вода в ней плескалась через край.

Мне это сразу не понравилось. Осип и раньше то держался за столб, то цеплялся за створку. Тогда я решил, что он просто устал, а теперь засомневался.

Я подошел и тронул его лоб. Он был горячий и сухой, и пульс под пальцами частил.

Горячка, и, похоже, та же, что у моих горячечных. В таком состоянии ему не то что за больными ходить, ему и на ногах стоять нельзя. Жаропонижающего у меня не было никакого. Помочь Осипу я мог разве что покоем и отдыхом.

— Отдай кружку, Осип. С этого часа ты не служитель, а больной. Ляжешь отдельно, у полога.

— Да куда мне ложиться? — Осип даже отшатнулся. — Я еще поработать могу! Подумаешь, устал малость, с кем не бывает.

— Загонишь себя, так и помереть недолго. Какой нам с тебя толк будет, коли ты сляжешь насовсем?

Осип открыл было рот, но тут вмешался Евсей.

— Слушай Василия, Осип, не упрямься. Молодой ты еще, дурень.

— Ложись, ложись, — поддакнул Фрол. — Без тебя управимся.

Я оглядел служителей.

— Возьмете его работу, пока он лежит?

— А то как же, — пожал плечами Евсей. — Раньше и хуже бывало, тянули.

Остальные закивали. Осип махнул рукой и пошел к пологу, где Гришка уже стелил ему свежую солому.

Поили мы его горячим. Я заварил ему ромашки из своей сумки. Оставалось ее там на два-три отвара, не больше. Где брать траву дальше, надо было спрашивать у Келлера.

Осип выпил отвар, поморщился и уснул, так и не выпустив из рук берестяную кружку.

***

Вошь я нашел у горячечного, когда стаскивал с него мокрую от пота рубаху. Она ползла по вороту, а в шве под ней гроздьями сидели белесые гниды.

Я осмотрел его соседа, потом еще троих. Зараза кишела у всех: и в спутанных немытых волосах, и, что куда опаснее, в одежде — в каждой складке, в швах и под воротом. Нашлись они и у служителей. Гришка, пока я смотрел, то и дело скреб ногтями за ухом и под воротником.

Платяная вошь носит сыпную горячку. Часть наших горячечных, похоже, слегла как раз от нее. Пока эта пакость переползает с одного на другого, больных у нас не убавится. И полог между половинами тут не спасет — служители сами растащат вшей на своих рубахах с одной половины на другую.

Значит, бить надо было наверняка и вычищать сарай разом от любой нечисти — и от платяной, и от головной.

Я позвал служителей к печи. Больные, кто мог сидеть, тоже повернулись к нам.

— Слушайте все. Вошь у нас заела сарай, и в волосах сидит, и в рубцах исподнего. От нее горячка по людям и ходит. Будем ее выводить под корень. Верхнюю одежу прожарим над углями, белье до нитки выварим в щелоке, а головы и усы с бородами, у кого отросли, сбреем наголо. Тогда ни одной твари держаться будет не за что. И спать легче станет, и до крови чесаться перестанете.

С минуту в сарае было тихо. Потом от стены приподнялся солдат с ввалившимися щеками.

— Это как же наголо? Бороды нам и так по указу сбрили, так хоть волосы оставь! Мы ж не колодники какие!

— Мужик без бороды, да еще и лысый, — подхватил другой. — Ни волоска ни на голове, ни на лице. Будем ходить, ровно младенцы великовозрастные!

— А тулуп я не отдам, — буркнул третий, рыжий, и подтянул тулуп к самому подбородку. — Спалите его на ваших угольях, а мне в чем потом? У меня, окромя тулупа, ничего нет.

По рядам пошел ропот. Я посмотрел на служителей. Евсей покосился на Захара, Фрол разглядывал пол у себя под ногами. Против никто не сказал ни слова, но и с места никто не тронулся. Похоже, за эти дни я все-таки стал у них чего-то стоить. Спорить со мной при всех они не хотели.

Словами сарай было не переубедить, и я решил начать с себя.

— Гришка, сбегай на участок к Келлеру, кликни Кузьму. Пусть бритву с собой возьмет.

Кузьма пришел скоро, с тряпицей под мышкой. Он оглядел притихший сарай и потер руки.

— Ну, кого тут брить?

Я снял шведский плащ, выкатил на середину сарая чурбак и сел.

— Меня, Кузьма. Брей наголо.

— Тебя? — Кузьма даже тряпицу уронил. — Прямо наголо, Васька?

— Наголо, Кузьма, до самой кожи.

Кузьма присвистнул и развернул тряпицу. Гришка поднес горшок с горячей водой.

— Ну, сиди смирно, — проворчал Кузьма, намыливая мне голову серым обмылком. — А то знаю я тебя. В прошлый раз ты бритвой себе чуть щеку не отхватил.

Бритва у него пошла ловко, от лба к затылку. Волосы падали мне на колени и на солому. В сарае никто не разговаривал, и слышно было, как скребет лезвие. Шея у меня затекла, но я сидел ровно и не шевелился.

Наконец Кузьма вытер бритву и отступил на шаг.

Я встал и провел ладонью по голове. Кожа была гладкая и холодная, из щелей по ней тянуло сквозняком. Я обвел глазами сарай.

— Ну что, я тут один такой смельчак? Или струсили все? Бритвы испугались больше, чем вшей? Волосы отрастут, куда они денутся. А мертвому они и вовсе ни к чему. Стоит ли гордость того, чтобы из-за нее в горячке гореть?

Сарай молчал. Евсей долго смотрел на мою голову, потом крякнул и шагнул к чурбаку.

— А, хрен с тобой, брей.

Он уселся и стащил шапку. Кузьма одобрительно хмыкнул и взялся за обмылок.

За Евсеем сели Захар и Фрол. Последним из служителей под бритву пошел Гришка. Уши у него без волос торчали еще сильнее, и кто-то у стены засмеялся. Гришка покраснел, и тогда засмеялся уже весь сарай.

Потом к чурбаку потянулись больные, кто мог дойти сам. Кто встать не мог, тех служители приподнимали, и Кузьма брил их прямо на соломе. Солдат с ввалившимися щеками сел одним из первых. Он ворчал все время, пока Кузьма скреб ему макушку.

С тулупами я и сам не знал, как быть. Прожарить их надо, но и спалить нельзя. Я послал Гришку к прачкам спросить, как они жарят вшивое.

Гришка вернулся, запыхавшись.

— Аксинья велела сказать, чтоб над огнем не держали, мех враз займется. Вешать на жерди над углями, мехом к жару, и ворочать почаще. А как затрещит, значит, вошь лопается.

Прежде чем браться за тулупы, мы растопили печь пожарче и велели всем стащить нательные рубахи и порты. Исподнее ссыпали в пустые мешки из-под сухарей у входа, чтобы ни одна вошь обратно на чистую кожу не переползла, а больных пока укутали старыми рогожами у самого огня. Свою рубаху я первой прокалил над печным жаром, вытряхнул над углями до последнего шва и только тогда натянул обратно.

Следом у ворот выкопали в снегу яму и нагребли туда углей из печи. Над ней служители положили на рогатины две жерди. Первым я повесил шведский плащ, а рядом свой старый тулуп, прежде укрывавший горячечного. Вошь в нем наверняка осталась.

Тулупы солдаты отдавали неохотно и долго провожали их глазами. Над углями поднимался пар, и скоро запахло паленой шерстью.

Рыжий свой тулуп так и не повесил.

— До ночи так проваландаетесь, — проворчал он. — Огнем-то оно скорее будет.

С краю ямы угли еще не прогорели, и над ними плясал огонь. Рыжий сунул тулуп прямо туда. Мех вспыхнул разом. Рыжий вскрикнул и выронил тулуп в снег.

— Туши, туши! — заорал Фрол.

Тулуп забросали снегом и затоптали. Рыжий поднял его. Пола выгорела до самой кожи, а на спине зияла дыра в две ладони.

Он стоял с тулупом в руках и молчал. Губы у него дрожали. Ночью у нас еще крепко морозило, а он только-только начал вставать после горячки.

Я снял с жерди свой тулуп, еще горячий от углей. Молча накинул его рыжему на плечи.

— Да как же… — Рыжий растерянно уставился на меня. — А ты-то в чем будешь?

— Носи, мне и плаща хватит.

Рыжий запахнул тулуп и шмыгнул носом. Евсей, стоявший у жерди, посмотрел на меня и молча кивнул.

Больше тулупы никто не прятал. Евсей сам забирал их у больных и вешал на жерди. Фрол ворочал их над углями, пока мех не начинал трещать.

***

К бане прачек я шел налегке, в одной прокаленной у печи рубахе, пока мой плащ доходил над углями. Ветер с реки пробирал насквозь, и бритую голову щипало морозом.

Баня стояла у самой реки, на участке Келлера. Из трубы валил дым, из дверей клубами шел пар. Внутри у котлов возились прачки, Аксиньины девки из нашего обоза и здешние бабы.

Старшая из здешних была дородная баба в мокром переднике. Она как раз наседала на Аксинью у крайнего котла.

— Мне котел к вечеру нужен, лазаретное белье ждать не станет!

— Подождет твое белье, не барское, — отрезала Аксинья, не оборачиваясь.

— Аксинья, — окликнул я. — Помочь бы надо нашему сараю.

Она обернулась. Руки у нее были красные, изъеденные щелоком до самых локтей.

— Белье из нашего сарая выварить бы в котле со щелоком, — сказал я. — А швы потом прожарить, иначе вошь в них останется.

— Из гнилого сарая? — Аксинья даже руки опустила. — Да ты никак рехнулся, Васька? Девки мои и так щелоком руки до крови стерли. На нас белье всего лазарета, а ты еще заразное тряпье несешь. Да они к нему и подойти побоятся.

Девки у котлов переглянулись. Одна, совсем молоденькая, мелко перекрестилась. Здешняя старшая громко фыркнула.

— Еще чего, в наших котлах вшивое варить!

— Вошь горячку носит. Не выведем ее у нас, так скоро весь лазарет сляжет. И прачки твои тоже, ведь белье через их руки идет. А после котла со щелоком вошь не живет. Тогда и бояться будет нечего. Котел у вас есть, а дрова я дам, у нас их теперь хватает.

Аксинья молчала и смотрела на меня.

Тут она, похоже, только разглядела меня как следует. Взгляд ее остановился на бритой голове, потом на рубахе, которую трепал ветер из двери. Аксинья всплеснула мокрыми руками.

— Горе ты луковое! Да на кого ж ты похож? Обрился, в одной рубахе по ветру бегаешь. И плащ свой на прожарку отдал, и тулуп, гляжу, где-то оставил. Все о чужих швах печешься. А о себе когда думать будешь, дурень?

— Как руки дойдут, так и о себе подумаю. Не до того сейчас, Аксинья.

По остаточному принципу, сказал бы я ей, да только объяснять пришлось бы слишком долго.

— Не до того ему, — проворчала Аксинья и покачала головой. Только глаза у нее при этом были совсем не сердитые.

Она обернулась к девкам и уперла руки в бока.

— Ну, чего встали? Ступайте в гнилой сарай за бельем. Оно там у входа в мешках сложено, так мешками в котел и трясите, голыми руками не хватайте.

Старшая поджала губы, но спорить с Аксиньей не стала и ушла к своим бабам.

Аксинья порылась в куче у стены и сунула мне в руки старый зипун.

— На, надень, из стираного. До вечера носи, потом вернешь. А то сляжешь, кто тогда твоих вшивых лечить станет?

Зипун был мне велик и пах щелоком, но в нем сразу стало теплее. Я принес из сарая две охапки дров. Девки тем временем натаскали мешки с бельем.

Белье вываливали в котел и мешали длинной палкой. Над котлом поднимался едкий пар, и девки отворачивались, чтобы не щипало глаза. Швы прожаривали прямо над углями, держа рубаху за края.

Сперва в дверь бани просунулась морда борзой. Борзая прихрамывала на перевязанную лапу. Следом по мерзлой тропке застучала трость, и в баню вошел Фогель.

Он оглядел котлы, прачек и меня в чужом зипуне. Задержался взглядом на мешке с серым тряпьем, на котором девки углем пометили крест. Лицо у Фогеля стало холодным.

— Это что здесь такое? — Он указал тростью на котел. — Казенный щелок на тряпье из гнилого сарая? Кто распорядился?

Все молчали. Девка у котла так и замерла с палкой в руках.

— А дрова откуда, милочка? — Фогель повернулся к Аксинье.

— Василий принес, господин доктор.

— Василий. — Фогель посмотрел на меня долго и внимательно. — А Василий откуда их взял, интересно? Уж не краденым ли вы тут греетесь? И все это на тех, кто и так помрет. Вы в своем уме? — Он стукнул тростью об пол. — Прекратить немедленно.

Девки отступили от котлов. Фогель шагнул к Аксинье, и та невольно попятилась.

— А тебе, милочка, я, кажется, поручение давал. Мое белье с утра ждет. Почему мне приходится ждать, пока вы заразных обстирываете? Да еще прежде меня! — Он понизил голос. — Ты что же, поганой хворью меня заразить хочешь? Понимаешь, на что это тянет? Тебе батогов всыпать или сразу на плаху?

Аксинья закусила губу. Глаза у нее покраснели и налились слезами, но она молчала. Молоденькая девка за ее спиной тихо всхлипнула, а за ней и другие.

Отдавать прачек Фогелю я не собирался, но и лезть на рожон было нельзя. Пусть уж лучше его гнев достанется мне. Я шагнул вперед и встал между ним и Аксиньей.

— Позвольте спросить, господин Фогель. Выходит, русских солдат теперь грязным бельем перевязывать? Неужто так в Европах учат?

Фогель медленно повернулся ко мне. Лицо у него пошло красными пятнами, но голос остался ровным и холодным.

— Ты? — Он смерил меня взглядом. — С каких это пор служка учит штаб-лекаря?

— Куда мне учить, господин Фогель. Я человек темный. — Я развел руками. — Только любопытно, что сказало бы армейское начальство, коли б узнало. Голландец, хоть и званый, а так о русском солдате печется. Да не об одном, а о целой сотне разом.

Фогель сузил глаза. Я выдержал его взгляд.

— Неужто один ученый лекарь дороже сотни тех, кто за государя кровь проливал?

Фогель усмехнулся и открыл рот, но ответить не успел.

— Что тут происходит, Хендрик? — раздалось от двери. — Что за шум?

В дверях стоял Келлер, весь в снегу. Видно, он только что вернулся из города. Он обвел взглядом баню, плачущих девок и Фогеля с тростью.

Фогель обернулся, и на губах у него снова появилась любезная улыбка.

— А, Иоганн. Совсем ты за своим участком не следишь. Погляди, что творится. Белье гнилых стирают рядом с чистым, никакого порядка. — Он кивнул на меня тростью. — А ученик твой на штаб-лекаря нос задирает. Видно, чину ты его не учил. Или прошлая история тебя так ничему и не научила?

Келлер побледнел и шагнул к Фогелю.

— Ты на своем участке командуешь, Хендрик, а я на своем. Баня эта на моем. — Он говорил тихо, почти не разжимая губ. — И как ведут себя мои ученики, судить мне, и никому больше.

— Ну да, конечно, дорогой, конечно. — Фогель неторопливо поправил перчатку. — Только смотри, больно наглый у тебя подчиненный. Как бы он тебе новых недоброжелателей не нажил. Тебе и тех, что есть, хватает.

Он свистнул борзой и вышел. Трость его еще долго стучала по тропке.

В бане стало тихо, только булькал котел. Келлер стряхнул снег с плеч.

— Не лезьте вы на голландца, дураки, — сказал он устало. — Прошу тебя, Вассили. У него и злобы, и власти хватит, чтобы жизнь вам всем испортить. Даже мне с ним не сладить.

— Простите, Иван Федорович. Только тут он черту перешел.

Келлер посмотрел на Аксинью, у которой все еще блестели глаза. Потом на девок, что жались у котлов и утирали носы рукавами. Лицо у него чуть смягчилось.

— Будет вам, будет, — сказал он прачкам. — Стирайте, раз начали. Щелок я на свой участок спишу. — Он повернулся ко мне и заговорил тише. — Может, он и правда перегнул, Вассили. Я постараюсь, чтобы дальше он вас не давил. Пусть уж лучше со мной воюет.

Келлер ушел. Девки снова взялись за палки, и над котлом опять повалил пар.

Аксинья утерла глаза краем передника и подошла ко мне.

— Спасибо, что заступился, Васька. Только ты с ним поосторожнее.

— Да пустое, Аксинья. Сущая мелочь.

— Нет, не мелочь, — серьезно сказала она. — Порывшись в кармане передника, Аксинья вложила мне в руку восковой огарок. — На вот. Нашли твой воск, нитку свою натирать.

— Спасибо, Аксинья, выручила.

Огарок был еще теплый. Я сжал его в кулаке и пошел к своему сараю.

***

На другой день Захар с Гришкой привели от проруби Фрола. Левая бровь у него была рассечена, и кровь заливала глаз.

— Шей, Василий, — сказал Захар. — Рассадил он себе бровь.

Я усадил Фрола на чурбак у печи и промыл рану теплой соленой водой. Бровь была рассечена наискось, и края широко разошлись. Без шва такая рана заживала бы долго и с толстым рубцом.

— Где это ты так?

Фрол угрюмо молчал. Зато Гришка так и рвался рассказать.

— На тропке у дальней проруби, Василий! С Митрофановыми подрались! — выпалил он. — Они, видать, еще утром приметили, что мы воду выше по течению берем, ну и поперлись следом за нами с ведрами. Мы подходим, а они уже там стоят, дорогу перегородили и зубы скалят. Скоро, говорят, все равно сгниете со своей чистой водицей, как ваши больные. Прислали, говорят, вам в начальники сопляка безусого, который сам ничего не смыслит.

— Да еще обрились все, как монахи, — мрачно добавил Захар. — Это они тоже припомнили.

— А один еще сказал, что у нас, видать, и внизу все отсохло. Раз, мол, в монахи подались. — Гришка покраснел. — Тут Фрол ему в ухо и дал.

— Ну и повалились мы, — буркнул Фрол. — А у проруби лед бугром намерз, я об него бровью и приложился.

— За сарай, значит, вступился?

— А чего они про наш сарай… — Фрол насупился. — Пущай про свой лучше брешут.

— Вступился ты, а шить теперь мне.

Фрол хотел усмехнуться и тут же поморщился от боли.

Я достал из сумки кривую иглу Аксиньи и моток суровой нитки. Отрезал кусок и взялся за огарок. Натирать пришлось долго. Воск был старый, крошился и ложился комками. Из нитки все равно торчали лохматые волокна.

Нормальная шовная нить должна быть тонкой и гладкой. Эта пенька была толстой и шершавой даже под воском. Но другой у меня не было.

— Гришка, держи ему голову. Крепче держи.

Гришка обхватил Фрола за бритую голову обеими руками.

— Терпи, Фрол. Смотри на меня, а не на иглу.

Первый стежок дался тяжело. Нитка шла туго и тянула за собой края раны. Фрол зашипел сквозь зубы и вцепился в край чурбака.

— Ох ты ж… Бога в душу…

— Еще три. Потерпи.

Ко второму стежку нитка снова распушилась, и воск с нее облез. Я натер ее заново. На третьем стежке пенька задрала край кожи, и из него опять пошла кровь. Я прижал рану тряпицей и подождал.

Четвертый стежок лег ровнее. Я завязал узел и отрезал концы. Потом промыл шов соленой водой. Сверху наложил сложенный холст и обвязал Фролу голову.

— Ну вот. Ходи теперь со швом и в драку больше не лезь.

— Да я что… — Фрол осторожно потрогал повязку. — Я ж не сам начал.

Я сел на лавку и стал оттирать руки золой. Пальцы липли от воска, а огарок за один шов стал заметно меньше.

На одну бровь у меня ушло столько возни, что я весь взмок. Через пару дней шов, скорее всего, покраснеет, потому что в лохматых волокнах грязь держится.

С одним Фролом я еще управился. А если привезут десяток порубленных разом, как после ельника? Тогда я провожусь до утра, и половина швов загноится. Вощеная пенька не годилась. Надо было искать что-то другое.

Фрол уже сидел у печи и хлебал кипяток из своей берестяной кружки. Захар ушел к больным, Гришка понес ведро к новой проруби. Кажется, на сегодня все обошлось.

Я только успел вытереть руки, как вдруг ворота распахнулись настежь. В сарай влетел запыхавшийся Кузьма, без шапки, с красным от бега лицом.

— Васька, караул! Надо срочно Прохора спасать!