Глава 6

Ответа Семён дожидаться не стал. Хлопнув меня по плечу, он вскочил в седло и ускакал догонять своих. Я остался стоять у плетня с чувством, что меня обокрали, не тронув карманов.

Смотря вслед удаляющемуся всаднику, я чувствовал, как внутри нарастает холод, не имеющий никакого отношения к местным морозам. Первый привет из чужого прошлого.

В голове лихорадочно крутились мысли, выстраиваясь в два основных варианта, и оба мне категорически не нравились.

Первый — этот Семён действительно знал прежнего владельца тела. И судя по его оговоркам про «погиб под Гродно», «спрятался среди мужичья» и «сохранить секрет», настоящий Василий был далеко не простым служакой. Дезертир? Казнокрад? Шпион?

Если драгун не врет, то прежний хозяин оставил мне в наследство не только это тело, но и прямую путевку на виселицу. В петровские времена с изменниками и беглецами не церемонились, это уж точно — топор или петля ждали таких на каждом углу.

Но был и второй вариант, куда более циничный. Что, если этот усатый хлыщ просто берет меня на понт?

Он вполне мог краем уха услышать госпитальные сплетни о том, что я повредился головой и отшибло память. Или же, увидев мое искреннее непонимание, на ходу сориентировался и решил развести лоха. Классический рэкет: напугать туманными намеками страшной тайны, которой, возможно, и в природе не существует, а потом доить дурачка, пока не кончатся деньги.

И хрен редьки не слаще. Если тайна настоящая и я его проигнорирую — он сдаст меня начальству, и мне конец. Если это дешевый шантаж, то платить ему тоже нельзя.

Во-первых, мне попросту нечем. А во-вторых, стоит один раз пойти на поводу у шантажиста, и он присосется, как пиявка, выкачивая жизнь по капле. К Келлеру или казакам с этим тоже не пойдешь — если компромат реален, я сам вырою себе могилу.

Три дня. У меня есть ровно три дня, чтобы понять, блефует этот вымогатель или держит на меня смертоносный козырь. И самое главное — придумать, как избавиться от этой внезапной проблемы раз и навсегда.

— Немец тебя видеть хочет, — раздалось за спиной. Кузьма подошел незаметно и теперь топтался рядом. — Говорит, разговор у вас с ним какой-то долгий напрашивался.

— Хорошо, иду, — обернулся я, изобразив улыбку.

— А ты чего такой, будто покойника увидал? — вдруг поинтересовался он.

— Да так… чего только не почудится порой, — ответил я. — Веди меня.

По дороге Кузьма успел доложить новости.

— Печь в новой избе жуть как дымит, — говорил он на ходу. — Прохор в хвосте обоза сидит, носу оттуда не кажет. Солома, что ты у казаков добыл, до последнего клочка разошлась, мужики теперь ждут, чего ты еще выпросишь.

Я слушал вполуха, потому что все ещё думал о словах Семёна.

— А драгун-то чего хотел? — вдруг спросил Кузьма. — Я видал, он тебя по плечу хлопал, будто родню.

— Обознался он, за другого принял.

Кузьма хмыкнул, но переспрашивать не стал.

— Немец ещё про бирки твои спрашивал, — добавил он у самой избы. — Он теперь думает и в других избах их ввести. Мужиков куда как проще снимать с обоза стало. Глянул на бирку — и всё ясно, какая рана и как тащить. А то до этого возьмут солдата, а у него потом старая рана открывается! Прохор было хотел себе заслугу присвоить, да я не позволил, напомнил что ты и ввел эти дощечки. Будет он ещё наживаться на других, хм!

— Да и пусть приписал бы себе, я за славой не гонюсь, — пожал я плечами.

— Дурень ты, Васька, — беззлобно буркнул Кузьма, покачав головой. — Слава ему, вишь, не нужна! А о пользе ты подумал? Немец наш — мужик справедливый, примечать умеет. Увидит, что у тебя голова на плечах есть и толк от тебя немалый идет, глядишь, и повысит по службе. Выбьешься в подлекари, будешь не горшки за лежачими таскать, а при чине ходить. Всяко кусок хлеба сытнее и вернее будет. А Прохору свои заслуги отдавать — только этого змея на свою шею сажать.

Здесь он был совершенно прав, и я только кивнул.

Сперва мне хотелось не выделяться, чтобы не показаться странным, чтоб за шпиона какого не приняли, а теперь же я понимал, выделяться придется, как ни крути. Только делать это надо умело. Думать дважды, прежде чем говорить.

Разве что сказать-то легко «не лезть на рожон», а как оно выйдет на самом деле…

До начальства дошли мы быстро. Келлер в новой избе уже успел обжиться, хотя мы въехали сюда часа два назад. У него уже стоял стол, на котором стопками лежали бумаги, перо и чернильница. Кажись, то были вечные спутники Келлера. Даже свеча стояла идеально ровно, словно он ее по линейке выравнивал.

В прошлой жизни я знал такого же заведующего, его боялись больше главврача. Тот же главврач мог сорваться, наорать матом и на следующий день всё забыть, а такие вот педанты не кричали никогда.

Они замечали любую мелочь: незаполненную строчку в истории болезни, криво приклеенный пластырь, минутное опоздание — и методично, без единой эмоции вынимали из тебя душу по всем правилам и инструкций. Идеальный порядок на столе посреди ледяного хаоса эвакуации выдавал в Келлере ту же самую безжалостную породу людей: он контролировал всё до последней пылинки и вряд ли умел прощать чужую небрежность.

— Вассили, проходи, присаживайся, — немец указал на лавку напротив, и голос был непривычно радушный. — Я хотел кое-что с тобой обсудить.

— Спрашивайте, что хотите, Иван Федорович. Чем смогу, тем и помогу.

— Гут, мне интересно, как ты вылечил нарыв у есаула, — начал Келлер. — Помню, ты говорил про соль и воду, но я хочу понять не ЧТО ты использовал, а ПОЧЕМУ. Сегодня утром я пересекался с тем есаулом и даже имел с ним небольшой разговор. Уж больно быстро у него нарыв проходит. От мазей и бальзамов так скоро не бывает, если бывает вообще. Снова твой дед костоправ и его особые приемы? Будь добр, расскажи.

Он сложил руки на столе и подался вперед.

— Вся суть в том, чтобы не мешать телу спасать себя, — ответил я, подбирая слова так, чтобы объяснить всё понятным языком. — Бальзамы и густые мази, что в ходу у лекарей, закупоривают рану. Они не дают дурной крови и гною выйти наружу. Запирают гниль внутри, и она продолжает жрать плоть. А соль с водой оставляют выход открытым и вытягивают эту гниль на себя, пока рана не очистится.

Я замолчал на секунду, проверяя, слушает ли меня немец, и продолжил:

— С обмороженными работает тот же принцип. Растирать снегом — значит сдирать беззащитную, мертвую кожу, а вино гонит кровь к поверхности, где она на морозе стынет еще быстрее. Телу нужно согреваться постепенно, снаружи — сухим теплом, а изнутри — горячим питьем, чтобы кровь сама вернулась в застывшие жилы. Наше тело само может вылечиться, главное, не мешать ему. Или взять случай Митяя… У него и так сил едва хватало, чтобы дышать. Известно, что кровь — это жизнь. Если пустить ему кровь по старинке — значит просто выпустить из него последние остатки этой жизни. Я не делаю ничего волшебного, Иван Федорович. Я просто не мешаю природе делать свою работу.

— А как же Бурый? — спросил Келлер. — Ему пошла вторая неделя, а по книгам на такой срок рана, как у него, должна начать гнить. А у тебя всё не так… я смотрел.

— Так и у него всё как у людей. Рана чистится постоянно, я утром смотрел и в полдень, — ответил я. — Гноится понемногу, как положено, но ни жара, ни полос не появилось. А почему? Потому что повязку ему меняли чистым холстом и руки перед тем мыли, вот и все лечение.

— Книги говорят иначе, Вассили, — проговорил Келлер. — Кровь пускают, чтобы тело очистилось, а снегом трут, чтобы вернуть жар. Бальзам кладут, чтобы порча вышла наружу. Ты же предлагаешь сейчас пойти против установленного порядка. Считай, против целой системы.

Немец пронзительно смотрел на меня и я чувствовал, что он пытается принять какое-то решение на мой счёт. Мне следовало осторожнее подбирать слова? Или же не быть столь откровенным в своих доводах?

Но и полумеры ни к чему хорошему не приведут. Ты или моешь руки перед пациентом, или нет. Третьего варианта «чуть-чуть» просто быть не может.

Собравшись с мыслями, я прямо посмотрел на Келлера в ответ.

— А разве это плохо? Книги, может, и писали великие умы, но по их текстам люди помирают, а по-моему живут, — сказал я. — Слабому кровь пускать нельзя, у него ее и так на донышке. Снег дерет кожу, а вино гонит тепло на мороз. Бальзам поверх нарыва запирает гадость внутри, а я ее сперва выпускаю. Как выйдет, можно и бальзам, да и повязку получше наложить.

Выдержав паузу, я наконец дополнил:

— Я не пытаюсь сказать, что всё, что написано в лекарских книгах — это неправда. Я лишь говорю, что нужно проверять написанное и думать своей головой. Если человек после лечения помирает, то так ли это «лечение» правильно? Может ли быть другой способ сохранить ему жизнь? Слепо следуя чужому порядку, мы ничего хорошего не добьемся.

Келлер молчал, явно примеряя услышанное на свою картину мира. Свеча за время разговора заметно осела, и он подрезал фитиль, не прерывая мысли.

— Сначала, значит, выпустить гадость и только потом укреплять тело… — медленно повторил он. — Не победить ее внутри, а вытянуть наружу. — Он покачал головой. — Мудрый у тебя дед был, Вассили, словно настоящий ученый человек. Он точно не учился в университете, в Германии либо в Англии?

— Не знаю такого, Иван Федорович, он у себя в деревне жил.

Университет у меня, конечно, был, вот только построят его еще не скоро.

— Я вот что решил, Вассили. Мне в отходе нужен добротный лекарь, а не какой-то там ученик. Людей остро не хватает. Лекарств не доставляют. Обозы стоят. Кругом сплошной беспорядок. Но рекрута по бумаге я даже при желании высоко поднять не могу. За сим, учитывая твои познания и приемы, что ты перенял, ставлю тебя учеником цирюльника, официально, с бумагой.

Он придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо, но писать пока не стал. А я сохранял ровное выражение лица, хотя было сложно. Новость меня обрадовала, но если я стану улыбаться как дурак — ничего хорошего из этого не выйдет.

— По бумагам ты пройдешь через шпиталь. Пользовать других тебе отныне дозволено. Свободы у тебя будет много. Формально ты ученик цирюльника, а на деле подчиняться будешь только мне. Поглядим, есть ли в твоей голове еще приемы от деда.

Келлер написал несколько строк, присыпал песком и протянул мне бумагу.

— Держи, покажешь, если кто спросит, чей ты и по какому праву.

Я взял бумагу и посмотрел на нее. Ровные чужие буквы бежали по листу, и я не разобрал ни одной. Мало того, что немец писал прописью, так ещё и буквы сливались в неразрывное марево. Я понимал общую суть написанного, но не более того.

Может потом попросить у немца уроки чтения и письма? Бытие неграмотным крестьянином меня как-то не прельщало.

Я сложил лист вчетверо, спрятал за пазуху и поклонился по здешнему обычаю. Келлер махнул рукой, отпуская меня.

У двери я оглянулся. Немец уже писал новое поручение, и свеча ровно освещала его стол.

На крыльце я остановился и дал себе минуту на подумать.

Быть может рассказать немцу о Семёне и его словах? А если драгун в самом деле что-то знал? Не обреку ли я себя на быструю кончину, попросив Келлера помочь со всей этой ситуацией?

— Вассили, ты что-то хочешь сказать? — немец заметил, что я не спешил уходить.

— Задумался, Иван Федорович. Прошу прощения, — вновь склонил я голову и вышел из избы, не оглядываясь.

Всё-таки вмешательство немца — это на крайний вариант. Пока это возможно, я обязан был разрешить свои проблемы самостоятельно. Хотя бы попытаться это сделать.

Бумага Келлера защищала ученика цирюльника в моем лице от Прохора. Вот только от Семёна её одной явно будет недостаточно.

***

Утро я начал с обхода новой избы, теперь уже на своих правах. С дороги прибавилось раненых, и места стало несколько меньше, чем хотелось бы. Новые пациенты были большей частью обмороженные да застуженные, один разве что выделялся с рубленой рукой, уже подживающей, а потому не требовавшей от меня какого-то вмешательства.

Драгуны все еще шли мимо деревни на восток, и наш обоз стоял, освобождая им путь.

Речных — тех, кого вытащили из ледяной воды, я осмотрел первыми. Двое кашляли, но жара не наблюдалось, и дышали чисто. Третий, пожилой с перевязанной грудью, спал и во сне ругался, значит, шел на поправку.

У одного побелели пальцы на обеих руках. Мужик держался ими за лед, когда его тащили, и теперь не чувствовал кончиков. Кузьма по привычке потянулся было растирать, и я поймал его за рукав.

— Ты чего творишь? — спросил я.

— Так чего? Тепло вернуть хочу, — проворчал Кузьма. — Снегом оттирают, всякий знает.

— Снегом ты скорее кожу сдерешь, чем вернёшь в пальцы тепло. Принеси с печи воды, только теплой. Горячей не лей, он ее не почувствует и обожжется.

Разрушать кожный покров было нельзя при таких симптомах, только держать пальцы в воде, потом обернуть сухим и ждать.

Ждали мы долго, и к полудню кончики пальцев порозовели и заныли, о чем удивлённо отчитался мужчина. Он уж было морально подготовился к ампутации. А тут такой подарок!

Покалывание я счел хорошим знаком, ведь боль значила, что пальцы ещё живые и их можно спасти.

Еще один из новых пациентов кашлял до хрипа и горел. Его я положил к печи, отдельно от остальных, носом к стене.

Другое больные, особенно обмороженные, увидев это, тут же возмущённо зароптали.

— А чего это его в самое теплое место, а нас у порога, на сквозняке? — воскликнул один. — На нас значит наплевать можно, так что-ли?

— У тебя есть какие-то возражения? — обернулся я.

— Есть! — продолжил мужик. — Почему это нас можно в сторонку подвинуть, а за кем-то чуть ли не сопли вытирают! Он и помрет поди скоро, вон как горит! Зачем столько сил тратить?

— Я назначен ответственным за эту избу, и если тебе что-то не нравится, то я могу предложить нам поменяться местами, — помолчав, предложил я бородачу.

— Это как это поменяться? — удивлённо заморгал тот.

— То и значит. Ты станешь лечить людей. А я лежать на соломе и в потолок глядеть. Хорошее же предложение! Сразу наведешь свои порядки и покажешь как надо! А если кто и умрет, ну… так на всё воля Всевышнего. Только господин Келлер спросит прежде всего с тебя. Так что, готов попробовать?

Мужчина смутился после моих слов и что-то тихо пробормотал, уже не горя желанием «лезть на амбразуру».

Я же вернулся к делам.

— Так, а на кой в самом деле ты мужика в угол посадил? — спросил у меня почти шепотом Кузьма. — Он, что, мешал?

— Не мешал. Тут в другом причина, — ответил я. — Кашель с жаром гуляет по избе от человека к человеку. Чем дальше он от других будет, тем меньше будут кашлять остальные.

Кузьма посмотрел с сомнением, но мужика с кашлем теперь обходил по кругу.

К полудню изба начинала выглядеть почти как примитивная палата для пациентов. Кашляющий лежал в стороне у печи, остальные расположились у окна, и у каждого на шее висела бирка. Между соломой с важным видом расхаживал Кузьма, строго следя за числом узелков на пациентах и проверяя, так ли давно меняли им повязки.

— Доску не трожь, служитель, — заявил мужик с ногой на доске. — Она мне на реке жизнь спасла, пусть до Березины едет.

Спорить я не стал. Бурого я проверил дважды и оба осмотра меня более чем устроили. Мужчина выкарабкивался, и я позволил себя выдохнуть.

Кузьма ходил за мной с ковшом и холстом. Зачем я каждому считаю пульс, он больше не спрашивал. За день я выучил его считать пульс на собственные вдохи. Теперь Кузьма, как ребенок я дорвавшись до своей первой игрушки, считал пульс всем подряд, включая и меня самого.

— У тебя опять частит, — сообщил он после обеда. — Чаще, чем у Бурого.

— У Бурого нога болит, а у меня голова, — хмыкнул я. — От того и пульс скачет.

Кузьма кивнул, решив проверить, а не болит ли у него самого голова.

Улыбнувшись, я продолжил осмотр.

Сперва всё шло буднично, но стоило выйти на улицу, как пришла беда.