Глава 11

Сперва я решил, что малыш просто распушился со страху, потому что шерсть на нем встала дыбом, а уши, за которые визирь держал его на весу, разом раздались и затвердели в стариковском кулаке. Потом под шерстью что-то хрустнуло, и комок, еще секунду назад болтавшийся в руке не тяжелее упитанного кота, пошел расти так быстро, что я и выдохнуть толком не успел.

Лапки его вытянулись и налились мясом, из макушки полезли рога, кожаный нос, который так нравился Наире, вытянулся в оленью морду, обтянутую костью, и когда я наконец моргнул, на месте нашего чубрика стоял тот самый рогатый, с которым мы сходились в Каменных Падях. Ростом он был под самые светильники, с двумя рядами клыков и медвежьими лапами, в каждой из которых поместилась бы моя голова вместе с шеей.

Кулака визирь так и не разжал. Висел он теперь у твари на загривке, вцепившись в шерсть, ноги в туфлях с загнутыми носами болтались над полом, а кинжал, звякнув о мрамор, отлетел куда-то под столы. Длилось это недолго. У-ук передернул спиной, и старик слетел с него мешком, но до пола не долетел, лапа перехватила его за горло прямо в воздухе.

Рогатый поднес визиря к своей морде и постоял так, разглядывая, а потом заревел ему в лицо да с такой силой, что я на мгновение оглох. Размахнулся он коротко, почти лениво, и швырнул старика в стену. Ударился визирь об изразцы с таким звуком, который я, наверное, до смерти не забуду. Словно кто-то с размаху швырнул одновременно арбуз и кусок сырого мяса. Звонкое, при этом влажное «ЛЯП», и затем медленно сполз вниз, оставляя на голубой плитке темный широкий мазок.

Тишина в зале продержалась ровно столько, сколько он съезжал по стене. Потом закричала женщина из тех, что разносили фрукты, тонко и долго, на одной ноте. Гости, минуту назад сидевшие на подушках с набитыми ртами, полезли через столы, опрокидывая блюда с пловом и кувшины с шербетом, кто-то упал, и по нему тут же пробежали, а один толстяк в чалме пытался протиснуться в боковую дверь вместе с подносом, который, видать, пожалел бросить. У-ук ревел. Злился он уже не на визиря и вообще ни на кого в отдельности, просто стоял посреди зала, задрав рогатую голову к потолку, и орал так, как орет зверь, у которого терпелка кончилась.

Через «Друга зверей» до меня долетали обрывки, продиравшиеся сквозь рык.

«СТРАШНО… ДЕРЖАЛ… БОЛЬНО…»

Вот тут у меня внутри и похолодело по-настоящему. Визиря мне жалеть было не с руки, он сам напросился, а вот что бывает, когда этот малыш пугается, я помнил слишком хорошо. Караван в полсотни человек с техникой он однажды унес неизвестно куда, а нас самих закинул в эту пустыню только оттого, что из кустов вывалился медведь. Если его сейчас крутанет с перепугу, улетим мы все, вместе с дворцом, султаном и недоеденным пловом, и хорошо еще если туда, где хоть вода в колодцах бесплатная.

Рогатый мотнул башкой и кинулся на тех, кто оказался ближе. Двоих стражников, которые сунулись к нему с алебардами, он смел лапой, и один из них перелетел через стол с рукой, вывернутой под неестественным углом. Кто-то из бегущих задел плечом бронзовую лампаду на цепи, та качнулась, сорвалась с крюка и грохнула прямо на ковры, залитые вином и маслом из опрокинутых светильников. Огонь занялся сразу, низко, синевато, побежал по бахроме к занавесям, и через минуту угол у входа на женскую половину трещал вовсю, а по залу пополз дым, от которого у меня запершило в горле. Пахло паленой шерстью и горелым жиром. У нас в деревне так тянуло со двора, когда по осени смолили кабана, и запах этот, домашний и знакомый, здесь был совсем некстати.

Стражники, которых мятежники только что разоружили и поставили на колени у стены, сообразили раньше всех, что про них забыли. Похватали они со столов вертела и ножи для мяса, а кто посмелее, вырывал оружие у зазевавшихся парней Элиры, которые во все глаза пялились на рогатого и про пленных думать забыли. Через минуту в зале шла свалка, какую я в последний раз видел на сельских танцах, когда наши пошли стенкой на леспромхозовских, только там дрались кольями, а тут сталью, и кровь на мрамор лилась настоящая. Кто-то бахнул из мушкета, пуля взвизгнула о колонну у меня над ухом, и я присел, прикрыв голову локтем. Посреди всего этого, в дыму и в огне, рогатый крушил всех подряд, потому что своих у него сейчас не было.

— Стой, малыш! — заорал я, выпрямляясь и разводя руки. — Стой! Это я! Успокойся, слышишь?! Стой!

Голос у меня сорвался на хрип, но он даже ухом не повел. Да и ушей тех, розовых, с ладонь, у него больше не было, из шерсти торчали рога, а глядел он мимо меня, в двери.

Наира стояла у колонны, белая, с открытым ртом, и сжимала в кулаке серебряный кувшин за горлышко так, что пальцы у нее свело. Губы у нее едва шевелились.

— Лесная Матерь… — расслышал я сквозь гвалт. — Егор…

Ответить я ей не успел. Сбоку на меня метнулась тень в шелке, и по запаху розового масла, которым султан поливался гуще, чем иная барыня духами, я понял, кто это, раньше, чем увидел. Пока все глазели на зверя, Али, видать, выполз из-под чьего-то стола и решил, что теперь самое время со мной поквитаться. В руке у него блеснуло что-то короткое, то ли нож для фруктов, то ли шпилька из тюрбана, разбираться я не стал. Думать мне было некогда, и тело сработало раньше головы. Правой я влепил ему с размаху в челюсть, вложив в удар весь разворот плеч, и почувствовал, как под костяшками что-то хрустнуло и подалось. Султан мотнул головой и обмяк, а я поймал его за ворот, подтянул к себе и всадил колено в мягкий живот. Воздух вышел из него с сипом. Отшвырнул я его в сторону, под ноги дерущимся, и даже не посмотрел, поднялся он или нет, потому что рогатый уже ломился к выходу.

Шел У-ук к дверям напрямик, и все, что попадалось ему на пути, разлеталось в стороны. Стражника, который загородил ему проход, он пронзил рогом, крутанул, подбросил к потолку, и тот упал обратно на ковер уже кулем, с головой, повернутой затылком вперед и зияющей дырой в груди.

Мятежника в полосатом халате, пытавшегося юркнуть под лапу, отшвырнул в колонну, и тот сполз по ней, держась за ногу, торчавшую в колене не в ту сторону. Люди отлетали от рогатого как набитые соломой куклы на ярмарке, когда по ним лупят палкой, и я, перепрыгивая через стонущих, через лужи вина и кровь, бежал следом, сбивая плечом всех, кто путался под ногами.

— Егор! — крикнула мне в спину Наира. — Куда ты?!

— За ним! Не дай им стрелять!

Двери тронного зала, обитые медью и высотой в два моих роста, У-ук вынес вместе с косяком, даже не сбавив ходу, и вывалился во внутренний двор, где фонтан брызгал в чашу так мирно, что у меня в голове не укладывалось, как за стеной сейчас режут друг друга. Выскочил я за ним, отплевываясь от дыма, и встал как вкопанный.

Рогатый замер у фонтана, тяжело поводя боками. Пар валил у него из ноздрей, хотя ночь была теплая, а вокруг его лап мелкие камешки с дорожки, один за другим отрывались от земли и повисали в воздухе. Над его рогами все дрожало и шло рябью точно так же, как тогда на поляне, перед тем как нас всех швырнуло в пустыню. Только теперь в эту рябь, кроме меня, малыша и фонтана, попадал еще и угол дворца, из окон которого на нас глазели десятки перепуганных лиц.

Рябь эта продержалась недолго. С галереи над двором кто-то бахнул из мушкета, пуля шлепнула рогатого в плечо, и камешки, висевшие вокруг его лап, разом посыпались на дорожку, а сам он развернулся на выстрел с таким ревом, что у меня заныли зубы. Прыгать он, слава богу, раздумал, зато разозлился заново. Галерею он снес вместе с подпорками и стрелком, потом вломился обратно во дворец через какую-то кухонную дверь, и я побежал следом, слыша за спиной, как шлепают по мрамору босые ноги Наиры, скинувшей туфли еще в зале.

Котлы на кухне он перевернул, повара ошпарило, и тот сидел на полу, баюкая руку и подвывая, ковры в переходах сбились в гармошку, а на каждом косяке, где рогатый протискивался боком, висели клочья бурой шерсти. Мне, старому егерю, по такому следу и глядеть под ноги было лишнее, хватало ушей, потому что впереди все время что-то трещало и кто-то орал. Наира догнала меня у лестницы и на бегу ухватила за рукав.

— Егор, он же нас всех тут похоронит!

— Сам знаю! Не отставай!

Догнал я его у главных ворот, обитых железными полосами, когда он уже налег на них плечом и доски начали выгибаться внутрь.

Думал я тогда недолго. Разбежался, оттолкнулся от каменной скамьи и прыгнул ему на спину, вцепившись обеими руками в шерсть на загривке. Пахло от него зверем, мокрой псиной и дымом, а под ладонями ходили мышцы, каждая толщиной с мою ногу. Рогатый взвился, замотал башкой, начал крутиться на месте, пытаясь меня стряхнуть, и я болтался у него на хребте, ударяясь коленями о бока, и чувствовал, как трещит по швам рубаха.

— БОЛЬНО… СТРАШНО… УЙДИ… ЗЛО…

— Это я, малыш! — орал я ему в ухо, которое теперь торчало где-то у основания рога. — Это я, слышишь?!

Ворота он вынес вместе с засовом, и мы вывалились на площадь перед дворцом. Стража, стоявшая там в оцеплении, сперва кинулась на нас гурьбой, выставив сабли, но, разглядев, что именно к ним скачет, сбилась с шага. Кто-то первым заорал «Шайтан!», остальные подхватили, и через минуту площадь опустела, только сабли звенели по брусчатке там, где их побросали. Сзади, над крышами дворца, поднималось зарево, оттуда тянуло гарью, и по улицам уже бежал народ, вопя на разные лады одно и то же.

— Началось! Началось!

У лавок, мимо которых нес меня рогатый, мужики выламывали из заборов колья, кто-то тащил вилы, а в переулке трое горожан повалили стражника и били его чем придется. Похоже, огонь над дворцом все в городе приняли за сигнал, и мятеж Элиры, задуманный нами тихо и почти бескровно, расползался теперь сам, не спрашивая ничьего разрешения. Кольнуло, что девчонку мы бросаем одну посреди этой каши, но мне сейчас было не до чужих переворотов. Подтягиваясь на руках, клок за клоком, я полз по загривку вперед, к голове, и наконец добрался до костяной морды, обхватив ее за рога обеими руками.

Что делать дальше, я не знал. Уговоры не помогали, бить его было и бесполезно, еще сильнее раззадорю не дай бог. Тогда я положил ладонь ему на лоб, прямо на теплую кость между рогами, и потянулся к «Исцелению», сам толком не понимая, чего хочу. Раны его меня сейчас не заботили. Хотелось только одного — чтобы ему стало тепло и не страшно, как бывает мальцу, когда мать среди ночи кладет руку ему на лоб, и он засыпает обратно. Под ладонью стало горячо, рука до локтя занемела, и я почувствовал, как жар уходит из меня в него.

Рогатый споткнулся раз, другой, сбавил ход и встал посреди улицы, широко расставив лапы. Дышал он тяжело, с хрипом, бока ходили ходуном, а потом он повернул ко мне огромную морду, насколько позволяла шея, и рыкнул.

— БЕСШОРСТНЫЙ…

— Да, малыш, — сказал я, гладя его по кости. — Это я.

— МНЕ… МНЕ СТРАШНО.

— Не бойся. Я с тобой, и никому тебя в обиду не дам. Давай-ка заберем Камушка, и ты отведешь нас домой. Договорились?

Он помолчал, шумно сопя, и я понял, что меньше он становиться не собирается, видать, страх в нем еще сидел, хоть и притих. Ну и ладно. Таким, какой он есть, он в темницу пробьется куда быстрее нас с Наирой, которая как раз выбежала из-за угла, держась за бок и хватая ртом воздух.

Дорогу к темнице я помнил по тому дню, когда нас в нее вели. Тюремная стража, завидев, кто к ним идет, разбежалась сама, побросав ключи и фонари, так что дверь У-уку пришлось выдирать уже скорее из озорства, вместе с петлями и куском стены. Из камер, щурясь на свет, полезли оборванные люди, ничего не понимающие, и я велел им бежать, пока выпускают. В дальней камере, у мокрой стены, стоял Бу, серый и неподвижный, и, если бы не знал я его, принял бы за кучу щебня, которую забыли вынести.

— Я слышал все, что происходило наверху. Вибрации были крайне интересны. Восторг, — сказал он.

— Никакого восторга, — отрезал я. — Сматываемся.

— Вопрос. Почему У-ук имеет размер боевой особи?

— Ты задаешь вопросы не в самое подходящее время, дружище, валим!

Выбрались мы через задний двор, где в такую ночь никого не было, и укрылись за глинобитной стеной, у которой пахло ослами и прелой соломой. Над городом гудел набат, кто-то голосил, где-то хлопали мушкеты. Я спрыгнул с У-ука и встал перед ним, взяв его за лапы, каждая из которых была шире моей груди.

— Малыш, послушай меня внимательно. Вспомни место, где мы с тобой были. Поляну, снег, лес. Сосредоточься и вспомни.

— СТРАШНО…

— Я с тобой. Все, не бойся. Наира, Бу, беремся за руки.

Левую лапу я отпустил, и в ладонь мне тут же вцепились холодные пальцы, а Наира другой рукой ухватилась за край панциря Бу.

— Вспомни Мишу. Миша тебя обижать не хотел, он просто дурак косолапый. Вспомни, как там пахнет. Как тебе было весело с нами. Вспомни каждую веточку, каждый камушек и каждую снежинку. Вспомни, малыш, и перенеси нас туда.

С первого раза ничего не вышло, воздух дрогнул, поплыл и опал, а У-ук жалобно заскулил и попытался вырвать лапу. Я ее не отпустил и шептал ему одно и то же, про снег, про сосны, про Мишу, покуда стена за нами не пошла рябью и снова не успокоилась. Только когда я уже решил, что ничего у нас не выйдет, меня дернуло за живот так, что я чуть не выпустил лапу, и мир вокруг вывернулся наизнанку. Мимо понеслись звезды, какие-то чужие планеты в кольцах, разноцветные полосы света, и все это в полной тишине, от которой закладывало уши. Тошнило меня как в детстве на карусели в городском парке, когда отец раскрутил ее так, что я потом полдня лежал на траве.

Потом стало темно, и темнота эта была пустая, в ней не пахло и не звучало вообще ничего, так что я успел подумать, что вот теперь мы точно вляпались, и тут в лицо ударил мороз, под ногами скрипнул снег, и в нос полез запах хвои, родной и смолистый. Зимнее солнце светило сквозь сосны, и стояли мы втроем, в рубахах, мокрые от пустынного пота, на той самой поляне, где Бу учил малыша перебрасывать камушки. Рядом на снегу сидел У-ук, снова маленький, мохнатый, с розовыми ушами, и икал. Наира рухнула рядом на колени, сгребла малыша в охапку, уткнулась носом ему в макушку и, поглаживая, что-то шептала утешительное.

А из кустов, в которых еще дрожали сломанные ветки, выглядывал Миша, разинув пасть.

— Егерюшка… енто самое… — сказал он, моргая. — Я ж токмо спросить хотел, чего вы тут гуртом колдуете. А пошто вы, извиняюсь, вдруг на три метра левее стоите, чем токмо что стояли? И как енто вышло-то?..

***

Есть законы физики. Есть законы магии. А есть законы параллельных вселенных, где магия, физика и пространство-время сплелись в один клубок и на соседей внимания не обращают, а потому и время там течет по-своему. В мире, куда занесло Егора и его компанию, оно бежало стократ быстрее, а может, и тысячекрат, потому что считать там было некому. Почти двое суток прожили они под тамошним солнцем, отсидели в темнице, разогнали стаю гиено-шакалов у реки и успели перевернуть вверх дном султанский пир, а на заснеженной поляне за это время медведь Миша, вывалившийся из кустов с вопросом на языке, так и не успел свой вопрос договорить.

Зато в пустынном городе время своего не упустило.

Про ту ночь потом рассказывали по-разному. Погонщик ослов клялся, что своими глазами видел, как за глинобитной стеной у заднего двора полыхнуло белым и рогатый шайтан ростом с минарет растаял в воздухе вместе с чужеземцем, его длинноухой женой и ожившим камнем. Мальчишка-водонос уверял, что шайтан перед тем, как исчезнуть, поклонился городу. Ни тому, ни другому никто не верил, но слушали обоих с удовольствием, рассказывать оба были мастера.

Элира в ту ночь ничего этого не видела. Она стояла посреди тронного зала, по щиколотку в разлитом вине и крови, и отбивалась от стражника, который вырвал саблю у ее товарища и теперь пытался достать ее саму. Краем глаза она успела заметить, как чужеземец, не останавливаясь, свалил ее отца двумя ударами и кинулся за шайтаном, даже не обернувшись, и почему-то именно эта картина засела у нее в памяти на всю жизнь, крепче пожара и крови на изразцах.

Стражника она в конце концов достала ножом под ребра, а когда подняла голову, в выбитых дверях уже никого не было, только дым тянуло во двор и где-то за стенами ревело так, что звенела посуда на уцелевших столах. На рассвете она послала людей обыскать весь город, но чужеземца не нашли ни живым, ни мертвым, и Аши, все еще дрожавшая после ночи, первой сказала вслух то, о чем думали остальные, что ушел он туда же, откуда пришел.

Утро застало дворец обгоревшим наполовину. Женская половина выгорела до стен, в тронном зале чадили ковры, а на голубых изразцах так и осталось темное пятно, которое потом трижды пытались отскоблить и в конце концов заложили новой плиткой.

Стражники, кто уцелел, сидели на площади рядком, со связанными руками, и смотрели в землю. Султана Али нашли под столом, с челюстью, свернутой набок, и вытащили на свет за ноги. Толпа требовала посадить его на кол, на который он сам столько лет сажал рабов для забавы, и Элира, стоявшая на ступенях в разорванном халате и с саблей, вырванной в пыл сражения, долго молчала, прежде чем ответить. Отца она судила при всем городе, как судят конокрада, и отправила его до конца дней дробить камень в каменоломнях за рекой, где он через три года и умер, так большеу и не выговорив внятно ни одного слова.

Трон ей предлагали в тот же день. Старшины кварталов пришли к ней всем скопом, напомнили, чья кровь течет у нее в жилах, и поклонились в пояс. Элира выслушала их, сидя на ступенях, и сказала, что кровь у нее от отца, и потому хорошего в ней мало, а если город хочет ее в правители, пусть выберет по-честному. Выбирали всю неделю, по кварталам, бросая камешки в кувшины, и спорили так, что на рынке дважды доходило до драки. Камешков в ее кувшине оказалось больше, чем во всех остальных вместе, и про право крови с тех пор в городе вспоминали только старики, да и то вполголоса.

Первым делом она открыла колодцы. Вода в городе отныне не стоила ни гроша, и тот самый горожанин, что когда-то требовал плату с измученных жаждой чужеземцев, еще долго ходил мимо своего колодца, тяжко вздыхая. Потом расчистили караванные тропы, по которым при Али ходить боялись из-за стаи гиено-шакалов. Через год в город потянулись купцы из-за песков, через пять на базаре торговали шелком и медью, а через пару месяцев на месте старой темницы стояла школа, где дети постигали грамоту и счет.

Годы катились один за другим. Те, кто помнил ночь пожара, состарились, их дети выросли, и для внуков история о чужеземце давно стала сказкой, которую рассказывают перед сном. В сказке этой он был то великаном, то колдуном, приручившим шайтана, то посланником самого неба, и никто уже не помнил, что ростом он был обычным, ругался заковыристо и вечно ворчал на кого-то невидимого.

Памятник ему поставили на площади перед дворцом, там, где когда-то в оцеплении стояла стража. Скульптор чужеземца в глаза не видел, и лепить его по рассказам Элира не позволила. Три вечера она просидела над листом бумаги с куском угля, стирая и рисуя заново, пока не вывела лицо таким, каким запомнила, с упрямым прищуром, бородой и складкой между бровей, которая появлялась у чужеземца всякий раз, когда он на что-то ворчал.

Тем же углем она нарисовала и его оружие, и скульптор, почесав в затылке, перенес в камень все в точности, вплоть до ремня через плечо. Горожане потом долго спорили, что это за короткая железная палка такая, а Элира только посмеивалась. У ног воина сидел зверек с огромными ушами, и про зверька этого тоже спорили долго. Половина города требовала изобразить рогатого шайтана, а другая половина настаивала, что шайтан был добрый и маленький. Победили те, кто помладше. На каменном постаменте, отполированном за годы ладонями детей, высекли надпись.

«Чужеземцу, что принес свет в самую темную ночь».

А годы все летели.

И вот вечерами, когда жара спадала и площадь заполнялась торговцами сладостями и гуляющими парами, напротив памятника на каменной скамье сидела старуха. Сидела она подолгу, сложив высохшие руки на набалдашнике трости, и смотрела на каменное лицо, которое было таким, каким она его помнила. Внуки ее давно разъехались с караванами, правителем город выбирал уже третьего после нее, а прохожие кланялись ей так, как кланяются тем, о ком ходят легенды, хотя мало кто из молодых знал, за что именно.

Когда какой-нибудь мальчишка подбегал к ней и спрашивал, правда ли, что чужеземец летал на шайтане, старая Элира кивала. А когда спрашивали, каким он был, она каждый раз отвечала одно и то же, что был он ворчливый, и что именно от него она узнала, что у ружья бывает предохранитель.

Потом мальчишка убегал, а она оставалась сидеть, глядя на каменного воина, и улыбалась.