Глава 7

Беда случилась у ворот, где возница разворачивал сани прямо передо мной. Конь резко дернул сани на себя, и мужик слетел с облучка на бок. Поднялся он сам, но правая рука повисла, и теперь он держал ее левой, кусая губы.

Представившись, я подошел и сразу же начал осмотр.

Плечо у возницы провалилось, а под кожей торчал угол, которому там явно было не место. Рука не поднималась. По всей видимости то был вывих — кость вышла из сустава. Боль при этом была такая, что крепкий внешне мужик едва ли не давился слезами. Я видел что он едва сдерживался.

Вокруг уже собрались мужики, незамедлительно начав советовать под руку. Кто-то предложил дернуть посильнее, мол, так у знакомого его знакомого всё прошло. Кто-то стал звать Прохора.

Уже через пару минут ко мне пробился Кузьма и, осмотрев травму, тоже предложил дернуть.

— Дернешь и сразу же порвешь, — осадил я. — А ну все разошлись! Кузьма, держи его за плечи, чтоб не елозил.

Кузьма кивнул.

— Ложись на спину, прямо на снег, — велел я вознице. — Не бойся, это недолго. Раз-два и готово!

— Сил нет, мочи нет… Ох, отсохнет же рука, служивый! — простонал он, баюкая покалеченную конечность.

— Не отсохнет, если дергаться не будешь, — отрезал я, укладывая его на спину. — Стисни зубы и смотри мне прямо в глаза. Не на руку, на меня!

— Да как же в глаза, когда… — начал было возница, шумно втягивая носом морозный воздух.

— Смотри на меня! — прикрикнул я, примеряясь к выбитому суставу.

Кузьма навалился на мужика, крякнув от натуги, а я крепко перехватил пострадавшую руку, готовясь вправлять.

Я сел рядом и скинул обувку. Пяткой я уперся ему в подмышку, взял руку за запястье и потянул на себя. Тянул ровно и долго, без рывка.

Этому способу две тысячи лет. Его описал еще Гиппократ, греческий врач, с которого начинается вся наша медицина. Пятка в подмышке дает костям упор, а дальше сустав сам находит место. Главное не дергать и не торопиться.

Щелкнуло громко, на весь двор, возница охнул, и рука встала на место. Боль в такой момент отпускает сразу. По лицу мужика было видно, что он почувствовал это раньше, чем поверил.

— Все, встала на место, — проговорил я. — Поднимайся, только не спеши.

Мужик сел и недоверчиво пошевелил пальцами. Потом поднял руку выше и уставился на меня.

— Она держится, — выговорил он неверящим тоном.

— Держится и будет держаться, если неделю не поднимать тяжелого, — ответил я. — А то снова выскочит. И меня может не быть рядом.

Возница подвигал плечом ещё раз и вдруг заулыбался во весь щербатый рот. Мужики вокруг загудели и заговорили разом. Кузьма смотрел на мою пятку, потом на свою ногу, словно примериваясь.

Неужто тоже захотел кому-то вправить руку?

— А мне попробовать вправить дашь? — спросил он, не отрывая глаз от пятки.

— Дам, но только под моим присмотром — ответил я. — А то наломаешь ещё дров. Главное запомни, что нужно не дергать, а тянуть ровно, пока само не встанет. Сустав сам знает, где ему место, надо только дать ему дорогу.

Мужик тем временем поднялся на ноги и поклонился мне в пояс.

— В санях у меня для служителя теперь всегда место найдется, — пообещал он. — Хоть до самой Москвы довезу, коль выдастся случай.

Я отмахнулся, но запомнил. Руку вознице я примотал к телу холстом и только тут заметил Келлера. Он стоял на крыльце избы и, чуть прищурив веки, следил за происходящим.

— Хорошая работа, Вассили, — негромко произнес он. — В самом деле внук костоправа.

Я начал думать, что с каждым таким случаем он верил мне все меньше. Его глаза подтверждали то, чего не подтверждала ни одна бумага. Не мог деревенский знахарь знать обо всем том, что было известно мне.

Тут я решил сменить неудобную тему.

— Иван Федорович, позволите просьбу? — обратился я к нему.

— Смотря какая просьба, — ответил мне немец, выдохнув облако пара.

— Не соизволите вы научить меня грамоте? Как никак, ученик цирюльника без грамоты это полдела. Записи вести некому, а зарубки, может, и хороши с ваших слов, но с ними многого не сделать.

— Хм, — Келлер задумчиво пригладил подбородок, — грамоте выучится хочешь, говоришь?

— Очень хочу, — честно кивнул я.

— Я подумаю, Вассили. Правда, подумаю. Дело это непростое.

— О большем я и не смею просить, — улыбнулся я.

Дальше мы обходили избу втроём, с немцем во главе. Келлер смотрел повязки, я считал пульс, а Кузьма шел следом и называл зарубки. Немец записывал их в свою ведомость против каждого имени, ведя свою статистику или подготавливая отчёт.

Против одного имени Келлер задержал перо и спросил, что значит узелок на шнурке. Я объяснил, что каждый узелок это смена повязки, и немец записал ещё одно число в новом столбце.

Мои дощечки стали частью установленного немцем порядка, и лучшего с ними случиться попросту не могло.

— Служитель, а ремень с ноги когда снимешь? — спросил Ванька, когда мы прошли мимо него. — Надоел хуже горькой редьки.

— Когда нога перестанет быть опасной, тогда и сниму, — ответил я.

Ванька тяжко вздохнул, явно не удовлетворённый ответом.

Работа шла, но голова моя была занята моим «приятелем» Семёном.

Если у меня нашелся знакомый драгун, значит, прежний хозяин тела скорее всего сам был драгуном. Почему тогда я очнулся на соломе среди обозных мужиков и никто меня не искал? Забыли? Бросили? Да даже если и так… Погибших ищут хотя бы для отчётности.

Тогда в самом деле выходит дезертир? Это бы объяснило почему меня нашли чуть ли не в исподнем в сугробе. Бежал поди от своих, а умудрился нарваться на шведский разъезд или на ещё каких бандитов. А те взяли и убили молодчика, не забыв напоследок обобрать его до нитки.

Да только затем случился я и когда мимо проезжал обоз, увидели, что я вроде как живой и положили к остальным раненым.

Короче, правда это или нет, Семёна надо было заставить молчать, только чем? Денег у меня не было, товара никакого при себе не имелось, а сведений на обмен и подавно. Эту загадку я вертел в голове весь обход и так и не смог ничего придумать толкового.

Но, как минимум, я мог бы узнать конкретное наказание за дезертирство. Чтобы, так сказать, подготовиться к худшему из сценариев.

И у меня даже нашелся человек, который мог всё объяснить мне вполне доступным языком.

— Слушай, а ты не знаешь что с беглыми мужиками делают? — спросил я у Бурого, пока тот жевал казачий сухарь.

— А тебе на кой? — ответил он вопросом на вопрос. Я удивлённо посмотрел на мужчину. — Прикрыть кого вздумал?

От его некогда безмятежного лица не осталось и намека. Мужчина нахмурился, сжал челюсть и теперь смотрел на меня очень недобро.

— Ты чего это? — спросил я.

— Чего я? Чего это ТЫ? — прорычал он. — Сволочь какую вздумал спасти?

— Успокойся, — не дал я мужчине подняться. — Я лишь слыхал тут разговор у драгун.

Бурый, словно очнулся ото сна, ойкнул и грузно упал на солому. В нашу сторону повернулись несколько пациентов, но я не обратил на них внимания.

Бурый же, поморщившись, подтянул к себе перебинтованную ногу.

— В самом деле. Ты это, брат, не серчай… Просто вспомнил кой-чего.

— Да я и не думал, — кивнул я в ответ. — Я ж забыл много чего. Вот и спросить решил.

— С беглым-то вопрос решается, смотря как он бежал, — ответил Бурый, поморщив нос. — Коли просто ушел да словили, в полк назад вернут да батогов всыплют. А потом в первую шеренгу, чтоб шведская пуля первым нашла.

Он отломил еще кусок сухаря и покосился на меня.

— А коли с оружием ушел или к шведу подался, тому петля. И кто второй раз бежит, тоже петля. Так что не смей этих трусов жалеть. Нет хуже товарища, чем дезертир. Бросит на поле боя и выкарабкивайся потом, как знаешь.

Мы помолчали, каждый погруженный в свои мысли.

— И ежели про кого знаешь, не молчи, лучше сразу доложить, — добавил Бурый уже тише. — Знать про беглого и покрывать его тоже есть вина. Поверь мне, брат…

***

Обозначенный Семёном срок прошел и пришла пора нам встретиться вновь. Решения своей проблемы я так найти и не сумел, но и проигнорировать шантаж драгуна также не мог.

Поэтому решил пойти как есть. Быть может, я смогу ещё чего подчеркнуть из разговора с Семёном. А может получится отбиться от долга, хотя в это я верил не то чтобы сильно.

В общем, настроение было нерадостным.

Не добавляли мне покоя и косые взгляды Прохора. Со слов Кузьмы, подлекарь увидел, как возница кланялся мне по пояс и с тех пор особенно ревностно стал наблюдать за всем, что я делаю.

То проследует за мной до избы Келлера, задаваясь вопросом, чего это немцу вдруг понадобилось от меня. То пройдется по рядам пациентов вслед за мной, пытаясь подловить на какой неудачи или оплошности.

Только к вечеру третьего дня Прохор исчез из моего поля зрения. Как оказалось, он ушел куда-то «пополнять припасы». Если судить по интонации Кузьмы, то речь явно шла не о дефицитном холсте.

Короче, Прохор опять пить пошел, несмотря на указ Келлера. Не выдержала душа поэта, видите ли!

Ну и черт с ним.

Предупредив Кузьму, я пошел к реке. Драгуны стояли в двух километрах от деревни.

Дорога шла вдоль берега. К вечеру мороз стал особенно колючим, отчего я плотнее запутался в тулуп. Под валенками скрипел снег, и это был единственный звук на всю округу.

Драгунский лагерь я нашел по коновязи. Кони стояли длинным рядом, укрытые попонами, рядом горели костры. Даже в сумерках было видно, что кони чищеные и сытые. Видать, обеспечение у драгунов было всяко получше, чем у рядового обоза с ранеными.

У костров мужчины чистили фузеи, кто-то негромко пел. Один драгун, здоровый, с перебитым носом, долго провожал меня взглядом, словно подозревая в чем-то недобром.

Однако, стоило мне обратиться к ближайшему солдату, как он потерял ко мне весь интерес.

Спрашивать Семёна пришлось дважды. Первый драгун, к которому я подошел, был пьян и добродушен.

— Семёна где искать? Как же, знаю! — Он сунул мне флягу. — Выпей сперва, служивый, на морозе без этого никак.

Я отказался, и он с обиды назвал мне трех Семенов, и все оказались не те. Второй ткнул пальцем в сторону крайнего костра, но его помощь уже и не нужна была мне.

Семен вышел ко мне сам. Днем я его толком не разглядел, зато теперь, у огня, смог рассмотреть куда внимательнее.

Семён был человеком невысоким, рыжеватый, с жидкими усами и лицом, которое забываешь, едва отвернувшись. Прямо-таки идеальный контрразведчик. Войдёт в толпу и ты его уже ни за что не отыщешь.

Он увидел меня, осклабился и подошел вразвалку.

— Ха, не думал я, Василий, что ты осмелишься прийти. Думал, как и прежде, попробуешь сбежать.

Среди простых мужиков я был Васькой, служителем, умником и костоправовым внуком, но вот для Семена я оставался Василием даже после всего якобы произошедшего.

Виной тому было воспитание самого драгуна или что-то ещё? Был ли я кем-то важным?

— Нельзя постоянно убегать от самого себя, — ответил я. — Не так ли, Семён?

Мы плавно отошли чуть в сторону от лагеря драгунов, оказавшись у стены какого-то сарая.

— Твои слова да Богу в уши, Василий. — Он огляделся, нет ли лишних ушей, и понизил голос. — Итак, принес, что я просил?

Я выдержал длинную паузу. Семён ждал и ухмылялся, уверенный, что знает, чем это кончится.

И я был готов его неприятно удивить.

— Я подумал над твоими словами, Семён, и знаешь что… ты был прав. Я был слишком труслив, чтобы признать свои ошибки. В самом деле, нельзя больше этого скрывать, и я пришел к тебе попрощаться.

— Это как попрощаться? Задумал сбежать снова? — драгун нахмурился.

— Нет, Семён, я пойду сдаваться. Как ты и говорил, негоже русскому солдату от долга бегать. Приду с повинной и расскажу обо всем. — я помолчал, придумывая на ходу. — И о тебе, Семён, словечко замолвлю.

— Это какое такое словечко? — вот тут он почуял что-то неладное.

— Как же, ты меня целых три дня покрывал! Молчал о дезертире и при этом деньги с него срубить пытался. Какой же я солдат буду, если полку об этом не доложу? Свидетели как раз тоже имеются, видели люди добрые как ты ко мне подходил.

Слова Бурого пришлись как раз кстати.

— Ну что ты, что ты… — Семён переступил с ноги на ногу и даже засмеялся, но смех вышел у него кривой. — Не надо за меня так стараться, мне и так хорошо.

— Нет, обязательно скажу, — пообещал я, давая понять, что так просто от него не отделаюсь, — Более того, скажу, что если бы не ты, я бы и дальше скрывался. Прятался бы вдали от глаз армии царя нашего, батюшки Петра! Без тебя я бы не задумал ни побега, ни игры в кошки-мышки. Все благодаря тебе, Семён.

Лицо у него побелело, и я видел, как до него доходит. Он надеялся взять меня на крючок и тянуть деньги, пока не надоест. Вместо этого на крючке оказался он сам. Взять с меня толком ничего не получится, а значит и терять мне тоже было нечего. А вот драгуну было что терять. За дезертирство в армии спрашивают с обоих — с того кто сбежал, так и с того… кто знал, но не доложил.

— Довольно, все с тобой ясно, Василий, — буркнул он.

Семён посопел, покосился на свои костры и вдруг заговорил другим голосом. Лицо его разгладилось, а на лицо наползла фальшивая напрочь улыбка.

— Ну что, Василий, право слово, пошутили, и хватит! Подумаешь, подначил тебя по-дружески, по-дурацки. Что ты сразу сдаваться, да с повинной, вообще не понимаю, о чем ты.

Он хлопнул меня по плечу, уже без прежней крепости.

— Слыхал я, ты лекарем заделался, это уже дело богоугодное. Кто я такой, чтобы тебя у раненых солдат забирать? Правильно ведь?

— Правильно, о раненых заботиться сам царь Петр велел, — согласился я, подыграв Семёну.

— Верно, верно, царь Петр велел. Ну, я тогда пойду, а ты службу неси. Хоть ты уже и не с нами, а пользу отчизне принесешь.

Драгун ушел к своему костру, не оглядываясь. Я тоже пошел, только в другую сторону. Драгун с перебитым носом проводил меня взглядом до самой коновязи.

Кое-что из этого разговора я вынес. Полка, чина и того, кем я ему прихожусь, Семён так и не назвал.

Зато узнал я другое.

Семён обронил, что я пытался сбежать «как и прежде», и эта оговорка засела в голове занозой.

Выходило, нынешний побег из полка был для прежнего хозяина тела далеко не первым. Оставалось лишь гадать, от чего именно он подался в бега в прошлый раз. Возможно, спасался от неподъемного карточного долга и наседавших заимодавцев, а может, перешел дорогу опасным людям и нажил себе серьезных врагов.

Не исключено и то, что он уже однажды дезертировал, а по словам Бурого, повторный побег означал верную петлю без всяких разговоров и батогов.

Хоть я и отбился от Семёна, но самой угрозы это не снимало. Если один драгун узнал меня в лицо, узнает и другой. И вот он уже может доложить обо мне сразу, не торгуясь.

Оставлять всё как есть было нельзя, но и простого выхода из этой ловушки я не видел. Мысль пойти к драгунам и аккуратно выведать у них, кем же числился этот Василий и чем жил до побега, я отмел почти сразу. Слишком велик был риск проколоться на мелочах. Стоило бы задать хотя бы один лишний или глупый с их точки зрения повод для разговора, как солдаты мигом смекнули бы неладное, и тогда оправдываться пришлось бы уже не перед Семёном, а перед полковым начальством.

Я решил вернуться к своим, отоспаться и подумать утром. Утро вечера мудренее, так говорили в обеих моих жизнях.

Дорога к деревне шла вдоль берега, мимо голых кустов у воды. Впереди уже горели огни деревни. Бумага за пазухой похрустывала на каждом шагу, и шел я быстро. Я шел на огни и не оглядывался.

***

Когда шаги ученика цирюльника стихли на дороге, из-за голых кустов у воды выступил человек. В руке он держал штоф хлебного вина, голова была непокрыта. Прохор Лобанов стоял здесь с самого начала, в десяти шагах от костра и сейчас благодарил счастливый случай, что он умудрился рухнуть в снег в самый удачный момент.

Как раз перед тем, как в паре метров от него прошел прелюбопытный разговор.

Прохор посмотрел вслед ушедшему, потом на штоф, и на лице медленно проступила улыбка. Штоф он заткнул и бережно убрал за пазуху, чтобы не мешал думать. Думать ему теперь было о чем.

— Дезертир, значит, — проговорил он негромко, себе под нос. — Как интересно, Василий.