Глава 18

Я отодвинул Евсея плечом и шагнул за полог. Полка над лавкой пустовала — в слое серой пыли четко отпечатался лишь квадратный след от стеклянного донышка.

Я оглянулся на печь. Тимоха сидел там один и сонно тер кулаком глаза. Прохора рядом с ним не было. Край лавки, где он спал, пустовал, а брошенная поверх досок рогожа давно остыла.

— Виноват, Василий… — Евсей переминался с ноги на ногу за моей спиной, не зная, куда деть руки. — Присел спину у печки погреть, буквально на минуту, а меня будто обухом вырубило. Глаза открываю — полка пустая. — Он понизил голос и кивнул на пустую лавку. — Поди, Прохор твой штоф и взял. Кто ж еще мог? Весь вечер вчера вокруг него кругами ходил, я сам видел.

До Тимохи наконец дошло, о ком речь. Мальчишка сполз с лавки, лицо его испуганно вытянулось.

— Я с-сейчас найду его, Василий! Он, может, только что в-вышел…

Натянув свой длиннополый кафтан с подвернутыми рукавами, он пулей выскочил за ворота, даже не дождавшись моего ответа.

Я же мысленно прикидывал последствия. Целый штоф крепкой ревенной настойки свалит с ног и быка. Такая доза слабительного за пару часов выжмет из кишечника всю воду вместе с электролитами, а там — судороги, падение давления и остановка сердца на морозе.

— Гришка! — крикнул я в сторону печи. — Разводи теплую соленую воду в бадье и держи наготове!

Тимоха вернулся через пять минут — влетел в ворота без шапки, хватая ртом сырой воздух, и вцепился в косую створку, чтобы устоять на ногах.

— Т-там он, Василий! За огородами, у самой отхожей ямы! Лежит в снегу и не в-встает!

Выругавшись про себя, я позвал Захара с Фролом и бросился за ворота. За ночь мороз отпустил, мокрый снег под сапогами уже не скрипел, а глухо чавкал.

Прохор валялся на боку в двух шагах от выгребной ямы; рядом в снегу чернели опрокинутые ведра. Второй раз за месяц я вытаскивал этого человека из сугроба — такими темпами это скоро войдет в привычку.

На оклик подлекарь не отреагировал, только тяжело, с присвистом дышал. Я быстро ощупал его за пазухой, перевернул на спину и осмотрел примятый снег вокруг. Пустого штофа нигде не было.

Захар на всякий случай заглянул в яму, поморщился и сплюнул.

— Ну а что, вылакал целый штоф слабительного, и прямиком к яме, — хохотнул он. — С понятием человек, сразу на место прибыл!

Фрол прыснул в рукавицу. Тимоха стоял рядом, красный до корней волос, и испуганно переводил взгляд с них на меня.

— Обхохочешься, Захар, когда сам тут рядом ляжешь, — оборвал я веселье. — Бери его под колени, а ты, Фрол, под мышки. Голову держите набок, чтобы не захлебнулся, если рвать начнет.

В сарае мы уложили Прохора на лавку у печи, и я сразу взялся за осмотр. Пульс на запястье был частый, но ровный и хорошо прощупывался. Я наклонился к его лицу и принюхался.

От подлекаря густо, за версту разило перегаром — вот только это был чистый, знакомый запах обычного хлебного вина. Того приторно-горького, землистого аптечного запаха, которым несло от ревенной настойки Фогеля, не чувствовалось.

Я надавил ладонью на живот: мягкий, без спазмов, Прохор во сне даже не поморщился. Да и штаны на нем были чистые. Выпей он хоть четверть того штофа со слабительным, его бы сейчас выворачивало наизнанку каждые пять минут.

За моей спиной гудели собравшиеся служители. Я выпрямился и вытер руки о тряпку.

— Не пил он ревенную.

— Как это не пил?! — Евсей даже рот приоткрыл от изумления. — Штофа на полке нету, сам в лежку пьяный у ямы валяется! Чего ж тебе еще надо, Василий?

— Хлебным вином от него несет, Евсей, обычной сивухой. А выпей он настойку голландца, сейчас бы с ведра не слезал.

Евсей недоверчиво наклонился, шумно втянул носом воздух у губ Прохора и озадаченно поскреб щетину.

— Вот те крест, сивуха… А кто ж тогда штоф унес? И где он сам надрался? Я ж за ним в оба глаза глядел, пока не… — Евсей осекся и виновато махнул рукой.

Вопрос был хороший. Казенное вино лежало у немца под ключом, денег у Прохора я ни разу не видел, да и служители глядели за ним в оба глаза.

Ответить мог только сам Прохор, а ждать, пока он проспится, времени не было. Холод и боль будят пьяного быстрее всего. Я зачерпнул у порога горсть мокрого снега и принялся жестко, до красноты растирать ему уши и щеки. На третьей минуте подлекарь глухо застонал, дернул головой и разлепил мутные веки.

— Пей, — я сунул ему к губам кружку с прохладной водой. — Штоф где, Прохор?

— Какой еще штоф?.. — Он жадно сделал два глотка, скривился и оттолкнул мою руку. — Ты чего мне снегом в лицо тычешь, голубчик? Совсем страх потерял?

— Штоф, который Фогель прислал. Ночью он пропал с полки, а тебя нашли пьяным в снегу. Весь сарай уверен, что его вылакал ты.

— Я?! — Прохор рывком сел на лавке, но его тут же качнуло к бревенчатой стене, и он схватился за виски. — Слабительное хлебать?! Ты за кого меня держишь?! Сам же пугал, чтобы не трогал, я к твоей полке и на шаг не подходил!

— Я на тебя и не думаю, Прохор. Только напился же ты этой ночью, и мне надо знать, где ты вино взял.

Он открыл было рот для привычной брани, но вдруг осекся, отвел бегающие глаза в сторону и принялся суетливо застегивать полушубок непослушными пальцами.

— Не брал я никакого вина, — глухо буркнул он. — Вышел с ведрами за ворота, а там темно было.

— Вышел ты трезвым, а нашли тебя пьяным. Что дальше-то было?

— Ничего не было! Сказано тебе, что темно было, споткнулся да упал! Чего пристал как банный лист?!

Служители смотрели на него молча и угрюмо — смеяться над ним больше никому не хотелось. Под этими взглядами спесь из Прохора вышла разом, будто из проколотого пузыря. Я кивнул Евсею, чтобы увел мужиков к больным, и присел на край лавки.

— Васька… голубчик, не докладывай немцу, — вдруг зашептал Прохор, мелко дрожа и вцепившись пальцами в мой рукав. — Христом Богом молю! Стыдно мне, я ж Ивану Федоровичу зарок дал, при тебе крест целовал! Ну оступился человек, бес попутал, с кем не бывает? А прознает батюшка — он же меня в строй отпишет, как обещал! Куда мне в мои-то годы, там я и сгину!

Я не стал выдергивать рукав и несколько секунд молча изучал его серое, осунувшееся лицо. Картина вырисовывалась любопытная и очень скверная.

Прохор сидел без копейки денег и под присмотром. Сам достать выпивку он не мог. Значит, его подкараулили ночью у самой ямы, когда он вышел с ведрами, и щедро угостили вином.

А пока пьяный подлекарь валялся в снегу, кто-то тихо снял с полки за пологом казенный штоф Фогеля, о котором знал весь сарай, потому что я сам предупредил людей не трогать отраву.

Комбинация как по нотам: все улики указывают на пьяницу Прохора, Келлер по своему слову выгоняет его в пехотный строй, я остаюсь без единого помощника, а на утренней проверке выясняется, что казенное лекарство штаб-лекаря украдено и выпито. Удар сразу и по мне, и по Келлеру.

— Кто поднес чарку, в лицо не разглядел? — тихо спросил я.

— Не помню, Васька, ей-богу, как в тумане все… — Прохор замотал головой и болезненно поморщился. — Шаги слышал, голос вроде чужой, с усмешкой такой… Сказал: «Выпей, лекарь, с устатку, согреешься». А кто — хоть режь, не вспомню!

— Ладно, слушай меня внимательно, — я наклонился к нему ближе. — Вспомнишь хоть слово, хоть голос того благодетеля — скажешь мне первому. Потому что поил он тебя не по доброте душевной, а чтобы под монастырь подвести и тебя, и Ивана Федоровича. Немцу я сегодня ничего не скажу. Но если учую от тебя вино еще хоть раз, то пеняй на себя, сам за шиворот к Келлеру отведу. Уяснил?

Прохор судорожно кивнул, отпустил мой рукав и уставился в свои колени.

Выйдя к печи, я коротко скомандовал служителям:

— О том, что утром видели, никому ни слова.

— Кто спросит, скажем, что у подлекаря живот прихватило, — рассудительно буркнул Евсей. — В нашем сарае в такое всякий поверит.

Узелок с солью и мешочек с чистым березовым углем я от греха подальше убрал от печи в свою плечевую сумку. Раз по сараю ночью шастают чужие руки (или крыса завелась среди своих), оставлять важные вещи без присмотра было верхом глупости.

Между тем текущую работу никто не отменял. Разводить солевой раствор для поносных я с утра поручил Гришке. Уже к полудню двоих солдат у дальней стены снова принялось гонять на ведро каждые полчаса, а третий вовсе ослаб и лежал пластом, то и дело облизывая побелевшие, потрескавшиеся губы.

Я присел возле него и стал осматривать. Жара не прибавилось, но глаза у мужика провалились еще глубже, чем утром, язык во рту пересох и шершавел, как терка, а когда я защипнул кожу у него на запястье, сухая складка так и осталась стоять гребешком. Человек стремительно терял последнюю воду, хотя Гришка с самого утра исправно отпаивал весь ряд.

— Пить давай… — сипло попросил солдат, тянясь трясущейся рукой к своей берестяной кружке. — Нутро огнем горит, с утра напиться не могу…

Я взял его кружку со дна которой еще не высохли мутные капли, макнул палец, лизнул и тут же сплюнул. Вода аж горчила от соли — чистый огуречный рассол.

— Гришка, ты как воду разводил?

— Да как велено, Василий! — Гришка стоял рядом, едва не плача от обиды. — На каждую кружку по щепоти соли сыпал, ни крупинки сверх того!

— От твоего рассола они у нас к вечеру высохнут, как тарань.

Учитывая стоимость соли, это было еще и неслыханное расточительство. Слишком крепкий раствор в кишках работает наоборот: вместо того чтобы уходить в кровь, лишняя соль тянет на себя последнюю воду из тела и гонит ее прямиком в ведро, оставляя человека умирать от жажды с полным животом воды. Ну конечно, «щепоть» сухопарого Прохора и «щепоть» Гришки с его медвежьими лапами отличались раза в четыре.

В медицине «на глазок» не работает — нужна стандартизация дозировки. Я подобрал у поленницы ровную липовую щепку и кончиком ножа вырезал из нее крохотную мерную ложечку с углублением с ноготь мизинца — примерно на четверть чайной ложки. Зачерпнул соль из узелка и обухом ножа сдвинул лишнее вровень с краями.

— Держи меру, Гришка. На каждую кружку теплой кипяченой воды — ровно одна такая малая ложечка, вровень с краями, без горки, и размешивай до конца. На вкус вода должна быть едва солоноватой, как человеческая слеза. Сделаешь крепче — соль сама всю воду из человека вытянет.

Гришка бережно принял деревянную мерку, слил пересоленную бадью и развел заново, осторожно попробовав воду с края ковша. Ослабевший солдат у стены жадно выпил две кружки правильного питья подряд, перестал поминутно облизывать сухие губы и к вечеру наконец спокойно задремал на рогоже.

Но главная головная боль оставалась нерешенной: пропавший штоф Фогеля. Со дня на день придет подлекарь голландца Митрофан проверять расход ревенной настойки. Обнаружит пустую полку — через десять минут об этом будет знать Фогель, и тогда придётся оправдываться.

Взять такой же штоф у Келлера было нельзя — все казенное стекло наперечет. Зато я точно знал человека, у которого в обозе найдется что угодно. Своего старого знакомого, возницу, я разыскал у коновязи, где он чинил лопнувший ремень упряжи.

— Пустой штоф? — Возница прищурился и отложил шило. — Тебе-то на кой, Васька?

— Вино для ран во что-то разливать надо. Только условие есть: штоф нужен казенного образца — четырехгранный, темного зеленого стекла и с корковой пробкой.

Возница покрутил головой над моей привередливостью, но полез в задок саней под сено и вытащил пустую бутыль, точь-в-точь такую же зеленую и четырехгранную, какими пользовались в аптеке Фогеля.

Серебра в моем кармане стало меньше, зато штоф я пронес под плащом в сарай, пока служители разносили дневную кашу и никто не смотрел в мою сторону.

За полог я позвал только Евсея. Тот, выслушав мою задумку, испуганно перекрестился на угол.

— Митрофана, стало быть, вокруг пальца обвести? А ну как голландец пронюхает?

— Голландец сам нас со всем сараем под монастырь подвести решил, — отрезал я. — Ты, Евсей, ночью штоф проспал, тебе и грех покрывать. Сделаем тихо, чтоб ни одна душа в сарае не знала: тот, кто настоящий штоф унес, небось сейчас ждет не дождется, как нас Митрофан за пустую полку прищучит. Вот пусть сам голову и поломает.

Спорить Евсей не решился. Пока он скоблил ножом кору с березовых поленьев и круто заваривал ее с горстью полыни и щепотью сажи в кружке, я отлил в купленный штоф немного хлебного вина из своей походной фляги. Много отдать я не мог, вино было нужно мне для ран и швов.

Сверху мы влили бурый, вяжущий отвар коры, подгадав уровень жидкости ровно под четырехдневный расход по две ложки в день.

Сквозь толстое зеленое стекло цвет совпал идеально, а резкий запах спирта и полыни у горлышка вполне сходил за аптечную настойку — пить-то из больничного штофа проверяющий все равно не станет.

Мы поставили бутыль на прежнее место в пыльный квадрат на полке, и я строго наказал Евсею молчать до самого прихода Митрофана.

***

— Да чего там ковырять, Василий, само затянется, — угрюмо буркнул Фрол, прикрывая рассеченную бровь широкой ладонью.

После обеда я все-таки усадил его на чурбак ближе к свету у приоткрытых ворот и снял повязку. Ожидания меня, увы, не обманули: края раны на лбу валиком вздулись и побагровели, а из-под второго стежка при нажатии выступила капля желтого гноя.

Причина была очевидна для любого хирурга — крученая пеньковая нить.

Рыхлые растительные волокна, с которых при продергивании сквозь плотную кожу слез защитный слой воска, сработали как классический фитиль в масляной лампе: по капиллярам между волокон пот и грязь с кожи пошли прямиком в свежий раневой канал.

Да и толстая портновская игла Аксиньи добавила травмы, буквально пробив широкие дыры в ткани. Но на тот момент лучше у меня ничего не было.

Перешивать воспаленную рану той же лохматой пенькой было бессмысленно. В идеале сюда просилась современная синтетическая мононить — гладкий пролен или нейлон, не впитывающий жидкость. Шелка здесь не было, а кетгут, нить из бараньих кишок, в сарае не сделаешь.

В этот момент мимо ворот к речной проруби провели обозную кобылу, и она лениво махнула длинным черным хвостом, отгоняя сырость.

Я хлопнул себя по колену. Конский волос! Еще на первом курсе медицинского нам на истории хирургии рассказывали, что вываренным конским волосом земские и военные врачи успешно шили раны вплоть до двадцатого века.

По своей структуре толстый волос из конского хвоста — это природная кератиновая мононить: абсолютно гладкая, прочная на разрыв, гидрофобная и отлично переносящая кипячение! Значит, этим и надо было воспользоваться. Лошадей в обозе хватало, так что за волосом далеко ходить не придется.

Обозная коновязь располагалась за дальними амбарами. По дороге я перехватил Кузьму, тащившего из прачечной охапку выстиранного холста.

— Кузьма, дело есть. Пошли к коновязи, поможешь мне волос из лошадиного хвоста надергать.

Цирюльник остановился как вкопанный.

— На кой он тебе сдался? Силки на рябчиков плести вздумал?

— Раны шить. Волос гладкий, как проволока, по нему гниль внутрь мяса не ползет.

— Христианина, стало быть, кобыльим хвостом штопать?! — Кузьма умудрился перекреститься прямо вместе с охапкой холста в руках. — Господи помилуй, Васька! Это ж кем мужик после твоей руки с лавки встанет — мерином али жеребцом?

Ворчал и плевался он до самой коновязи, но шел следом. Под навесом у плетня мерно жевала сено рослая гнедая кобыла, а рядом с вилами в руках стоял жилистый обозный конюх. Едва я объяснил, зачем пришел, мужик набычился и заслонил лошадь плечом.

— И думать забудь! Кобыла казенная, под расписку, ты ей сейчас хвост обкорнаешь, а с меня вагенмейстер три шкуры спустит! Да и зашибет она тебя копытом — мне потом за калеку отвечай!

— От двух десятков волосин хвост у твоей кобылы не отсохнет, — возразил я. — А у меня в сарае боец без глаза остаться может.

— Ничего не знаю, ступай откуда пришел! — Конюх с вызовом воткнул вилы в кучу сена.

Уговаривать его дальше было бесполезно, и у меня уже сложился другой план. Я отвел Кузьму на пару шагов за плетень.

— Кузьма, подсобишь? — негромко спросил я и кивнул на конюха.

— А что от меня требуется-то? — Кузьма покосился на вилы в сене и перехватил свой холст поудобнее.

— Да всего ничего, отвлечь только.

Кузьма почесал подбородок и поглядел вдоль коновязи, где у крайнего мерина никого не было. Ворчать он наконец перестал, и лицо у него стало задумчивым.

— Ну, если отвлечь, попробовать можно.

— Ну вот и давай, — усмехнулся я.

Кузьма тяжко вздохнул, сунул мне в руки сверток с холстом и вразвалку, с видом знатока двинулся вдоль коновязи к крайнему мерину.

— Слышь, хозяин… — громко протянул цирюльник, присаживаясь у задней ноги мерина. — А чего это у тебя крайний конь на левую заднюю хромает? Уж не гвоздь ли кузнец криво в копыто загнал? Глянь-ка, как бы к утру ногу не разнесло, опять ведь скажете, что лазаретные сглазили!

Конюх грязно выругался, бросил вилы и торопливо зашагал к Кузьме разбираться с подковой. Я же спокойно подошел к гнедой сбоку, ласково похлопал ее по теплому крупу, чтобы не взбрыкнула, и перебрал пряди у самого корня хвоста, выбирая самые длинные и ровные черные волосины.

Дергал резко, по три-четыре штуки за раз. Кобыла лишь недовольно переступила ногами и покосилась на меня фиолетовым глазом, правда, на прощание все-таки смазала мне хвостом по бритому затылку.

Я сунул волос за пазуху и отошел к плетню. Конюх все это время стоял на коленях возле мерина и ощупывал ему копыто, а Кузьма заглядывал ему через плечо и давал советы.

— Да нет, все нормально вроде, все добротно сделано, — проворчал конюх и разогнул спину.

— Значит, в самом деле показалось, хозяин, — сказал Кузьма, заметив меня у плетня. — Ну, ты главное не серчай. Береженого Бог бережет.

Конюх обругал его еще раз и вернулся к своей кобыле. Того, что в хвосте у нее стало меньше волос, он так и не заметил.

Вернувшись в сарай, я первым делом промыл конский волос в горячем зольном щелоке, чтобы растворить животный жир и грязь, а затем пятнадцать минут прокипятил прядь во втором горшке Аксиньи вместе с самой тонкой иглой, острие которой предварительно довел на мелком точильном камне.

Прокипяченный волос я опустил в склянку с хлебным вином из фляги.

Фрол, наблюдавший за моими приготовлениями от печи, мрачнел с каждой минутой.

— Во второй раз колоть себя не дамся, Василий, сколько ни уговаривай. В прошлый раз еле вытерпел, пока ты зашивал.

— Не дашься — гной пойдет под кожу лба к глазу и в кость, — спокойно объяснил я. — Тогда придется мне тебя резать ланцетом до самой кости, и будет вдесятеро больнее. Выбирай.

Фрол страдальчески потрогал повязку и долго молчал. Потом он покосился на склянку с длинными черными волосами.

— Ладно, уломал, шей давай. Только чем это ты собрался, друг?

— Волосом из конского хвоста.

— Кобыльим хвостом?! Мужики ж в роте засмеют, скажут — Фролу заместо брови уздечку пришили!

— Зато рубец останется тонкий, как нитка, — усмехнулся я. — Садись давай.

Фрол обреченно вздохнул и опустился на чурбак. Гришка без команды встал сзади и крепко зажал его бритую голову в своих медвежьих ладонях.

Кончиком ланцета я поддел разбухшие пеньковые стежки, выдернул гнилую нить, выпустил скопившийся гной и тщательно промыл рану хлебным вином из фляги.

Ушивать инфицированную рану наглухо было нельзя — требовалось лишь сблизить разошедшиеся края парой направляющих швов, оставив у нижнего угла свободный отток.

Тонкая подточенная игла с конским волосом прошла сквозь кожу удивительно мягко, без рывка — гладкий волос скользил в тканях, точно хирургическая леска. Я завязал на шве обычный узел и потянул за концы, чтобы стянуть края раны. Но волос оказался слишком жестким и скользким, узел тут же развязался, и края снова разошлись.

— Ох, Василий, глянь — разъехалось! — ахнул над ухом Гришка.

Я лишь кивнул, потому что обычный узел на таком волосе и не должен был держаться. Перехватив концы пальцами, я положил классический двойной хирургический узел в три перехлеста и зафиксировал третьим страховочным витком. Стежок сел намертво. Следом лег второй.

— И что… уже все, что ли? — недоверчиво спросил Фрол, открывая зажмуренный глаз, когда я уже накладывал поверх чистую салфетку. — Я толком и не почувствовал даже.

— Ну вот видишь, а боялся-то как, — ответил я.

Оставшиеся прокипяченные волосины я сразу вдел в две запасные иглы, намотал на чистую щепку и опустил в склянку со спиртом — получился готовый стерильный шовный набор на случай экстренного кровотечения.

Вытирая ланцет, я с досадой попробовал его кромку ногтем. Железо было дрянное, мягкое — после трех-четырех разрезов лезвие тупилось и начинало мять кожу, а в щель между клинком и клепаной костяной ручкой набивалась кровь, которую не вываришь никаким кипятком.

Ни нормальных кровоостанавливающих зажимов, ни длинных пулевых щипцов, ни пуговчатого зонда у меня не было. Чтобы двигаться дальше, мне позарез требовался настоящий цельнометаллический инструмент из хорошей оружейной стали.

Вот только чем платить кузнецу-оружейнику, я пока понятия не имел. Об этом и думал, засыпая сегодня ночью. Но ответа так и не нашёл.

А под утро меня разбудил холод: вся спина под рубахой оказалась мокрой. Я опустил руку с лежанки вниз — и пальцы по костяшки ушли в ледяную жижу.

Весь сарай оказался затоплен.