Глава 19

С прохудившейся крыши сарая текло в десять ручьев, а за бревенчатой стеной стоял глухой, непрерывный гул оседающего снега и бегущей воды. В темноте барака уже матерился Евсей, пытаясь вытащить из лужи бредящего горячечного.

Пришла большая мартовская оттепель. Наш сарай стоял в самой низине у берега Свислочи, и теперь вся талая вода с верхних огородов и улиц Минска хлынула прямиком под наши стены. Гришка застыл посреди прохода с ведром в руках — мутная вода плескалась ему по щиколотку.

Восемь десятков ослабленных людей лежали на промокшей насквозь, ледяной соломе. Для тифозных в жару и обезвоженных поносных провести сутки в такой ванне значило одно — тяжелое воспаление легких и смерть половины барака еще до конца нашего спора с Фогелем.

Людей нужно было немедленно поднимать над полом, но сухих досок на настил у нас не было.

Я выскочил за ворота под мелкий моросящий дождь и оглядел раскисший двор. Вдоль соседних амбаров длинным рядом чернели обозные сани, без лошадей, вмерзшие полозьями в серую кашу.

По весенней распутице на санях уже не поедешь, зато деревянный настил у них крепкий и стоит как раз в полуметре от земли! Значит, этим и надо было воспользоваться, чтобы поднять людей из воды.

Старший обозный в мокром тулупе сидел под навесом на передке крайних саней и угрюмо строгал колышек.

— Здорово, дядька, — сказал я и остановился рядом с санями. — Что, никуда твои сани больше не тронутся?

— Да как им тронуться? — Обозный поднял глаза от колышка и кивнул на дорогу. — Снег подтаял, распутица началась. Вот подсохнет, так все на телеги и перейдем.

Я помолчал, глядя, как с полозьев капает талая вода. Обозный снова взялся за нож, и видно было, что разговор он считает законченным.

— Выходит, стоять им тут без дела, — сказал я. — А у меня сарай у реки талой водой топит, и больных с пола поднять не на что. Выручи, дядька, дай саней, сколько в ворота войдет.

— Ты никак белены объелся, парень? — Обозный даже нож опустил. — Это ж казенное добро, они по описи числятся! Затащишь их в свой сарай, а с меня потом за каждые спросят.

— Так они у тебя и тут сгниют. — Я кивнул на почерневшие от сырости полозья. — До лета они только без дела простоят, а у меня государевы солдаты в ледяной воде захлебываются.

— Сгниют — так не по моей вине, а пропадут — с меня голову снимут! — отрезал обозный и сплюнул в грязь. — Неси бумагу за подписью начальства, тогда и потолкуем.

До избы Келлера я добежал мокрый по колено. У старого немца с потолочной балки тоже капало в подставленный медный таз, и он, морщась, отодвигал от брызг свои ведомости и чернильницу. Выслушав меня вполуха, он без лишних расспросов придвинул чистый лист и обмакнул перо.

— «Взято под нужды лазарета до окончания весенней распутицы…» — проговорил он вслух, выводя строчку и присыпая ее песком. — Отдай вагенмейстеру, Вассили. Скажи, что весь спрос на мне.

Обозный долго и подозрительно вертел немецкую расписку вверх и вниз — судя по всему, в скорописи он разбирался не лучше моего, — однако размашистую печать и подпись лекаря признал и нехотя махнул рукой:

— Бери с краю, только чур уговор: сам считай и сам со своими калеками их на горбу тащи. Лошадей под ваш заразный барак я не дам!

— А у меня своя лошадь найдется! — раздался сзади знакомый веселый голос: на шум подошел мой приятель-возница, ведя за повод запряженного мерина. — Цепляй ремни, Васька, подсоблю, а то вы эти сани руками до осени таскать будете!

В узкие ворота сарая широкие сани не проходили — мешала покосившаяся левая створка. По моей команде Евсей с Захаром поддели ее ломом, сбили с ржавых петель и уложили прямо в грязь у входа вместо широкого мостка — хоть какая-то польза.

Возница завел мерина внутрь барака и волоком по мокрой глине втащил пятеро широких саней, поставив их вдоль стен вместо нар.

На сухие санные настилы мы первым делом подняли самых тяжелых тифозных. Но перетаскивать бредящих людей на руках по скользкому глиняному полу было мучением, санитары оступались и едва не роняли больных в воду.

Тогда я велел вырубить из тонких санных оглоблей две пары ровных жердей, намертво сшил между ними вдвое сложенную плотную рогожу, а в головной части соседних саней и на вбитых в стены козлах сделал упоры.

Получились простейшие унифицированные носилки: теперь Фрол с Захаром укладывали тяжелого на рогожу один раз, переносили над водой и ставили концами жердей прямо на борта саней или на деревянные козлы, не перекладывая человека с места на место!

Двоих самых буйных горячечных, которые в беспамятстве метались и норовили скатиться с настила в ледяную жижу, я устроил еще надежнее: перекинул запасные кожаные вожжи возницы через толстые потолочные балки и подвесил носилки с подвернутыми краями на манер люлек-гамаков в метре над полом.

Евсей, поглядев на покачивающиеся под балками подвесы, только головой покачал:

— Ну ты, Василий, и голова… Взрослых мужиков в люльки уложил, чисто младенцев!

— Зато с досок в воду не свалятся и спина в сухости, — ответил я, на пробу повиснув всем весом на ремнях крепления. — Для поносных такой гамак не годится — из него к ведру быстро не выскочишь, а для беспамятных в горячке — лучше не придумаешь.

Вдоль всего прохода между санями мы бросили на дно толстые поленья, поверх настелили жердей, соорудив сухие мостки. Однако радость была преждевременной: пока мы возились внутри, мутная вода у порога поднялась еще на пару сантиметров и продолжала прибывать.

Если до вечера не перехватить воду снаружи и не сбросить ее под уклон в Свислочь, к ночи всплывут и наши мостки, и сани.

Выйдя на крыльцо, я позвал всех, кто держался на ногах: четверых своих служителей, возницу и десяток выздоравливающих во главе с рыжим солдатом в моем бывшем тулупе. На всех у нас нашлось три железные лопаты и тяжелый лом.

— Слушайте меня, братцы! — громко сказал я, перекрывая шум дождя. — Не пробьем сейчас обводную канаву до реки — к полуночи всех зальет по самые нары. Кто ложку держать может — за мной!

Захар потыкал носком сапога в раскисшую глину и угрюмо сплюнул:

— Да чего ее ковырять-то, Василий? Сверху жижа на палец, а глубже — камень, мерзлота зимняя еще не отошла. Только пупки надорвем да лом погнем. Сама вода сойдет, как весна силу возьмет.

— Сойдет, Захар, — кивнул я. — Недели через две. Только выносить из сарая к тому дню мы будем одних покойников.

Уговаривать его я не стал — молча перехватил тяжелый железный лом и пошел к верхнему углу сарая, куда с огородов сбегались мутные ручьи. С силой всадил острие в землю. Под тонким слоем жидкой грязи лом со звоном ударил в промерзший грунт, в лицо брызнула ледяная крошка.

Первые пять минут я бил мерзлоту в одиночку, вгоняя лом в одну и ту же трещину. Потом рядом без единого слова воткнулась лопата — это Фрол с перевязанной конским волосом бровью принялся откидывать раздробленные комья земли.

Следом подошел кряхтящий Захар, поплевал на ладони и сменил меня у лома. За ним подтянулись и остальные.

Дальше работа пошла конвейером: один бьет корку ломом, двое выкидывают грунт, остальные сменяют по кругу. Траншею повели наискось по склону, но у крайнего плетня Захар вдруг нацелил русло прямиком к нашей выгребной яме.

— Стой! На отхожую яму не веди! — крикнул я, перехватывая его за плечо. — Размоет нечистоты и понесет всю заразу прямиком в реку! Бери правее в обход и выводи сток ниже лагеря по течению!

— Так это ж лишних двадцать саженей мерзлоту грызть, Василий!

— Лучше лишних двадцать саженей пробить, чем потом всем лагерем животами маяться. Копай в обход!

К сумеркам я уже не чувствовал ни сорванных в кровь ладоней, ни гудящей поясницы. Люди падали от усталости прямо в мокрую глину, передавая лопаты сменщикам.

Даже бледный после вчерашнего похмелья Прохор молча таскал трясущимися руками жерди для укрепления стенок канавы и за весь день ни разу не назвал меня «голубчиком».

Когда совсем стемнело, мы пробили последнюю перемычку у речного обрыва. Черная вода в траншее на секунду замерла, а затем с булькающим ревом рванула под уклон в Свислочь, увлекая за собой комья льда и гнилую солому.

Гришка дико заорал «Ура!» и пустился вприсядку прямо по грязи; измотанные, мокрые до нитки мужики вокруг меня смеялись и хлопали друг друга по плечам.

К ночи вода из сарая ушла полностью, оставив на земле лишь подсыхающий от печного жара ил. Привалившись спиной к косяку и отхлебывая из кружки крутой кипяток, я смотрел на своих людей у печи: на Фрола, Захара, Гришку, Евсея, Тимоху.

Сегодня они совершили маленькое чудо, спасая чужие жизни. И при этом кто-то из стоящих здесь той ночью впустил в сарай чужака или сам снял с полки проклятый штоф Фогеля.

***

Наутро Гришка попытался окликнуть меня от дальней стены, но вместо голоса из его горла вырвался лишь сиплый лающий свист. Парень растерянно схватился за шею и развел руками.

После вчерашнего ледяного купания и работы под дождем закашляли почти все: и лежачие, и санитары.

Бороться с переохлаждением я начал дедовскими физиотерапевтическими методами: над раскаленной печью в два ряда натянули жерди для непрерывной просушки портянок и рубах, а из бани Аксиньи, которая привычно поворчала для порядка, но не отказала, натаскали гладких камней из каменки: их калили в углях, заворачивали в тряпки и укладывали в ноги самым слабым.

Для тех, кого душил сухой лающий кашель, я устроил у печи ингаляторий: высыпал в котел самую последнюю горсть сушеной ромашки пополам с рубленой сосновой хвоей и по очереди сажал кашляющих дышать горячим паром под плотным колпаком из рогожи.

— Дыши глубже, ртом бери, чтобы пар до самой груди доставал, — командовал я первому гренадеру.

— Чисто баня по-черному на одного человека, — глухо прохрипел тот из-под накидки, но через десять минут такой паровой ингаляции приступ удушливого кашля отпустил.

А вот когда я подошел перевязывать и обтирать у полога Осипа, который горел в беспамятстве уже седьмые сутки, внутри у меня все похолодело.

Стоило откинуть его мокрую от пота рубаху, как при тусклом свете на коже груди, живота и боков отчетливо проступила обильная пестрая сыпь. Розовые пятнышки под моим пальцем на миг бледнели, а вот мелкие багрово-синюшные точки свежих кровоизлияний не исчезали даже при сильном нажатии.

Это настоящий эпидемический сыпной тиф, удар которого принимает на себя вся сосудистая сетка, без сомнений.

Я прикрыл глаза, вспоминая инфекционный курс. Антибиотиков нет. Сыпной тиф будет жечь Осипа ровно двенадцать-четырнадцать дней, до самого кризиса, когда температура рухнет, а сердце и изъеденные инфекцией сосуды окажутся на грани коллапса.

Вытащить его сейчас можно только одним: не давать крови сгущаться от обезвоживания — непрерывно, по глотку отпаивать — и мягко сбивать запредельный жар с воспалением природными салицилатами: крепким настоем таволги, липовым цветом и корой белой ивы. Один из немногих травяных рецептов, что я знал.

А у меня в котле сейчас доваривалась последняя щепоть ромашки на весь барак!

Размышления прервал скрип ворот: в сарай боком протиснулся старший подлекарь Фогеля — Митрофан. Обойдя стоящие внутри сани и покосившись на подвешенные к балкам рогожные гамаки, он горестно вздохнул и потер поясницу:

— Господи Иисусе, чего только на веку не повидаешь… Сани посреди сарая стоят, мужики под потолком в люльках качаются. Ох, грехи наши… Ну, веди, парень, расход ревенной считать, как батюшка Генрих велел. Или сразу признавайся, что ни капли не давал, чтоб мне, старику, глаза впотьмах не ломать.

Я молча отвел его за полог (внимательно следя краем глаза за замершими у печи служителями), снял с полки наш подготовленный с Евсеем штоф и протянул подлекарю.

— Проверяй, Митрофан. По ложке утром и вечером натощак самым слабым, как штаб-лекарь прописал. Разливаю своей рукой, служителей к полке на пушечный выстрел не подпускаю.

Митрофан удивленно прищурился поверх зеленого стекла:

— Ишь ты… А недавно ведь спорил, что ревень нашим поносным во вред.

— С начальством спорить — себе дороже, — спокойно ответил я. — Ты уровень гляди.

Старый подлекарь поднес четырехгранную бутыль к свету из дверной щели, прикинул на глаз убыль за эти дни, затем вытащил корковую пробку и осторожно понюхал горлышко. Я стоял рядом со спокойным лицом, хотя сердце стучало где-то в горле: если решит лизнуть, то пиши пропало.

Но Митрофан от резкого запаха полыни и вина лишь брезгливо поморщился, с хлопком загнал пробку на место и заметно повеселел.

— Ну и слава Тебе, Господи, — выдохнул он с искренним облегчением. — А то я шел к тебе, Васька, и ноги не несли — думал, сейчас сцепимся, а отвечать перед голландцем опять моей седой голове. Так батюшке Генриху и доложу: мол, пьют по предписанию, счет сходится до капли!

Он повернулся и зашагал к выходу, бережно ступая по нашим новым мосткам.

Я же проводил его взглядом и сделал два важных вывода: во-первых, сам Митрофан к ночной краже штофа точно не причастен — играл бы он сейчас совсем иначе; а во-вторых, наш невидимый доброжелатель сегодня ночью спать будет очень плохо.

Едва за Митрофаном закрылись ворота, я отправился к Келлеру. Утаивать от старого немца историю с пропавшим штофом Фогеля было нельзя — мы с ним плыли в одной лодке.

— Фогель прислал мне штоф ревенной настойки, Иван Федорович, — прямо с порога доложил я. — На днях этот штоф у меня с полки украли, чтобы подставить сарай под ревизию. Митрофану я сейчас предъявил подмену, он ничего не заподозрил, но виновного я найду.

Келлер медленно поднял голову от бумаг. На словах о подмене его густые брови дрогнули, но педант внутри него промолчал.

— Этого я не слышал, Вассили, — сухо произнес он, покрутив в пальцах перо. — Как герр Лобанов?

— В работе, Иван Федорович. Жерди таскает, воду носит.

Немец посмотрел на меня долгим, все понимающим взглядом и едва заметно кивнул.

— Гут. Что еще у тебя?

— Беда с лекарствами, Иван Федорович. После потопа полсарая задыхается от кашля, а у Осипа сегодня сыпь вышла, сыпная горячка у него. Мне позарез нужны травы от жара и от кашля: таволга, ивовая кора, липовый цвет, малина, шалфей. У меня в сарае не осталось ни травинки.

Вместо ответа Келлер молча поднялся из-за стола, откинул крышку своего большого дорожного сундука и развернул его ко мне. На деревянном дне лежали лишь аккуратно свернутые пустые холщовые мешочки.

— Пусто, Вассили, — глухо сказал немец. — Вся дивизионная аптека под ключом у Хендрика Фогеля. На мои рапорты он отвечает одно: обозы из Смоленска застряли в грязи, выдавать нечего. Врет безбожно — для его каменных палат и для господ офицеров у него есть все, а нас с тобой он решил взять измором.

— Но мы же в большом городе стоим, Иван Федорович! Неужели кроме сундуков Фогеля здесь травы достать негде?

Келлер тяжело опустился на скамью и потер воспаленные веки.

— Есть городские травники, зелейники, на Низком рынке, — неохотно ответил он. — Только половина из них — темные шарлатаны и рвачи: продадут тебе гнилую солому или ядовитый корень, и больной умрет у тебя на руках раньше утра. Да и по указам Аптекарского Приказа за покупку трав у таких торговцев тебя под суд подведут — Хендрик только такого повода и ждет.

— А городские аптекари? Те, что при магистрате или при монастырях?

— Завтра с утра сам пойду к ним в Верхний город, попробую купить за собственные ефимки, — вздохнул Келлер. — Хотя надежды мало: Фогель с городскими аптекарями давно дружбу водит, мог и там нам дорогу перейти.

Обратно к реке я возвращался в густых сумерках вдоль нашей новой канавы, где глухо журчала отведенная от барака вода. Расклад выходил паршивый: Фогель обложил нас со всех сторон: и казенную аптеку перекрыл, и к городским аптекарям лапу запустил, и со штофом провокацию устроил.

Как ни крути, а если Келлер завтра вернется из Верхнего города пустым, идти на поклон к местным травникам придется мне самому.

Была уже глухая ночь, когда у ворот сарая в жидкой грязи тяжело зачавкали копыта.

Тощая кляча тащила по глине волокушу из двух связанных березовых жердей — ни сани, ни телега по такой каше уже не шли. Сбоку шагали двое рослых санитаров из каменного дома и денщик Фогеля с жестяным фонарем в руке.

Поравнявшись с нашими воротами, подручные голландца без слов перевернули волокушу и вывалили прямо в грязь у крыльца завернутое в рогожу тело.

— Принимай пополнение, старший по сараю! — с кривой усмешкой крикнул денщик Фогеля, поднимая фонарь. — По распоряжению господина штаб-лекаря — еще один буйный горячечный в ваш счет!

Выскочивший на шум Евсей наклонился над свертком, откинул мокрую рогожу и отшатнулся:

— Да вы что ж творите, ироды?! Он же почти не дышит — покойника нам под ворота свалили, чтоб счет испортить!

Денщик даже головы не повернул — хлестнул лошадь и зашагал прочь в темноту. Служители за моей спиной суеверно закрестились.

— Фонарь ближе! — скомандовал я, опускаясь на колени прямо в холодную грязь рядом с телом.

Человек в рогоже был жив — более того, лицо его горело свекольным румянцем, он глухо хрипел и судорожно пытался ухватить пальцами воздух, словно отмахиваясь от невидимых птиц.

Вот только когда я приложил ладонь к его сухому, точно раскаленный утюг, лбу и большим пальцем приподнял сомкнутое веко под лучом фонаря, всякая мысль о тифе мгновенно вылетела из моей головы.

На меня смотрел абсолютно черный глаз — зрачок расширился так чудовищно, что от радужной оболочки остался лишь узкий ободок. Никакая это была не горячка. Однако счет уже шел на минуты.