Глава 9

Я же вышел напротив толпы. Мужики взревели. Бабы голосили у них за спинами, и все старались перекричать друг друга. Над головами у всех клубился пар от дыхания.

— Подавай сюда немца-обманщика! — надрывался здоровый мужик у самых ступеней. — Где он прячется, шельма немецкая?

От крика у него вздулись вены на шее.

— Обобрали нас, сучьи дети, да еще и надурили! — подхватила баба из задних рядов.

Кричали они больше на меня, потому что немца на крыльце не было.

Народ все подходил, и скоро у избы стояла едва ли не половина деревни. Кузьма за моим плечом побелел и молча комкал шапку.

Зато наши молчать не стали. Из-за угла избы прибежали прачки, и Аксинья вышла вперед, уперев руки в бока.

— Чего разорались, бабы? — крикнула она деревенским. — Тут люди раненые лежат, а вы глотки дерете!

Деревенские бабы на миг опешили, но тут же закричали еще громче.

В сенях загремело, и на порог выбрался Бурый. Одной рукой он держался за косяк, стараясь не наступать на раненую ногу. За ним, кряхтя от боли, лез старик из речных и двое обмороженных.

— А ну, подходи, кому жить надоело! — рявкнул Бурый и сжал свободную руку в кулак.

Здоровый мужик из деревенских громко зарычал, и толпа качнулась к крыльцу.

— Васька, может, в избу уйдем от греха? — зашептал Кузьма у меня за спиной.

Еще немного, и на крыльце началась бы драка. После первого же тычка рана на бедре у Бурого открылась бы снова. Я понял, что пора вмешаться.

Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Всем стоять, стрелять буду! — гаркнул я так, что у самого зазвенело в ушах.

Крик раскатился по двору, и все разом застыли. Бабы умолкли на полуслове, а мужики так и не опустили кулаков. Даже Бурый замер в дверях.

Теперь все, от старосты до Бурого, удивленно смотрели на меня. Стрелять мне было не из чего — не выдали, разве что ланцетом в них кидаться. Но об этом мы, правда, умолчим.

Сердце громко стучало в груди, но я не подал виду.

Я медленно обвел толпу хмурым взглядом. Деревенские отводили глаза, кто-то даже попятился. Здоровяк у ступеней неуклюже спрятал руки в рукава. Под конец я посмотрел на старосту.

— Что за ужас здесь творится? — негромко спросил я.

Вся толпа повернулась к старосте. Тот играл желваками и с трудом сдерживал злобу. Он так сжимал горлышко штофа, что побелели костяшки.

— Немец ваш обманул нас, — процедил он и ткнул в меня пальцем. — Ты же с ним был. Слышал, о чем мы договаривались? Немец обещал нам штоф за капусту?

— Было дело, обещал, — кивнул я. — И при мне он штоф вашим мужикам и выдал. Так в чем беда?

— А в том и беда! — Староста поднял штоф повыше, чтобы видели все. — Никакого хлебного вина здесь нет!

Толпа за его спиной снова загудела.

— Обманщики! Немца сюда давай! — крикнул кто-то сзади.

— Честной народ обмануть вздумали? — продолжал староста. — Мы и так последнее исподнее вам отдаем. Вам-то что, пришли да ушли. А у нас что одна армия, что другая, всякая свою долю заберет. Нам потом с голоду пухнуть!

Староста перевел дух и сунул штоф мне в руки.

— Не веришь, так сам посмотри. Скажи мне, хлебное это вино или нет.

Я осторожно взял штоф. Двор притих, и под десятками взглядов я вытащил пробку и поднес горлышко к носу.

Деревенские подались вперед, а бабы в задних рядах привстали на цыпочки.

Хлебным вином из штофа и не пахло. Я не уловил даже слабого духа спирта.

— Чего ж ты молчишь, служитель? — не выдержала баба в первом ряду.

Тогда я капнул себе на палец и лизнул. На языке была обычная вода, пресная и холодная. От неожиданности у меня поползли вверх брови.

Староста заметил это и недобро рассмеялся.

— Ну что, видал? Немец ваш, пес подлый, воду нам всунул и не поморщился. Думал, мы обмана не заметим, а мы заметили! Требуем справедливости и честного ответа, как положено!

Бабы за его спиной закивали, и кто-то сплюнул в снег.

Я вертел штоф в руках и прикидывал, откуда в нем взялась вода. А не слили ли деревенские вино сами, чтобы теперь стребовать с нас второй штоф?

Только злость на лицах у мужиков была настоящая, без хитрого прищура. Да и затевать ссору с армией из-за одного штофа деревне было не с руки.

Еще в больничных коридорах прошлой жизни я вдоволь насмотрелся на хитрецов, карьеристов и интриганов. Мне показалось, что староста был не из таких. Хитрец уладил бы дело тихо, с глазу на глаз. Он бы не повел за собой полдеревни к избе с солдатами.

— А где немец-то? — шепнул я Кузьме.

— Ушел встречать новый конвой, — ответил Кузьма.

И тут я понял, что немца мы можем не дождаться.

Заткнул горлышко пробкой и поднял глаза на старосту.

— Понимаю вашу злость, — сказал я. — Вижу, что тут и правда вода, и я вам верю. Думаю, вышло недоразумение или ошибка. Решить дело на месте я не могу, но даю слово, что сам спрошу немца.

Староста прищурился.

— А с чего нам тебе верить, служитель?

— Можете мне и не верить, ваше право. Только если пойдете на избу с ранеными солдатами, своего так не добьетесь, только армию нашу разозлите, — а потом староста и сам должен был понимать, что будет. — Дайте мне поговорить с немцем, и решим дело вместе.

Бурый в дверях одобрительно кивнул, но тут же поморщился и схватился за косяк.

Староста долго молчал и мял в кулаке седую бороду. Мужики за его спиной переминались с ноги на ногу и ждали, что он скажет.

— Ладно, служитель, — неохотно буркнул он наконец. — Ты вроде парень неплохой, доверюсь тебе. Но если обмануть вздумал, пеняй на себя. Знаешь, где меня найти. Штоф пока у себя держи, немцу покажешь.

В толпе недовольно зароптали, но спорить со старостой никто не стал.

Махнув своим, староста первым пошел со двора.

Толпа потянулась за ним, оглядываясь и ворча. Я не сводил с них глаз, пока последний мужик не скрылся за воротами. Только тогда я заметил, что пальцы у меня закоченели на холодном стекле.

Аксинья с прачками тем временем загоняли Бурого, старика и обмороженных обратно в избу.

— Нечего вам на морозе стоять, — сердито приговаривала Аксинья. — Без вас тут управятся.

Бурый ворчал, но слушался. Одна из прачек подхватила старика из речных под локоть.

Кузьма выскочил из-за моей спины и нахлобучил шапку на голову.

— Я думал, у меня сердце в пятки уйдет! А ты прямо скала, не трус какой-то. Я думал, нас бить будут, а ты их как развернул. Ты где этому научился?

— Если и учился, то не помню, — пожал я плечами.

Он недоверчиво покосился на меня.

— Жаль, а то выглядел ты как самый настоящий барин, — протянул он.

***

Я понес штоф к Келлеру сразу, как только тот вернулся. По дороге я ловил на себе взгляды из-за оград. Здороваться со мной никто не стал.

У Келлера уже был Прохор. Подлекарь толок в ступке сушеную ромашку, а немец грел руки у печи.

— Что у тебя стряслось, Вассили? — Келлер покосился на меня.

— Деревенские приходили, Иван Федорович, — я поставил штоф на стол. — Говорят, мы им за капусту воду вместо вина отдали.

Прохор вдруг перестал толочь ромашку и замер, обратившись в слух.

— И много их было, Вассили? — спросил Келлер.

— Едва ли не полдеревни, Иван Федорович, и староста впереди.

Келлер нахмурился и взял штоф в руки. Он выдернул пробку, плеснул немного в кружку и отпил. Потом скривился и отставил кружку.

— Бога в душу мать, это же вода!

С размаху Келлер хлопнул ладонью по столешнице. Чернильница резко подскочила, едва не расплескав чернила по столу. Прохор вздрогнул.

— Деревенщина толпой на мой шпиталь идет! — от злости акцент у Келлера стал заметнее. — Я им покажу, как на шпиталь ходить!

Немец поправил воротник и прошелся от печи и обратно. Прохор вжал голову в плечи.

— Хотя ссориться с деревней нам тоже не с руки, — проговорил немец уже тише. — Нам бы малой кровью обойтись.

Прохор тут же подал голос.

— Батюшка Иван Федорович, да эти мужики надуть нас решили! — подлекарь всплеснул руками. — Сами все вылакали, а водой долили. Теперь поди новый штоф требуют, да еще и наглеют! Мужик, он ведь жадный да темный. Смекнул, что с вас можно побольше взять, вот и пришел.

Говорил Прохор горячо и быстро. Подлекарь защищал казенное вино так рьяно, что впору было похвалить его за усердие. Келлер выслушал его молча и повернулся ко мне.

— А ты что скажешь, Вассили?

— Исключать такое нельзя, Иван Федорович, — осторожно начал я. — Мужики и правда могли нас обмануть. Только прежде чем винить, надо спросить, кому это выгодно.

— Кому, кому, — проворчал Прохор. — Мужику и выгодно, голубчик. Он второй штоф задарма получит.

— Задарма он его получит, только если мы испугаемся, — ответил я, не глядя на Прохора.

— Это кто ж тут пугается, голубчик? — вскинулся Прохор.

— Помолчите, герр Лобанов, — оборвал его Келлер и подался вперед. — Что ты имеешь в виду, Вассили?

— Штоф они вчера получили, а открыли, видно, утром и сразу же пришли к нам. Слить вино и налить воды можно. Только в штофе даже запаха вина нет. За один час, за два часа винный дух бы не выветрился.

Келлер покосился на штоф и поморщился, но спорить не стал.

— И зачем им меняться с нами, если они задумали обмануть? — продолжил я. — Мы при армии государевой и стоим у них в деревне. Ссора с армейскими выйдет местным мужикам дороже любого штофа. Это они тоже понимали, и всё равно пошли.

Немец слушал, не перебивая, и только хмурился все сильнее.

Потом он сел за стол и долго водил пальцем по горлышку штофа. Заговорил он, не поднимая глаз.

— Этот штоф я проверил своими руками, прежде чем положить в ящик. Ящик был заперт, а ключ от него у герра Лобанова на шее. Носит ящик мальчишка герра Лобанова, Тимоха.

Прохор невольно тронул шнурок на шее и тут же отдернул руку.

— Вы, герр Лобанов, после меня этот штоф открывали? — спросил его Келлер.

— Как можно, батюшка! — обиделся Прохор. — Ключ при мне, а ящик всегда на глазах.

Только ящик за ним всегда таскал Тимоха, и смотрел за ящиком тоже он.

Келлер загнул палец, потом второй.

— Вино для перевязок из ящика берешь ты, Вассили, а через тебя теперь и Кузьма. Выходит, до этого штофа могли добраться пятеро, считая меня. Когда в нем вино сменили на воду, я не знаю. Может статься, и давно.

Прохор отвел глаза к печи, но тут же снова оживился.

— Так ведь Васька, батюшка, вино каждый божий день берет, — вкрадчиво заметил он. — То на рану плеснуть, то еще куда. Кто ж его знает, куда оно у него уходит. Не то что я. Я-то аккуратный, каждую каплю берегу. Бережливый я, не то что Васька.

— Когда бы я успел, Иван Федорович? — ответил я, глядя на немца. — Я с утра до ночи при раненых, и Кузьма при мне. Вино я лью при всей избе, мужики подтвердят.

— Так и я, батюшка, целыми днями при работе, — поспешил вставить Прохор. — Ей-богу, присесть некогда.

Немец ничего не ответил ни мне, ни ему.

Наконец, спустя минуту, Келлер поднялся из-за стола.

— С этого часа будет сыск, — объявил он. — Я сам пройду по избам и узнаю, кто вздумал у меня вино красть. И если виноватый в этой комнате, ему не поздоровится.

Он обвел нас всех тяжелым взглядом, и Прохор первым опустил глаза.

В избе стало тихо, только в печи потрескивали дрова. Сыска я, конечно, не боялся, мне и скрывать-то было нечего.

— А со штофом-то как, батюшка? — осторожно спросил Прохор. — Мужики ведь новый требуют. Пустите меня к ним, уж я-то покажу, как с вас вымогать!

— Я бы не стал раздувать ссору, Иван Федорович, — возразил я. — Нам у них еще стоять, и долго ли, никто не знает. Мужики нам много бед наделать могут, да и мы им тоже.

— И что ты предлагаешь, Вассили?

— Отдать им другой штоф. Я старосте слово дал, что сам у вас спрошу. Пусть видят, что мы платим честно, и расходятся по домам.

Рядом тяжело засопел Прохор. Келлер помолчал, глядя на пустую кружку.

— Что стоит один штоф, — неохотно проворчал он. — Герр Лобанов, принесите второй, и полный. И убедитесь, что в этот раз никто его не подменял.

Прохор поклонился и вышел, ни на кого не глядя.

— А ты, Вассили, ступай за старостой, — велел Келлер. — Слово ему давал ты, тебе его и звать.

— Схожу, Иван Федорович, сейчас же.

***

Пришел староста не один, за ним к избе немца подтянулся десяток мужиков и баб. На этот раз все молчали. Сам староста шел впереди и хмуро поглядывал на крыльцо.

— Ну что, служитель, сдержал слово? — спросил староста.

— Сдержал, как обещал, — ответил я. — Немец сейчас сам к вам выйдет и сам все скажет.

Хмыкнув, староста остался стоять, где стоял.

Келлер вышел на крыльцо в накинутом на плечи кафтане. Прохор встал у него за спиной со вторым штофом в руках. Немец молча оглядел деревенских.

— А ну как там опять вода? — громко спросила баба из задних рядов.

На бабу немец даже не взглянул. Он взял у подлекаря штоф, при всех выдернул пробку и протянул его старосте.

— Вышла ошибка, мы напутали, — объявил Келлер. — Вот вам другой штоф, и пусть на этом дело кончится.

Староста принял штоф обеими руками, понюхал и кивнул.

— Теперь в нем вино, самое настоящее.

Мужики за спиной старосты загудели, но уже без прежней злости. Баба, что кричала про воду, перекрестилась и спряталась за чужие спины.

— Но толпой к шпиталю ходить нельзя, — продолжал немец. — У меня там раненые солдаты, а вы крик и беспорядок устроили. Беспорядка я не терплю.

Бабы в толпе зашептались.

Староста взвесил штоф в руке и прижал его к груди. Потом покосился на своих и хитро прищурился.

— А как же возмещение, батюшка? — протянул он. — Мы ж полдеревни собрали, от дел оторвались. Нас обманули, срам на всю округу. Кто ж нам честь восстановит?

Лицо у Келлера окаменело.

— Я вам сейчас так честь восстановлю, что век не забудете, — отчеканил немец. — Розог всем всыплю, и буду в своем праве. Вопросы?

Мужики разом притихли, и даже бабы перестали шептаться. Прохор за спиной у немца злорадно ухмыльнулся.

Было ли у полкового лекаря такое право над деревней, я не знал. Но староста решил не проверять.

— Ну что вы, что вы, батюшка! Нет так нет, — староста попятился с крыльца, кланяясь на ходу.

Он сдернул шапку и надел ее, только когда отошел подальше.

Прохор проводил штоф долгим тоскливым взглядом и ушел в избу первым.

Деревенские расходились быстро и переговаривались вполголоса. Мужики хлопали старосту по плечу, а бабы оглядывались на избу немца.

— Вот так с ними и надо, Вассили, — бросил Келлер и скрылся в сенях.

Одна из баб задержалась у ворот и поклонилась мне.

— Ты уж не серчай на нас, служитель, — сказала она негромко. — Больно обидно было.

— Не серчаю, хозяйка, ступай с богом, — ответил я.

У поворота староста обернулся и кивнул мне.

***

Келлер начал сыск в тот же день. Первым делом он пошел в избу к Прохору, потом к Аксинье и прачкам. Даже Тимохе он задал пару вопросов.

Об этом мне к вечеру рассказала Аксинья. Она зашла в избу за грязным холстом и задержалась у печи. Платок у нее сбился на затылок, а рукава были закатаны по локоть.

— Полдня меня твой немец пытал, служитель, — Аксинья сложила руки на груди. — Кто к ящику ходит да куда Прохор отлучается.

— И что ты ему сказала?

— Что я не нанималась за подлекарем ходить, — фыркнула она. — У меня своих забот полон котел. А про тебя сказала, что ты от своих мужиков ни на шаг.

— Спасибо тебе, Аксинья, на добром слове.

— Было б за что, служитель, — Аксинья подхватила узел с холстом и ушла.

До нашей избы Келлер дошел на следующее утро. К его приходу я успел сделать половину перевязок.

Мужики при виде немца подтянулись, а кое-кто даже сел. Они уже прознали про сыск, и каждому было что сказать немцу. Келлер обходил солому и спрашивал раненых по одному. Говорил немец тихо, а мужики отвечали громко, на всю избу.

— Да Васька при нас день и ночь, батюшка, — подал голос Бурый. — Когда он спит, я и не знаю. Хоть в полночь позови, он тут как тут.

Соседи Бурого дружно закивали.

— А сам ты хвою пьешь? — спросил его немец.

— Пью, батюшка, куда деваться, — сознался Бурый. — Васька ведь не отстанет.

— Кабы он нас еще сосновой дрянью не поил, — вздохнул старик из речных. — Был бы золото, а не человек.

Изба грохнула смехом. Даже Келлер усмехнулся в воротник. Я сделал вид, что занят плошкой с вином.

— А ты что скажешь, цирюльник? — немец повернулся к Кузьме.

— Васька головастый, батюшка. Он мне первому велел руки золой мыть, — Кузьма показал ладони. — Сам моет и с меня спрашивает.

Келлер кивнул и двинулся дальше вдоль соломы.

— А вино он на вас тратит? — спросил немец. — Много льет?

— Какое там много, батюшка, — отозвался обмороженный у окна. — Плеснет на рану, сколько надо, и все. Сам при нас ни капли не выпил. Только железку свою зачем-то вином трет, чудно это.

— А герр Лобанов к вам часто заглядывает? — спросил немец.

— Раз в несколько дней, батюшка, — ответил старик из речных. — Да и то ненадолго.

Немец поджал губы, но промолчал.

Тут Келлер обернулся ко мне. Я как раз сидел у печи с ланцетом и плошкой. Рубленому пора было менять повязку, и я собирался срезать старый холст. Я обмакнул ланцет в хлебное вино и протирал его чистой тряпицей.

Рубленый косился на ланцет с подозрением.

— Ты, служитель, этой железкой только холст режь, — проворчал он.

— Не бойся, до тебя не дойдет, — успокаивал я его.

— Что ты делаешь, Вассили? — спросил Келлер, подойдя ко мне из-за спины.

— Готовлю инструмент, Иван Федорович. Как воин точит свой клинок, так и я ланцет готовлю.

Келлер одобрительно кивнул.

— Хороший лекарь всегда следит за тем, что у него под рукой. Гут. Но зачем ты его вином протираешь?

Про микробов здесь даже слыхать не слыхивали. Здешние лекари выводили болезни из миазмов, дурного воздуха от гнили и болот. Значит, и объяснять надо было на их языке.

— Вы же знаете, Иван Федорович, что в воздухе миазмы витают?

— Знаю, конечно. Как же без них.

— Вот я хлебным вином их от ланцета и отгоняю. Плеснешь вином на рану, и грязи в нее меньше попадает. И гноится она потом меньше. Выходит, миазмы вина боятся.

Келлер заинтересованно хмыкнул и протянул руку. Я отдал ему ланцет. Немец поднес лезвие к окошку. Он долго всматривался в сталь, будто хотел разглядеть на ней миазмы.

Кузьма из-за его плеча тоже уставился на лезвие.

Нет, Иван Федорович, так микробов не увидишь. Если бы их можно было разглядеть глазом, никому не понадобился бы микроскоп.

— Занятно, Вассили, — Келлер вернул мне ланцет. — Весьма занятно.

— Гляди-ка, и немцу понравилось, — шепнул Бурый соседу.

Келлер постоял еще немного над рубленым и ушел. Что он выведал за утро, немец так и не сказал.

***

Вечером того же дня Келлер позвал к себе меня, Кузьму, Прохора и Тимоху.

Мальчишке было лет двенадцать, и он повсюду таскал за Прохором его ящик. Сейчас Тимоха жался к дверному косяку и смотрел в пол.

Немец мерил шагами избу, заложив руки за спину. На столе у него стоял тот самый штоф с водой. Прохор старательно на него не смотрел. Дождавшись, пока мы встанем в ряд, Келлер остановился.

— Сыск я закончил, — начал Келлер. — И вот какие выводы сделал. Вассили все время при избе и на виду, это мне сказал каждый. Отлучиться, слить вино и спрятать его он не мог.

Другого я и не ждал, но слышать это при Прохоре было приятно. Тот при этих словах кисло усмехнулся.

— Кузьма вино получал только из рук Вассили, — продолжал немец.

Кузьма шумно выдохнул и украдкой перекрестился.

— А Тимоха у нас честный малый, худого слова о нем никто не сказал.

Тимоха покраснел до ушей и еще ниже опустил голову.

— А вот вы, герр Лобанов, несколько раз пропадали, — Келлер повернулся к Прохору. — Куда вы девались? Что вас так занимало? Ни в лекарской избе вас найти не могли, ни местные не видали.

— Не помню, батюшка, — Прохор развел руками. — Работал до потери чувств, может, и прикорнул где. Но не более того, зуб даю!

Голос у Прохора был ровный, только глаза бегали.

— Знаю я, как вы рук не покладаете, герр Лобанов, — процедил Келлер. — Неужто к драгунам бегали за хлебным вином?

— Да как можно, батюшка! — Прохор перекрестился и прижал руку к груди. — Да ни в жизнь!

Крестился Прохор широко, а смотрел при этом мимо немца, на печную заслонку. Обманщик из него был никудышный, и было видно, что он недоговаривает про свои отлучки.

— Говорю вам, это все мужики, батюшка, — зачастил Прохор. — Я ж с самого начала говорил, это все они затеяли, бесовские отродья!

— Мужиков я тоже не забыл, герр Лобанов, — отрезал Келлер.

Прохор осекся и замолчал.

Немец же задумчиво покивал и подошел к столу.

— Значится, свидетелей нет, — проговорил он. — Никто не видел, как в штофе оказалась вода. И деревенских я со счетов не сбрасываю. Поэтому отныне будет так.

Келлер оперся ладонью о стол рядом со штофом.

— Все хлебное вино теперь пойдет только через меня. Кому нужно, просите у меня лично, и никак иначе. Вы поняли, герр Лобанов? Если поняли, прошу, отдайте ключ.

Немец протянул руку ладонью вверх.

— Батюшка, да как же так-то? — Прохор побледнел и схватился за шнурок на шее. — Мы ж с вами столько всего прошли! Неужто вы мне больше не верите?

— Своего решения я не отменю, герр Лобанов. Порядок будет строгий, и для всех.

Тимоха у двери затаил дыхание.

Прохор долго возился со шнурком. Наконец он стянул его через голову и передал ключ немцу. Келлер надел шнурок с ключом себе на шею и спрятал его под камзол.

Подлекарь же все это время без всякой злости смотрел на меня. Что у него на уме, я не знал.

— Ступайте все по местам, — махнул рукой Келлер. — Работу никто не отменял.

Мы с Кузьмой вышли от немца уже в сумерках. Кузьма молчал до самой нашей избы и только у крыльца придержал меня за рукав.

— Я уж думал, Васька, и меня в воры запишут, — шепнул он. — А ведь это Прохор, ей-богу, больше некому.

— Думать можно что угодно, — ответил я. — А доказать нечем, и немец это понимает.

Кузьма вздохнул, потоптался на крыльце и ушел в избу греться.

Мне вспомнились трясущиеся пальцы Прохора над замком, когда немец велел достать штоф. Прохор любил выпить, и в госпитале это знали все. Только к стенке его этим не припрешь. Оставалось надеяться, что теперь у нас наступит тишь да гладь.

***

Неделя после сыска прошла спокойно. Келлер строго держал порядок, и штоф с вином теперь стоял у него в избе.

Днем я менял повязки и поил раненых хвоей. Вечером Кузьма раскладывал по мискам капусту. Мужики уже сами пили хвою, хоть и морщились.

Теперь я просил у немца вино по всем правилам. Я называл больного, а потом говорил, что с ним и на что пойдет вино.

— Рубленому перевязка, Иван Федорович. Края раны подсохли, но промыть ее надо до чистого. Полчарки хватит.

— А вчера ты на него сколько брал? — Келлер поднял на меня глаза.

— Вчера не брал, вчера я рану только смотрел. Повязка была чистая, и трогать ее было незачем.

— Вот это гут, Вассили, — немец достал штоф и лично отмерил вино. За каждой полчаркой он вел учет и при этом выговаривал вслух имя больного. Спорить же и переспрашивать он как-то не спешил.

На крыльце у немца я столкнулся с Прохором. За неделю подлекарь осунулся и ходил хмурый. Он покосился на мою плошку и скривился.

— Ишь ты, голубчик, у немца теперь в любимчиках ходишь, — процедил он. — Гляди не расплескай.

— Не расплескаю, Прохор, — ответил я. — Мне его на рану нести, а не в рот.

Прохор фыркнул, но дорогу уступил.

Пока такой порядок работал, хотя бегать к немцу за каждой полчаркой было неудобно. Меня смущало другое. А вдруг раненого ночью привезут, тоже будить Келлера или опять замок обухом сбивать?

Мне нужен был свой набор, личная аптечка, если выражаться современным языком. Хватило бы отдельного ланцета, чистого полотна и фляги вина под рукой. Вопрос был в том, где такое добро взять.

Вечером я поделился этой мыслью с Кузьмой. Тот почесал в затылке.

— Эко ты, конечно, мудрено придумал, Васька. Да только кто ж нам это доверит? Это у немца куча инструментов с собой, а у нас… Мы люди простые, что дадут, тем и работаем.

— Подождем, Кузьма. Немец добреет, когда видит пользу.

Прохор тоже наведывался к Келлеру, и однажды я застал его там.

— Батюшка, мне бы пару чарок всего, — Прохор заискивающе улыбнулся. — Больной у меня кашляет, грудь ему прочистить надо. Совсем малость, для пользы дела.

Прохор показал пальцами, сколько именно.

— Чем же ему вино поможет, герр Лобанов? — Келлер стоял у окна и даже не обернулся. — Грудь травяной взвар прочищает, а не хлебное вино. Идите работать.

Подлекарь потоптался у порога, ссутулился и поплелся к себе в избу.

— Третий раз за неделю, — проворчал Келлер, когда дверь за ним закрылась. — То у него кашель, то ломота.

Я ходил за вином, когда в нем была нужда. Прохор ходил, когда выдавался случай, и немец быстро научился нас различать.

К концу недели Келлер пришел в нашу избу с обходом. Он не спеша шел вдоль соломы и у каждого останавливался. Изба за эти дни переменилась.

У речных, которые некогда ослабли, теперь развился аппетит. Кашу они съедали до последней ложки. Никто больше не спал над миской с открытыми глазами.

— Как тебе спится теперь, служивый? — спросил Келлер старика из речных.

— Ночью сплю, батюшка, а днем есть хочется, — ответил тот. — А прежде и ложку до рта донести ленился.

Старик довольно погладил бороду.

Мужики снова переругивались из-за добавки и травили байки.

Один из речных даже вызвался таскать с Кузьмой дрова. Удержать его на соломе удалось только окриком.

Кузьма как раз повел во двор одного из обмороженных. Тот с утра жаловался на живот, и я велел за ним приглядеть.

У рубленого края раны сошлись и подсохли. Келлер долго их разглядывал и одобрительно хмыкнул.

— Болит еще рука, служивый? — спросил немец у рубленого.

— Ноет к ночи, батюшка, а днем терпимо.

От хвои с капустой был толк. Новых синяков за неделю не появилось ни у кого, и раны снова начали затягиваться. Похоже, самое страшное было позади. Цинга отступала.

— Здоров как бык! — Бурый задрал штанину повыше и подмигнул мне. — Гляди, брат, синяки сошли на нет.

На деле от черных синяков у Бурого на колене остались бледно-желтые пятна. Келлер нагнулся и потрогал пятно пальцем.

Потом немец велел Бурому открыть рот и осмотрел десны. Отек с них сошел, и краснота почти пропала. Бурый старательно держал рот открытым и боялся пошевелиться.

— Молодец, Вассили, — немец выпрямился и посмотрел на меня. — Продолжай в том же духе.

Бурый расплылся в широкой улыбке. Соседей по соломе он оглядел гордо, будто похвала была обращена к нему.

— Слыхали, мужики? Немец нашего Ваську хвалит! — заявил он.

Только кашляющий у печи по-прежнему лежал носом к стене. Кузьма уносил от него полную миску.

— Эти двое хвою так и не пьют, Иван Федорович. — Я кивнул на рубленого и мужика с ногой на доске. — Зато капусту едят исправно, и им пока ее хватает.

Мужик с доской сделал вид, что не слышит.

— Капусты для них не жалей, Вассили, — кивнул Келлер.

Келлер уже застегивал кафтан, собираясь уходить. Как вдруг из сеней донесся голос Кузьмы. Кричал он так, что вся изба разом стихла.

— Васька, караул! Обмороженного наизнанку выворачивает!