Глава 8

На следующее утро драгунская часть снялась от реки и ушла дальше на восток. Колонна долго тянулась мимо деревни, и где-то в ней ехал Семен.

Мороз в то утро стоял крепкий. Печь топили с ночи, но по полу все равно тянуло холодом.

Все утро я ждал, что дверь избы распахнется и войдут солдаты. Перевязки шли своим чередом, но на каждый скрип в сенях я поднимал голову. Кузьма спросил, кого я высматриваю, но я только отмахнулся.

Никто за мной так и не пришел. Меня не требовали к полковому начальству, не тащили ни на плаху, ни в строй.

К полудню я поймал себя на том, что больше не оглядываюсь на дверь. Похоже, до нашей следующей встречи, если она вообще случится, Семен бед мне не принесет.

Радоваться, впрочем, было рано, потому что через пару дней в избе начались странности. Первыми сдали речные — те трое, кого вытащили из ледяной воды на переправе. Они спали дольше прочих, двигались неохотно и отвечали вяло.

Пожилой речной проспал даже утреннюю кашу, чего с ним прежде не случалось. Кузьма растолкал его, но глаза у больного так и слипались над миской.

Потом Кузьма поманил меня к мужику с рубленой рукой.

— Глянь-ка, Васька, — шепнул он. — Вчера ж рана затягивалась, а сегодня вон что.

Края раны разошлись, хотя еще недавно мужик уверенно шел на поправку. Сам он ослаб и лежал пластом, глядя в потолок.

Я размотал повязку и осмотрел рану. Мужик морщился, но терпел молча. Гноя не было, края не покраснели и не отекли. И все-таки она разошлась.

Я приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Лоб был холодный, жара не было. Красной полосы по руке я тоже не нашел. Такая полоса ползет вверх, когда зараза уходит в кровь.

Значит, заражения крови не было. Почему разошлась чистая рана, я пока не понимал.

Если рубленый меня насторожил, то случай с Бурым встревожил уже всерьез.

— Брат, ты посмотри, что делается, — позвал он с соломы.

Бурый откинул тулуп и задрал штанину до колена. Колено было в черных синяках. Он хмуро разглядывал синяки и даже потрогал один.

— Ты где так наползался? — спросил я. — Ты ж из избы не выходил.

— Да я, брат, никуда и не лазил с моей-то ногой. Я и с соломы толком не вставал, откуда ж синякам взяться? — Бурый потер колено и поморщился. — И ноги ломит, жуть как. Может, и я завтра кашлять начну, как твой больной в углу?

Бурого я осмотрел от макушки до пяток. Он не жаловался и только косился на меня. Рана на бедре перестала затягиваться, хотя еще вчера ее края подсыхали. Руку для пульса Бурый поднимал с трудом. А ведь совсем недавно он сам строгал дощечки для бирок.

Чистая рана, которая вдруг расходится, и синяки без ударов наводили на одну догадку. Проверить ее можно было быстро, и я велел Бурому открыть рот.

Десны у Бурого распухли и налились краснотой. Нехорошее подозрение крепло, но с выводами я не спешил.

Тогда я пошел по соседям. У пожилого речного с перевязанной грудью нашлись те же синяки на коленях. Такие же были и у его соседа. Тот не понял, зачем я задираю ему штанину, но спорить не стал.

Теперь я был уверен, что в избе цинга.

Цинга берется от нехватки витамина С, без него тело перестает чинить сосуды и рубцы. Старые раны расходятся, а кровь просачивается под кожу синяками, хоть ударов и не было.

Удивляться тут было нечему. Солдаты который месяц жили на сухарях, вареном мясе, каше и изредка на рыбе. Свежих овощей и тем более фруктов в армейском котле не водилось. Армия отступала на восток, и подвоз за ней не поспевал.

Выкручиваться приходилось всем. Тяжелее же всех было Келлеру, потому что на нем держался весь госпиталь.

Немец каждый день напоминал мне волка из старой игры «Ну, погоди!». Тот бегал с корзиной и ловил падающие яйца. На Келлера вместо яиц сыпались нужды всего походного госпиталя, и ловить приходилось все разом.

— Это что ж за напасть такая, Васька? — Кузьма смотрел на колени Бурого и мял в руках свернутый холст. — Не прилипчивая ли, часом?

— Нет, эта хворь от человека к человеку не переходит. От худой еды она берется, от одних сухарей.

Тут дверь открылась, и в избу вошел Прохор с кожаной сумкой через плечо. Тулуп на нем был распахнут, а шапку он снимать не стал.

— Что тут у вас? — Прохор оглядел солому и остановился над Бурым.

— Похоже, у нас цинга, — ответил я. — Первые признаки проступили.

— Какая еще цинга? — фыркнул Прохор. — Цинга только на флоте бывает, голубчик.

Прохор наклонился к колену Бурого и потянул носом воздух.

— Если и цинга, так причина у нее одна — дурная кровь, — заключил он. — Портится она, копится, вот и лезет пятнами.

Подлекарь выпрямился и сложил руки на животе.

— А ведь я говорил, — продолжил он. — Резать надо было сразу, рубленому руку, а твоему Бурому ногу. Отняли бы, так и бед бы никаких не было. Вот теперь опять лечи их да казенное трать.

— А ногу резать по поводу и без ты лечением называешь? — спросил я. — Тебе что, совсем все равно, помрет солдат под пилой или нет?

— Бог жизнь дал, Бог и взял, — Прохор перекрестился и посмотрел на меня в упор. — Лучше уж так, чем жизнью играться, как ты, Васька. Ты одну хворь на другую меняешь. Это не лечение, а игра в куличики.

— То гниль у тебя, то пятна, — добавил он погромче, чтобы слышала вся изба. — Дурной крови выход нужен, а ты ей не даешь.

— Ты, Прохор, не встревай, — вскинулся Бурый и приподнялся на локте. — Ты Митяя в покойники записал, а Васька его без пилы вытащил. Ты до такого не додумался.

Прохор побагровел. Он обвел глазами Бурого, Кузьму и меня, и на мне его взгляд остановился.

— Я, значит, ничего не знаю? — процедил он и полез в сумку.

Из сумки Прохор достал темную бутыль и выдернул пробку.

— Цинга твоя от застоявшейся крови, — Прохор смочил тряпку, и по избе резко потянуло уксусом. — Такую кровь выгонять надо. Синяки при цинге уксусом трут, всякий знает. Вся дурь уйдет, и человеку лучше будет.

Прохор шагнул к Бурому с мокрой тряпкой. Я перехватил руку подлекаря у самого колена Бурого.

— Ты чего это удумал, Прохор?

— Как чего? — Прохор дернул руку, но я не отпустил. — Вы ж с Бурым говорите, что я без пилы ничего не могу.

Он что, вздумал цинготную кожу уксусом драть? Она ж от любого нажима рвется, и синяков только прибавится. А у Бурого рядом рана, и кислоте в ней делать нечего.

— Нет, так не пойдет, — сказал я. — Уксусом цингу не выгонишь. Кислое есть надо, хоть те же лимоны.

— Так уксус и есть кислое, голубчик! — ухмыльнулся Прохор.

— Кислое нужно свежее, из еды, а не то, что ты предлагаешь.

— Ишь ты, свежее ему! — Прохор выдернул руку. — Где ж мы тебе лимоны найдем? Ты видал, где мы стоим? Кругом зима, деревня пустая.

— Не лезь ты к нашему парню, Прохор, — вступился пожилой речной. — Он за нас печется, а тебя мы раз в несколько дней видим.

— Верно говорит, — поддержал его сосед. — Не будь Васьки, мы б тут все передохли. Замерзли бы, а с голоду животы к спинам присохли.

У окна загудели и другие. Кто-то из обмороженных крикнул, чтобы подлекарь шел со своим уксусом к чертям собачьим. Бурый довольно крякнул и откинулся на солому. Даже кашляющий у печи повернулся от стены посмотреть, что за шум.

Прохор открыл было рот, но тут же закрыл его. Пробку в бутыль он вогнал так, что стекло скрипнуло. Бутыль ушла обратно в сумку.

— Ну, глядите, голубчики, — сказал он с порога. — Посмотрим, как вы лимоны по снегу искать будете.

Дверь за ним хлопнула.

Я едва сдержался, чтобы не расплыться в улыбке. Приятно было видеть, что мои труды не прошли напрасно.

Только цингу заступничеством не вылечишь. Лимонов тут и правда не было, значит, лечить придется тем, что растет под боком.

— Кузьма, — позвал я, не оборачиваясь. — Сходи возьми топор.

— Ты что, Прохора порешить удумал? — опешил Кузьма.

Я обернулся и щелкнул его по лбу.

— Ты совсем дурак, что ли? Какой еще Прохор, в лес пойдем.

— А в лес-то зачем, Васька?

— Там и узнаешь, как дойдем.

***

До бора было метров пятьсот по целине. Небо висело низкое и белесое, а мороз щипал щеки. Кузьма шагал впереди с топором на плече и всю дорогу ворчал себе под нос.

— Нашли время по лесам шастать, в такую-то холодрыгу, — бурчал он. — Ладно бы по дрова, а то незнамо зачем.

— За хвоей идем, — ответил я. — В зимней хвое пользы больше, чем в том же лимоне. Заберем эту пользу себе, и мужики перестанут цингой маяться.

— Сосну, стало быть, жевать будем? — ворчливо спросил Кузьма, но шагу прибавил. — Тяжелые времена, видать, наступили.

У последнего плетня он вдруг остановился и оглянулся на меня.

— А вдруг медведь, Васька?

— Какой медведь зимой? — засмеялся я. — Он в берлоге спит.

Кузьма перекинул топор на другое плечо.

— А вот провалимся к нему в берлогу, его это не остановит.

Кузьма сам хмыкнул в бороду и полез дальше по сугробам. Снег за деревней никто не топтал, и каждый шаг приходилось выдирать из сугроба.

Опасности леса я и сам понимал, потому держал ухо востро и смотрел по сторонам. Но скорее опасался не берлоги медведя, а других местных зверей. Голодные волки и днем выходят, а у меня из оружия только ланцет, и тот Кузьмы.

Так, лучше думать о другом. Витамин С есть в капусте, в луке, в клюкве и бруснике. Перед уходом я спросил Аксинью, нет ли при госпитале капусты или лука. Аксинья только руками развела. Сухари, и те выдавали по счету.

Зато хвои вокруг было сколько угодно. Про нее я читал еще в той жизни, в книгах о блокадном Ленинграде. В сорок втором там делали хвойный настой на заводах и раздавали в столовых. Так голодных и ослабших людей спасали от цинги.

Такой же хвойный настой я решил поставить и здесь.

Бор встретил нас тишиной и снегом по колено. Ровные рыжие стволы уходили вверх, и с крон изредка сыпалась снежная пыль.

Молодняк на опушке замело по самую макушку. У старых сосен живые ветки начинались метрах в четырех над землей. Ниже торчали одни сухие сучья.

Я выбрал сосну с сучьями пониже, обхватил ствол и полез. Валенки скользили по коре, и сухой сучок обломился под рукой. Я съехал обратно в снег.

— Дед тебя, видать, всем лекарским наукам научил, — хохотнул Кузьма. — А как по деревьям лазить, рассказать забыл.

Кузьма сунул топор за пояс, поплевал на ладони и полез сам. По сучьям он поднимался ловко, без единой заминки. Уже совсем скоро сверху посыпались зеленые ветки.

— Молодые концы руби, где хвоя свежее! — крикнул я.

— Без тебя знаю, какие концы рубить, — донеслось сверху.

Следующая ветка упала мне прямо под ноги.

Я поднял ее и провел пальцами по хвое. Иголки были упругие и темно-зеленые, значит, ветка живая.

Я отряхивал снег с тулупа и ворчал про себя. В детстве по соседским яблоням лазить было куда проще. Правда, до того детства отсюда надо было прожить еще почти триста лет.

Ветки мы увязали в две охапки и потащили к деревне. Обратно шли по своим следам. Кузьма нес свою охапку на спине и сопел на каждом сугробе. Мои рукавицы от смолы липли к веткам.

Аксинью я позвал сразу, как мы вернулись. Она пришла с двумя прачками, и те принесли котел, ковш и низкую деревянную кадушку.

Обе прачки были молодые и повязаны платками по самые брови. Руки у них покраснели от стирки, но короста, что прежде разъедала их, почти сошла. Щелок из просеянной золы, которую я отдал Аксинье, свое дело сделал. Аксинья оглядела охапки на полу и уперла руки в бока.

— И на кой-тебе эта хвоя сдалась, служитель? — Аксинья ткнула носком валенка в охапку. — Постирать ее, что ли, прикажешь?

— Постирать-то не прикажу, — ответил я. — Мне другое нужно. Хвою надо оборвать, порубить и настоять в горячей воде. Только вас я и могу об этом просить.

— Ну а она-то на кой? — не отставала Аксинья.

— Вечером буду мужиков от цинги поить. Других средств у нас сейчас нет.

— Сомнительное у тебя дело, служитель, — Аксинья поглядела на охапки. — Девок моих от стирки отрывать, чтобы сосну варить.

— Без твоих девок мне не справиться.

Аксинья помолчала, задумчиво глядя на охапки, и наконец махнула рукой.

— Будь что будет. Я тебе все одно за золу должна. Сделаем, не бойся.

— Спасибо, Аксинья. За мной не заржавеет.

— Уж в этом не сомневайся, — хмыкнула она.

Прачки быстро и молча обрывали хвою с веток. Кузьма рубил ее топором на чурбаке, чтобы хвоя дала больше сока. Воду грели в котле у печи. Мужики с соломы тянули шеи и вполголоса гадали, что за варево я затеял.

Кипятить я не дал. Витамин С разрушается от долгого жара, от меди и от железа. Поэтому в котле только грели воду, а настаивать хвою я велел в деревянной кадушке.

— Вода нужна горячая, чтоб палец терпел, но не кипяток, — объяснил я прачкам. — Накрыть и держать в тепле до вечера, потом процедить через тряпицу.

— Девки мои травы не первый год запаривают, не испортят, — Аксинья кивнула прачкам.

Пока прачки возились с водой, она отвела меня к окну. За стеной поднялся ветер, и в окошко стучала снежная крупа.

— Я тут поспрашивала по дворам, — Аксинья понизила голос. — В деревне и вправду ничего не осталось, отряды перед нами почти все собрали. Только у старосты, слыхала, еще несколько кадок квашеной капусты стоит. Может, ее взять?

— А он даст?

Аксинья поджала губы и покачала головой. Староста не даст.

В войну одна армия забирает, следом приходит другая, и деревне не остается ничего. Значит, пока придется налегать на хвою.

Прачки залили хвою горячей водой и накрыли кадушку мешковиной. В избе запахло смолой.

***

К вечеру настой был готов. Прачки процедили его через тряпицу в ведро, и Кузьма разлил первую порцию по кружкам. За окном уже смеркалось, и Кузьма зажег лучину.

Настой вышел мутный и крепко пах смолой. На вкус он был горький и так вязал язык, что сводило скулы.

Бурый взял кружку первым, понюхал и отхлебнул. Через миг он плевался на солому.

— Эй, брат, ты что, меня отравить хочешь?

— Какая отрава? Это лекарство, — ответил я. — Раз горько, значит, помогает.

— Ты, конечно, лекарь, да только верится с трудом, — Бурый с сомнением покосился на кружку.

— Пей-пей, через несколько дней твои синяки сойдут, ещё спасибо скажешь.

Еще немного посопев, он заглянул в кружку и выпил ее в несколько глотков. Лицо у него перекосилось, но кружку он вернул пустой.

С остальными так гладко не вышло. Речные нюхали кружки и морщились, обмороженные переглядывались и ставили свои на пол.

— Дрянь какая-то непонятная, — заявил один из обмороженных. — Ты что, совсем с головой дурной, служитель? Одно дело раны смотреть, но пить всякое непонятное я не буду.

Рубленый отвернулся к стене, а кружку отодвинул здоровой рукой.

— Не буду, и точка, — отрезал он. — Я и сам вылечусь. Я еще крепкий, дури во мне еще столько. Не нужны мне ваши зелья. Бесовщина все это.

Пригрозить им я не мог, потому что приказывать здесь вправе только офицер или немец. Да и силой лекарство в человека не вольешь.

— Средство старое, народное, — я придвинул кружку обратно к рубленому. — От него польза, а не вред.

— Видал я вашу пользу, — отмахнулся рубленый.

— Как видал, если только через пару дней подействует?

— А ежели нет? А мы тут травимся?

Тогда я взял полную кружку и поднял ее, чтобы видела вся изба. Я выпил ее до дна и не поморщился, хотя горечь продрала до самого желудка. Глаза заслезились, но я не закашлялся.

— Была б отрава, я бы первый и помер, — я перевернул пустую кружку. — А не верите, и ладно. Я и сам все выпью.

Изба притихла. Первым потянулся за кружкой пожилой речной, за ним его сосед. Обмороженный, что обозвал меня дурной головой, выругался вполголоса и тоже выпил. Кузьма тут же принялся подливать каждому, чтобы никто не успел передумать.

Рубленый так и лежал лицом к стене. Мужик с ногой на доске тоже отодвинул свою кружку.

— Пей сам свою сосну, служитель, — буркнул мужик с доской. — Мне и без нее тошно.

Кузьма собрал пустые кружки и кивнул на двоих несговорчивых.

— А с этими что делать будем?

— Для этих я что-нибудь другое придумаю, — ответил я. — Остальные-то выпили, это уже хоть что-то.

Насильно здоров не будешь. И в моём времени врачи не могли заставить пить лекарства, иногда для таких особо упорных приходилось искать альтернативу.

Полную кружку я все равно поставил у изголовья рубленого. Он даже не обернулся, только плечо у него дернулось. Но свою работу я сделал.

***

Тем же вечером я пошел к Келлеру с докладом по избе. К ночи мороз окреп, и руки я всю дорогу прятал в рукава.

Немец сидел за столом над ведомостью. Как я понял, он вел учет потраченного, от холста до соли. Кафтан он снял и остался в одном камзоле с белым воротником. Натопили у него и вправду от души.

Про больных он слушал молча, а про холст переспросил дважды. Потом отложил перо.

— Ты, я слышал, опять с герром Лобановым поссорился? — спросил Келлер.

— Не ссорился я, Иван Федорович. У нас в госпитале цинга.

Я рассказал все по порядку. У рубленого разошлась рана, у Бурого и речных синяки без ударов. Ноги у них ломит, и спят они на ходу. Келлер слушал и постукивал пальцем по столу.

— Похоже на скорбут, — задумчиво протянул он. — Я знаю его по книгам. Только скорбут бывает больше во флоте, в портовых городах. Там его лечат лимонами и апельсинами.

Немец развел руками.

— Но где ж это все здесь достать?

— Лимонов, может, и нет, Иван Федорович, зато хвои кругом полно. Она помогает не меньше.

Он слегка поморщился, когда я говорил о лимонах. Словно обычный рекрут и не должен таких слов знать. Но тем не менее, внимания на этом заострять не стал.

— Вот и до хвои твоей добрались, — хмыкнул Келлер. — Герр Лобанов приходил жаловаться, что ты не дал ему лечить уксусом. А заодно и на хвою, мужики ему на нее ворчали. Грозится собирать жалобы от солдат. Что ты там со своей хвоей придумал?

— Хвою я настаиваю по старому народному рецепту, — уже тише ответил я.

— Опять тебя дед научил? — прищурился Келлер.

Деда я поминал уже не раз, и вечно на него ссылаться было нельзя. Всезнающий дед звучал последней отговоркой, в которую немец вряд ли поверит.

— Нет, это у нас в деревне все знали.

Келлер поморщился, и лицо его стало брезгливым.

— Это дикарство, Вассили, и совсем не по порядку, — немец покачал головой. — Ты бы еще языческому богу помолиться предложил.

— И все же пусть мужики какое-то время попьют хвою, Иван Федорович, — осторожно настоял я. — Хуже от нее точно не станет. А если я неправ, всю вину возьму на себя.

— Хорошо, пусть пьют, кто хочет, пока вреда я не вижу, — помолчав, вздохнул Келлер. — Но лечить скорбут будем по книге.

Я выдохнул.

Рубленый и мужик с доской хвою пить отказались. Без витамина С первыми начнут умирать самые слабые. Эти двое окажутся в их числе.

Надо было выкручиваться, и тут я вспомнил про капусту у старосты.

— Иван Федорович, у старосты, говорят, осталось несколько кадок квашеной капусты. Капуста-то кислая, может, ею и будем лечить?

Келлер поднял на меня глаза, и брезгливость с его лица ушла.

— А ведь это дело, капуста — хороший выход. Она кислая, а кислым скорбут и лечат. Кислое пить, кислое есть, все по науке. Гут.

Потом он обмакнул перо и вписал в ведомость новую строку. Писал он вслух, по буквам выговаривая «скор-бут».

— Надо этим заняться, Вассили, — немец присыпал строку песком. — Утром пойдешь со мной.

***

Утром Келлер повел меня к старосте. За ночь подморозило еще сильнее, и в безветрии дым из труб стоял столбом. Немец поднял воротник кафтана и всю дорогу шагал молча. На улице было пусто. Только у колодца баба набирала воду и проводила нас тяжелым взглядом.

Дом старосты стоял посреди деревни. Он был побольше прочих изб и потеплее, но на том разница и кончалась. Крыльцо подгнило, а крошечные окна затягивал бычий пузырь.

Староста, плотный седой мужик в овчинной безрукавке, встретил нас у порога. В избу он впустил нас без особого радушия.

Внутри было темновато и пахло дымом и овчиной. Стол под образами был выскоблен добела, и на нем стояла одна солонка.

Келлер поздоровался со старостой коротко, по-свойски, и я понял, что разговаривают они не впервые.

— Опять вашим что-то надо? — проворчал староста.

— Надо, и дело срочное, — Келлер не стал ходить вокруг да около. — У солдат скорбут, по-вашему цинга. Им нужно кислое. Я слышал, у тебя есть квашеная капуста.

Хозяин избы молчал и ждал, что будет дальше.

— Я выпишу тебе расписку, — продолжил немец. — По ней казна потом все возместит.

Староста сплюнул в сторону. Видимо, понял, что Келлер хитрит, ведь мы не на территории царской России.

— На что мне ваша бумажка? Нам самим этой зимой есть нечего. Мы и так вам последнее отдали, и тем, кто до вас шел. А вы нас бумажками кормить вздумали? Так не пойдет. Задаром капусту не отдадим.

— Ты сам знаешь наше положение, — нахмурился Келлер. — Дать нам особо нечего.

— Как нечего? — прищурился староста. — Доходили до меня слухи. Ходил тут один из ваших к драгунам, поди хлебное вино выпрашивал. Мог бы и с нами поделиться, у нас кровь на морозе тоже стынет.

Я догадывался, что к драгунам за вином ходил Прохор. В тот вечер, когда их часть стояла у реки, он ушел «пополнять припасы». Уж больно складно это сходилось со слухом старосты. Доказательств у меня не было, поэтому я промолчал.

— Вино нужно для ран, — Келлер покачал головой. — Без вина люди начнут мереть как мухи.

Староста развел руками и отступил к двери. Разговор шел к концу, а капуста оставалась у него в погребе.

— Иван Федорович, позвольте вмешаться, — негромко сказал я. — На два слова.

Немец удивленно поднял бровь, но отошел со мной в угол избы.

Немец удивленно поднял бровь, но отошел со мной в угол избы, к самой печи, чтобы староста не грел уши.

— Чего тебе, Вассили? — вполголоса спросил он, раздраженно потирая переносицу. — Сам видишь, мужик уперся. А вино казенное, под расчет.

— Иван Федорович, вино нам, конечно, беречь надо, — зашептал я в ответ. — Только какой в нем прок, если цинга людей раньше сожрет? У солдат уже десны кровоточат и синяки по ногам пошли. Еще неделя-другая без кислого, и любая царапина сама в гниль пойдет, сколько ее вином ни поливай. Скорбут ведь кровь портит, ткани рыхлыми делает. Вы же сами знаете: у цинготных даже старые рубцы расходятся. Мы их не от горячки, так от слабости потеряем.

Келлер прищурился, буравя меня взглядом.

— Ты мне лекции по медицине не читай, последствия и сам знаю. Лучше скажи, что же я, по-твоему, ревизорам в ведомости напишу? Что сменял казенный спирт на траву?

— Спишете на промывку тяжелых ран и компрессы. Бумага стерпит, Иван Федорович. А мертвым солдатам ни примочки, ни ваша отчетность к весне уже не понадобятся.

Келлер помолчал, глядя в темные половицы. Потом криво усмехнулся и тяжело хлопнул меня по плечу.

— Ты рассуждаешь о дурной крови и тканях, Вассили, будто юный студиозус из Лейпцига, а не простой мужик.

Студиозусом меня здесь еще не звали, и отвечать на это я благоразумно не стал.

Потом Келлер вернулся к старосте.

— Хорошо, будет тебе штоф хлебного вина. Такая цена тебя устроит?

— Еще как устроит, — оживился староста. — А может, сверху еще чего доложите?

— Шиш тебе сверху, — отрезал Келлер и поднял палец. — Еще и поделишься не только капустой, но и клюквой.

— Да откуда ж у нас клюква возьмется? — всплеснул руками староста.

— Не вздумай юлить, — перебил его Келлер. — По глазам вижу, есть. Да ты сам мне как-то хвалился.

Староста засопел и поскреб бороду, но спорить не стал. Сошлись на трех кадках капусты и туеске клюквы. Мужики обещали привезти все на санях после обеда.

— И туесок полный, а не на донышке, — добавил Келлер уже в дверях.

***

К полудню солнце пробилось сквозь дымку. Снег во дворе заблестел так, что резало глаза.

После обеда я заглянул в избу к Келлеру — нужно было взять свежей корпии и спросить, осталась ли у него камфора для растираний: у двоих солдат к утру совсем худо стало с грудью. Пока немец копался в своем дорожном погребце, за маленьким оконцем послышался скрип полозьев и глухие голоса. Деревенские привезли припасы.

Келлер на двор выходить не стал, поручив приемку нашему кашевару. Вскоре в сенях загрохотали тяжелые кадки — кашевар со своими подручными мужиками с кряхтением перетаскивал их с саней на мороз, где капусте ничего не грозило.

Спустя пару минут дверь отворилась, впустив клуб морозного пара, и на пороге вырос сам кашевар — коренастый, раскрасневшийся с холода. В руках он бережно держал берестяной туесок.

— Приняли сполна, Иван Федорович, — доложил он, ставя туесок на лавку. — Три кадки, как уговорено. Я каждую проверил: капуста ядреная, хрусткая, рассолу до краев. Мужики старостины, правда, все исподлобья волками глядели, да нам с ними детей не крестить. Кадки мы в сенях приладили, а клюкву вот, до единой ягодки, вам принес.

Келлер подошел, придирчиво взвесил туесок в руке, заглянул внутрь и удовлетворенно кивнул.

— Ступай, — коротко бросил немец. — И вели по дороге позвать сюда Прохора с мальчишкой и ящиком.

Подлекарь явился не сразу, и мальчишка с ящиком плелся за ним.

— Герр Лобанов, отоприте ящик и достаньте ваш штоф, — распорядился немец.

Прохор переменился в лице.

— Батюшка Иван Федорович, может, не надо? — заговорил он. — Одумайтесь, какой штоф? Много это за капусту. Может, другое что найдем?

— Я старосте слово дал, — сухо ответил Келлер. — Открывайте ящик, иначе ключ сниму с вас сам.

Подлекарь снял с шеи ключ. Пальцы у него не слушались, и в замок он попал только со второго раза. Мальчишка вынул полный закупоренный штоф и подал его Келлеру.

Келлер осмотрел штоф и только тогда отдал его старшему из деревенских, которого уже позвали. Мужик повертел штоф в руках, придирчиво оглядел горлышко и кивнул. Свое деревенские получили, и больше их здесь ничего не держало.

За казенное вино Прохор держался всегда, но чтобы его так потряхивало, я видел впервые. Он стоял бледный и мял руки, пока сани не скрылись за воротами. Неужели штоф был ему настолько дорог?

Прохор запер ящик и ушел, ни с кем не простившись. Мальчишка с ящиком поспешил за ним.

Одну кадку мы открыли сразу, а две оставили в холодных сенях. Капусты я велел не жалеть и накладывать каждому по большой миске. Рассол тоже давали пить. Мужики ели прямо руками, и хруст стоял на всю избу. Бурый первым попросил добавки.

Клюкву прачки Аксиньи давили деревянной толкушкой прямо в кадушке, а потом залили теплой водой. Кипятить морс я опять не дал, чтобы польза из ягод не ушла с паром. Больше всех морсу обрадовались обмороженные, теплое питье пришлось им по вкусу.

Рубленый и мужик с доской капусту ели исправно, а от сосны по-прежнему отворачивались.

***

Наутро в избе было шумно. День выдался ясный, и сквозь мутное окошко пробилось солнце.

Мужики приободрились, потому что к сухарям в пайке прибавилась капуста. Капуста была своя, знакомая, квашеная, такую в деревнях едят всю зиму.

Кузьма обходил солому с ведром и накладывал капусту по мискам. Мужики косились друг на друга, не больше ли соседу досталось.

— Вот это я понимаю, лечение! — Бурый подставил Кузьме миску. — Такое я и без всякого лекаря есть согласен.

Старик из речных уселся поудобнее и глаз не сводил с Кузьмы.

Снаружи вдруг загомонили. Сперва донеслись отдельные крики, потом где-то застучали, и гул голосов стал нарастать. Похоже, на улице кто-то громко спорил.

— Кузьма, сходи глянь, что там такое, — велел я, заканчивая перевязку.

Кузьма накинул тулуп и вышел. Прошло несколько минут, а шум за дверью все не стихал. Я нахмурился, оставил пациента и поднялся на ноги.

Как вдруг дверь распахнулась, и Кузьма влетел обратно. Лицо у него побелело, а шапку он комкал в руке.

— Васька, там беда! — выдохнул он. — Идем скорей, все пропало!

Я набросил тулуп на плечи и вышел на крыльцо. Перед избой толпились десятка два деревенских мужиков и баб, а впереди стоял староста. В поднятой руке он держал штоф. Мужики раскраснелись на морозе и хмуро глядели на крыльцо.

— Вы нас надурили! — крикнул староста, и толпа за его спиной загудела.