Глава 5

— Старшой, да что ты его лепет слушаешь?! — воскликнул молодой с плетью. — Что, никто из нас сапогами ног не натирал? А он все брешет — хромает, хромает! Подождем недельку да и пройдет! Дай я этому шарлатану плетей вспылю, посмотрим как запоет!

— Брешу я или нет, решать вам, — ответил я, глядя на седого, а не на крикуна. — Если я что найду, а вы мне не поверите, обратитесь к немцу. Уж в осмотре он вряд ли откажет.

Старший подумал и перевел взгляд на молодого.

— Ты что думаешь, меня так легко вокруг пальца обвести?

— Да что ты, батька, что ты! — Молодой даже отступил на шаг. — Я так просто сказал. Волнуюсь за тебя.

— Волнуется он. — Седой хмыкнул. — Чтоб цыпленок вперед петуха шел. Видали, какой наглый? Мало вас, хлопцы, батька порол.

У костра засмеялись, и молодой с плетью сел на место, бурча что-то под нос. Старший снова повернулся ко мне и оглядел с головы до ног, уже без прежней скуки.

— Ты ведь тот служитель при госпитале, о котором девки судачат? Костоправов внук?

— Я.

— Смотри тогда, — решил он. — Если чего найдешь, скажи.

Старший сел на бревно у костра и стянул сапог, морщась на каждом движении, размотал портянку и выставил ногу к огню. Я опустился рядом на корточки.

Стопа отекла так, что кожа на ней лоснилась. На подошве, у основания пальцев, сидела старая толстая мозоль, а кожа вокруг нее покраснела и была горячей на ощупь.

Я надавил рядом с мозолью, и под пальцами пружинило. В учебнике это звалось подмозольным абсцессом, а по-простому нарыв под мозолью, когда толстая кожа не пускает его наружу и он растет внутрь.

Прочисткой тут было не обойтись.

— Давно так? — спросил я.

— Дней пять, как сапог натер, — нехотя ответил старший. — Думал, пройдет.

— Не пройдет. Резать надо, иначе худо будет.

— Какой резать?! — Молодой вскочил снова. — Ты что, старшого под нож пустить хочешь?

— А не резать, так через недельку-другую всю ногу отнимать придется, — ответил я, не оборачиваясь. — Это уж как хотите.

Казаки загудели. Бредни, мол, старшой столько лет в седле, какая-то мозоль ему нипочем, все сдюжит. Старший слушал их, хмурясь, потом поднял руку, и гул стих.

— А ты сможешь? — спросил он меня. — Все сделаешь?

— Смогу. Только подготовиться надо.

— Готовься, — кивнул старший. — Будет тебе все потребное.

Обратно к избам я шел быстро, насколько позволяли темнота и чужой тулуп. Опасность такого нарыва проста. Толстая кожа мозоли не выпускает его наружу, и ему остается расти вглубь, к кости и к сосудам, а оттуда зараза идет по всей ноге.

Прочистить его сверху нельзя, туда не добраться. Нужно вскрыть кожу, дать нарыву выйти и промыть так, чтобы рана не закрылась раньше, чем очистится. Для промывки в моем времени брали гипертонический раствор, попросту крепко соленую воду.

Соль тянет на себя жидкость из тканей и не дает ране затянуться сверху, пока внутри грязно. Соль в этом времени была, хоть и на вес серебра. Вода тоже была, а чистый холст я знал, у кого просить.

Аксинья, выслушав меня у котла, сначала без слов достала чистую тряпицу из тех, что только что выварила, и зачерпнула кипятку.

А вот когда я заикнулся про соль, нахмурилась и поджала губы. Ничего не спросила, ведь знала, что на пустое я просить не стану, но на кухню пошла сама: мне бы там и крупинки не отсыпали.

Вернулась она не скоро, злая и раскрасневшаяся, и молча сунула мне в ладонь тугой узелок из серого лоскута.

— Еле выпросила, — глухо обронила она, оглянувшись на кухонные двери. — Кашевар чуть черпаком не огрел, соль нынче вся под счетом. Береги и зря не сыпь: второй раз пойдешь, не дадут, хоть сам царь-батюшка прикажи.

Раствор я развел прямо у нее, в ковше, пока вода была горячей, прикрыл ковш тряпицей и понес к казакам, чтобы не остыл по дороге.

У костра меня ждали. Старший сидел на том же бревне, босая нога на снятом сапоге, а вокруг него собрался, похоже, весь табор.

Засапожник у седого оказался острый. Я прокалил его на углях, остудил в кипятке, а руки вымыл с щёлоком по локоть. Казаки следили за этим молча, впервые видя подобные «ритуалы».

Перед началом я попросил пациента выпить хлебного вина. Не анестезия, но хоть что-то. Еще предложил деревяшку взять в зубы, чтобы стерпеть боль, но казак возмущенно отказался под одобрительный гул казаков.

— Наш старшой ножа не боится! — кричали они. Я настаивать не стал.

Резал я быстро при свете огня. Благо, что видно было.

Толстую кожу мозоли лезвие взяло не сразу, седой втянул воздух сквозь зубы, заскрипел зубами, а молодые вокруг тут же притихли, затаив дыхание.

Из-под мозоли пошел гной. Я дал ране очиститься и промыл ее соленой водой из ковша, пока она не стала чистой. Казак шипел, но стоически терпел мои махинации. Уже под конец я промыл рану еще один раз, для закрепления эффекта. Сверху лег чистый холст от Аксиньи. Туго я его не мотал, не хватало еще передавить и без того отекшую стопу.

— Теперь слушай, — велел я, затягивая узел. — Повязку менять каждый день и промывать соленой водой, крепкой, вот такой. Соль нынче вам самим искать придётся. Сапог три дня не надевать, ногу обернуть и держать в тепле. Если жар пойдет или краснота вверх по ноге поползет, ищи меня, где бы обоз ни стоял. И мозоли впредь не запускать. Натер, так сразу и обихаживай, а не жди, пока загноится.

Старший пошевелил пальцами, осторожно поставил ногу на снег и перенес на нее вес. После чего тут же зашипел от боли.

Казаки было встрепенулись, готовые поднять возмущенный вой, но мужчина остановил их одной поднятой рукой.

— И вправду лучше… Только соль-то про что? — не утерпел он. — Мы солью мясо солим, а ты ею рану.

— Соль из раны гниль тянет, — ответил я, вытирая руки. — Вода просто моет, а соленая еще и вытягивает, что внутри осталось. Потому и щиплет так сильно. Присолил, значит, не загниет, с раной то же самое.

Молодой переглянулся с соседом и, судя по лицу, решил проверить это на первой же своей царапине.

— Хорош служитель, — проговорил седой, глядя на меня снизу вверх. — Добрый человек. Коли нужна будет какая помощь, обращайся. Тимофеем меня звать. Чекунов.

— Васька, — ответил я. — При госпитале.

— Солому получишь, Васька. Утром пригоним к вашим избам. Мешок сухарей дам, для твоих лежачих. Одежи лишней у нас нет, сам видишь, в чем ходим, а попоны старые найдем, укрыть.

Мешок сухарей мне вынесли тут же, и я взвалил его на плечо. Молодой с плетью проводил меня до ограждения и там, не глядя, сунул мне в руку кусок вяленого мяса.

— На дорогу, — буркнул он и ушел к костру раньше, чем я успел ответить.

Обратно я шел в темноте, и тулуп Кузьмы казался теплее, чем по дороге сюда. До отхода оставалась ночь, и впервые за день у меня было, с чем ее встретить.

***

Солому казаки пригнали на рассвете, когда обоз только начинал собираться. Сани были набиты доверху, и сверху на одних лежало сено, а на других, против всякого вчерашнего «одежи у нас нет», пара овчинных тулупов и ворох старых попон.

Молодой казак, тот самый, что вчера грозил мне плетью, спрыгнул с саней и подошел первым. Смотрел он при этом в сторону.

— Извиняй, служивый, — выговорил он. — За старшого я переживал. Вот и сказал сгоряча, чего не следовало.

— Да я все понимаю, — ответил я. — Не в обиде. Одно дело делаем.

— И вправду. — Казак повеселел и хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. — Как шведа прогоним, а ты мимо нашей станицы будешь проезжать, захаживай. Приючу, угощу, в баньку свожу.

Про станицу я пообещал. Где она и доживу ли я до нее, загадывать, правда, было рано.

Аксинья вышла из бани на шум, увидела сани и так и встала с мокрой рубахой в руках.

— Это что такое? — спросила она.

— Помощь, — ответил я. — Она приходит к тем, кто ищет. Я же обещал, что найду.

— Ну ты, дружок, и пробивной, — покачала головой Аксинья и пошла обратно, но у двери обернулась и посмотрела на сани еще раз.

Кузьма выбежал следом, и мы вдвоем принялись разбирать добро. Казаки помогали, перекидывая солому к нам в обоз. Розвальни им предстояло гнать обратно порожними, так что с отъездом они не торопились.

Сухари пошли в паек, теперь лежачие хотя бы в дороге будут сыты. Бурый, получив свой, сперва понюхал его, потом постучал им о колено и только после этого откусил.

— Казачий, — определил он со знанием дела. — Ржаной. Сухарь, брат, солдату дороже жалованья. Жалованье еще когда дадут, а сухарь вот он.

Митяй со своей соломы потребовал два, потому что он лежачий и ему положено, и Кузьма, ворча, выдал второй. Девки Аксиньи тем временем носили солому охапками и стелили в сани, а сама Аксинья стояла у бани и считала охапки, шевеля губами. Тулупы я отложил для самых слабых, на случай если мороз ударит сильнее, попоны пошли под лежачих поверх соломы, а солому мы растрясли по саням так, чтобы ни одна доска не осталась голой. За работой я заметил, что Прохор стоит у соседней избы и смотрит на нас, но внимания на него не обратил. Зря.

Через час, когда обоз был почти собран и оставалось только грузить лежачих, Прохор вернулся. На этот раз не один. За ним шел суровый полноватый мужчина в мундире, гладко выбритый, а следом двое солдат с фузеями.

— Петр Сергеевич, вы поглядите на него! — Прохор ткнул в меня пальцем еще издали. — Даже не скрывается! Украл казенное имущество и не прячет!

Я огляделся, не понимая, о ком речь.

— Кто украл?

— Конечно ж ты! Кто же еще? — Прохор аж задохнулся. — Откуда ты мог столько добыть? У нас в деревне нехватка всего и вся, а ты вдруг и солому нашел, и сухари. Не из воздуха же! Либо украл, либо с кем в сговоре. А с кем, это еще разобрать надо. Уж не со шведом ли?

Последнее он сказал тише, но так, чтобы услышали все.

Молодой казак, как раз тащивший к нам последнюю охапку, при этих словах переглянулся с товарищами. Солому он швырнул обратно в свои розвальни, коротко свистнул, и казаки попрыгали следом. Через минуту они уже скрипели полозьями в конце улицы, и молодой ни разу не обернулся.

«Вот же паскуда», подумал я, глядя ему вслед. Одно слово сказать, и никакого разбирательства бы не было. Так нет, укатил, едва запахло допросом. Хорош друг, нечего сказать, а еще в баньку звал.

Мужчина в мундире, по-здешнему провиантмейстер, а по-моему интендант, смотрел на меня с подозрением.

Понял я его быстро. На кражу ему было плевать, а вот недостача в ведомостях у него наверняка имелась, и сани ничьего добра, которые можно записать найденным казенным, пришлись бы очень кстати. Прохор к тому же сказал слово «швед», а мимо такого слова не пройдет ни один начальник.

— И вправду, — проговорил он. — Запасы у нас пусты, все расписано. Чтобы я такое выдавал, не помню.

— Вот! — Прохор повернулся к солдатам. — Вяжите его! Припас конфисковать, а его на допрос. Тут разбирательство нужно, не иначе.

Солдаты шагнули ко мне, и я понял, что шутки кончились.

— Не крал я, — проговорил я, стараясь держать голос ровно. — Казаки передали. Сами привезли, только что здесь стояли.

— Казаки! — Прохор всплеснул руками. — Где ж они, твои казаки? Как ветром сдуло! Лихой народ, он поделится, как же! Им коней своих кормить нечем, а они крестьянину по доброй воле? Да ни в жизнь! Я скорее поверю, что мы со шведом друзьями станем.

— Знаю я их старшого, — хмуро добавил провиантмейстер. — Не стал бы он так растрачиваться. Так что давай-ка ты, служивый, с нами…

Договорить он не успел, потому что из избы выбежал Келлер, на ходу застегивая кафтан.

— Что здесь происходит?

— Ваш подопечный, господин лекарь, подозревается в казнокрадстве, — отчеканил провиантмейстер. — Присвоил казенное имущество.

Келлер застыл на пороге, и слов у него, похоже, не нашлось. Солдат взял меня за локоть.

И в этот самый момент из-за изб показался есаул Чекунов с десятком своих, верхом.

Рядом с ним, стремя в стремя, ехал тот самый молодой казак. Есаул спешился осторожно, на одну ногу. Правая была обмотана тряпьем поверх портянки, а сапог висел у седла. Хромал есаул заметно, но лицо у него при этом уже не каменело. Он оглядел всю картину разом.

— Что у вас здесь происходит?

— Не вмешивайся, есаул, — отрезал провиантмейстер. — У нас тут разбирательство. Вот этот крестьянин говорит, будто у тебя припасы взял.

— Так он правду говорит, — удивился Чекунов. — Он мне ногу излечил, хороший человек. Что это такое?

Провиантмейстер нахмурился, и по лицу было видно, что он уже понял, в чем дело, и теперь прикидывает, чем это дело кончить.

— Значит, подтверждаешь, что он у тебя брал?

— Подтверждаю.

— Тогда на этом вопрос исчерпан. — Провиантмейстер повернулся к Прохору, и голос у него стал холодным. — Не вижу смысла продолжать.

Солому он напоследок окинул взглядом хозяина, у которого увели свое, и отвернулся.

Солдат отпустил мой локоть. Провиантмейстер развернулся и зашагал прочь, не прощаясь, солдаты за ним, а есаул кивнул мне, вскарабкался в седло, беря правую ногу на отлет, и увел своих со двора.

Молодой казак задержался. Подъехал ко мне, свесился с седла и подмигнул.

— Ты не серчай, что я давеча сорвался с места, — сказал он вполголоса. — Мое слово для провиантмейстера, что ветер в поле. А старшого он знает, с ним спорить не станет. Пока бы я тут глотку драл, тебя б уже на допрос свели.

Он тронул коня и поскакал догонять своих. Я смотрел ему вслед, и уши у меня горели, будто их надрали. Паскудой ведь назвал, пусть и про себя. А парень, выходит, единственный тут сообразил, куда бежать. Стыдно даже теперь за свои мысли.

Келлер же был в бешенстве. Таким я его еще не видел. Он подошел к Прохору вплотную и заговорил тихо, с акцентом, который от злости стал заметнее.

— Вы вызвали провиантмейстера в мой шпиталь, герр Лобанов? С солдатами? Вы совсем забылись? Я в ваших глазах, выходит, никакой власти не имею?

Прохор побледнел.

— Да нет же, батюшка, я… я за вас же волновался! Он украдет, а потом нас всех под виселицу за измену поведут. Не ради себя, ради дела…

— Не хочу больше ничего слышать. — Келлер отвернулся от него. — Пойдете в самом конце обоза. Как перейдем на новое место, мы с вами еще поговорим.

Подлекарь открыл было рот, но Келлер уже шел ко мне.

— Молодец, Вассили, — проговорил он, и злость из его голоса ушла. — Находчивый ты оказался. А чем ты рану есаула обработал? Нарыв так быстро не отпускает. Кровь в нем портится, и он гниет неделями.

— Ничего сложного, господин лекарь. Вода и соль.

— Вода и соль, — повторил Келлер. — А резал чем?

— Засапожником казачьим. Прокалил на углях и остудил в кипятке.

Келлер поморщился, и я не понял, что ему не понравилось больше, засапожник или угли.

— В следующий раз возьмешь ланцет у Кузьмы. Скажешь, я велел. — Он помолчал. — Интересно, Вассили. Мы с тобой об этом еще побеседуем. Жаль, что твой дед не дожил. Ученый, похоже, был муж.

— Царствие ему небесное, — ответил я и перекрестился, повторяя жест, подсмотренный у Бурого.

Немец кивнул и пошел к саням. Начиналась эвакуация.

***

Обоз тронулся за полдень, и дальше мир сузился до скрипа полозьев, спин впереди и мороза.

Дороги здесь не было. Было направление, по которому прошли первые сани, и колея, которую следующие разбивали в кашу. Люди проваливались в снег по пояс, лошади бились в сугробах, сани застревали, и у каждых застрявших саней неразбериха становилась только гуще.

Самая большая опасность дороги, по моим прикидкам, была не в ранах. Ранами здесь никого не удивишь. Зато холод за один переход мог забрать больше, чем швед за неделю. Тут и пригодились казачья солома и попоны. Лежачие ехали на соломе, под попонами, тулупы пошли на самых слабых, и к вечеру первого дня у меня не замерз насмерть никто.

Такого холода я в прошлой жизни не знал. На мне были чужой тулуп, валенки, и все равно мороз пробирал до костей, а к концу дня я переставал чувствовать пальцы на ногах.

— Давненько таких морозов не было, — жаловался Бурый из саней, где он сидел, укутанный попоной по самые брови. — Я такого с мальства не помню.

На первом ночлеге бирки прошли проверку, которой я боялся больше всего. Разгружали нас чужие, обозные возницы, которые ни меня, ни Кузьму в глаза не видели, и в темноте, при одном фонаре. Я подбежал к первым саням, готовый объяснять, и увидел, что возница, мужик с бородой в инее, уже держит дощечку у фонаря.

— Три зарубки, — проговорил он сам себе. — Стало быть, лежа и за ноги не хватать. Эй, бери его под спину!

Объяснять мне оказалось нечего, и вместо этого я спросил сам.

— Откуда ты про зарубки знаешь?

— Немец ваш, — буркнул возница, не оборачиваясь. — Перед отходом всех нас, возниц, собрал и растолковал, что к чему, и про узелки тоже. А сюда наперед верхового прислал, чтоб знали, кого как снимать. Отойди, служитель, не мешайся.

Я отошел и не мешался. Келлер сделал то, что я собирался делать сам, только раньше и лучше.

Ваньку сняли одним из первых. Ремень на его ноге я оставил свободной петлей еще в избе и теперь проверил повязку при фонаре. Пятно не выросло, пульс на стопе прощупывался, и я велел положить его ближе к костру, но не вплотную.

Куда мы шли, я знал только со слов Кузьмы. На восток, к Березине, где собиралась армия.

Обоз наш оказался далеко не единственным. На второй день к нему пристали еще сани, потом еще, и раненых в колонне стало втрое больше, чем я считал, а при них появились солдаты в охранении, с фузеями за плечами.

По сторонам то и дело мелькали казачьи разъезды, и один раз есаул Чекунов, проезжая мимо, кивнул мне с седла и ушел дальше в снег. Казаки ходили вокруг обоза кругами, чтобы на него не напали с налету, и от этого на душе было чуть спокойнее.

Беда случилась на реке.

Переправа шла по льду, и лед выдерживал, пока на него не въехали сани с лежачими. Треск я услышал раньше, чем крик. Лед под санями разошелся, задок ушел в воду, сани опрокинулись, и несколько раненых оказались в черной воде среди ломаных льдин.

Поднялась паника. Кричали все разом, кто-то звал вытаскивать, кто-то сам лез в воду и тут же выскакивал обратно. Солдаты из охранения бросились к берегу, и я бросился вместе с ними.

Повезло в одном, у берега было мелко, по пояс. Вытащили мы всех быстро, кого-то я ухватил за ворот, кого-то выволокли солдаты, и сани тоже вытянули, только они больше ни на что не годились. Последним шел мужик с ногой на доске, и его я вытянул за эту самую доску. Она была длиннее его самого, за нее было удобно взяться, и нога на ней так и осталась лежать прямо. Если бы не доска, перелом бы на льду разошелся в первую же минуту.

И вот тут началось самое опасное. Мокрый человек на морозе это покойник через полчаса, а до ближайшей остановки было еще идти и идти.

Сопровождавшие обоз солдаты тут же взялись спасать по-своему, дедовским способом, яростно растирать окоченевшие руки и ноги снегом. Вот только знали ли они, что растирание снегом дерет кожу и ничего не греет? Прохор, которого я весь день не видел в хвосте обоза, оказался тут как тут со штофом и уже тянулся к первому вытащенному.

Он откупорил штоф, поднося его горлышко ко рту пациента. Вздумал его хлебным вином поить? Оно ж на морозе расширяет сосуды! Кровь приливает к коже и остывает еще быстрее, так что человек чувствует тепло ровно до того момента, когда замерзает насмерть.

Такая помощь убивала вернее ледяной реки!

— Стойте! — закричал я. — Вы что делаете?

— Спасаем, дурья башка! — рявкнул Прохор, не отрываясь от штофа.

— Скорее прибьете! Снегом кожу растирать нельзя! И вино убери!

— Деды так делали, и мы так будем!

— Только через мой труп.

Прохор засопел и побагровел, но на прямую драку не пошел, потому что на нас уже смотрели солдаты.

— А что ты тогда предлагаешь, служитель? — спросил один из них, с седыми усами. — Что делать-то?

— Сухое тепло, — ответил я. — Мокрое с них долой, все до нитки. Укутать в сухое, и к каждому по здоровому, тело к телу, под общими тулупами. Костер, и горячее питье, какое найдется. И не трясти их, нести тихо.

Кузьма первым рванул раздевать, солдаты принялись выкапывать из саней тулупы, кто-то побежал за дровами. Прохор постоял, посопел и ушел в хвост обоза вместе со своим штофом.

— А деды-то как же? — спросил седоусый, когда вытащенных уже кутали. — Деды снегом терли, и ничего.

— Деды и помирали, — ответил я. — А кто выжил, тот и рассказывал, что снегом спасли. Про тех, кого не спасли, рассказать уже некому.

Солдат подумал, крякнул и пошел подбрасывать в костер.

Повезло нам еще раз. За рекой обоз все равно вставал на ночлег, и до костра было близко. Вытащенных отогрели вовремя, напоили горячим, и к ночи они дышали ровно. Шанс выкарабкаться у них оставался.

Один из них, пожилой мужик с перевязанной грудью, нашел меня у костра.

— Спасибо, служитель, что вытащил, — проговорил он, стуча зубами. — Я уж думал все, помру, в ледышку обращусь.

— Это мой долг, — ответил я. — Не более того.

Бурый, которого пересадили к костру вместе с санями, слышал это и фыркнул.

— Долг у него. Ты бы, брат, поглядел, какой у Прохора долг. Он в хвосте всю дорогу зубами скрипит, а штоф из рук не выпускает. Говорят, обещал тебе припомнить и реку, и ту солому.

— Пусть припоминает, — отозвался я. — Мне не привыкать.

Кузьма, задремавший сидя у огня, вздрогнул, огляделся и снова уронил голову на грудь.

Назавтра мы вошли в небольшую деревню, и Келлер объявил, что здесь мы задержимся на какое-то время. Дорога впереди оказалась занята.

— Драгуны, — услышал я разговор кого-то из солдат.

Мимо деревни на восток шла армия, и это уже было войско, не чета нашему обозу на санях. Эскадроны шли строем, с офицерами впереди, обученные и собранные. Кони в инее, фузеи за спиной, палаши у бедра, и ни один не отставал и не лез вперед. Рядом с нашим обозом это смотрелось другой армией.

Я смотрел на драгунскую часть во все глаза. Передо мной прямо сейчас шла там самая армия с картинок учебников по истории, которая принесла победу в Северной Войне. Та самая армия, что помогла Петру сотворить Российскую Империю из скорлупы отсталого Русского Царства.

Келлер отошел к старосте, а я стоял у плетня и провожал драгунов взглядом. Один из драгун, проезжая мимо, вдруг придержал коня и всмотрелся мне в лицо. Потом крикнул товарищам, чтобы ехали, он догонит, спешился и подошел.

— Так-так-так, — протянул он. — Я было подумал, мне призрак привиделся, ан-нет! Неужто это наш Василий? А что это ты тут делаешь?

Я только моргнул.

— Мы знакомы?

— Знакомы? — незнакомец расплылся в недоброй улыбке. — Не то слово. Я слыхал, ты погиб под Гродно. А ты, оказывается, спрятался. В валенках да среди мужичья в обозе. Умно, умно. Хоть и не до конца. Видать, сам Всевышний нас свел.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Драгун хлопнул меня по плечу, словно старого товарища, отчего я невольно поморщился.

— Ну что ты, Василий. Не надо тут комедию ломать. Давай сделаем проще и мне, и тебе. Я понимаю, что после произошедшего, ты надумал… так сказать, переждать бурю. Закопался на самое дно, не мне тебя судить. Но раз сама костлявая свела нас вместе, то… я, быть может, и согласен сохранить твой секрет. При одном условии.

Видимо, вот и первый привет от прежнего владельца этого тела.

— Что за условие?

— А то ты не знаешь? — мужчина свел большой и указательный пальцы в форме монеты. — Молчание — золото. А мое молчание тоже имеет свою цену.

— И как я эту цену покрою? — Я развел руками. — У меня и денег-то никаких нет. И признаться, не помню я ни тебя, ни каких секретов.

— А зря. Коли расскажу, отчего ты прячешься, мигом с тобой разделаются. — Драгун пожал плечами. — И я-то знаю, у такого человека, как ты, всегда найдется монетка-другая. Так что не прикидывайся. Часть наша три дня будет стоять у реки, в двух верстах отсюда. Сыщешь меня у коновязи, спросишь Семёна, меня всякий здесь знает. Три дня, Василий. А не то…

— А не то что?

— А не то все узнают, что ты за человек на самом деле.