Глава девятая

 

2743 год.

«Что-то не так», – думает Тилдон Туке, вглядываясь в лица попутчиков. Капсула общественного транспорта несет его домой по тоннелям жилого комплекса «Galeus longirostris». Либо он сходит с ума и, прыгая в хвост прошлого, видит то, чего нет на самом деле, либо имеет смысл пересмотреть всю теорию прыжков в эхо прошлого. Есть еще третий вариант, но о нем Туке думает в последнюю очередь – это вероятность того, что существует будущее. Но если есть будущее, то для него настоящее становится прошлым, а, следовательно, лишь отблеском. «Но ведь мы не отблеск», – думает Туке, как и многие свихнувшиеся до него хронографы. Их списали, отправили в утиль.

«Прошлое развращает», – говорит себе Туке первое негласное правило хронографов. Но прошлого не существует. Как не существует будущего. Есть только настоящее. Есть только набор мгновенных событий, ибо время и материя нераздельны. Туке пытается блокировать свой интерес, пресечь желание размышлять, строить планы. Но как заставить себя не думать, если где-то внутри жужжит роем мух противное чувство: «Что-то не так». Куда ни посмотри – что-то не так. Нейронные психологи говорят, что виной всему слишком яркое восприятие хвоста прошлого. Хронограф начинает верить в реальность того, что видит. И как только это происходит, тут же появляются мысли о том, что если изменить прошлое, то изменится будущее.

– Но будущего нет. Нет и прошлого. Только настоящее, – так говорит нейронный психолог Туке – Маре Ковач.

«Значит, больше никаких прыжков», – думает Туке, пытаясь представить себя одним из тех, кто сутками занимается в агентстве «бумажной» работой. Туке улыбается. В прошлом, которое он наблюдает в свои последние прыжки, это выражение имеет смысл. Здесь же… Хорошо еще люди не разучились писать, хотя способ этот сильно изменился, после того, как суды начали признавать авторское право на фразы и словосочетания. Литературный язык умер. И если бы новая волна писателей не собралась и не изобрела универсальную письменность, взяв за основу цветовую гамму, то способ письма, скорее всего, давно был бы утерян. Правда каждый хронограф, выучив мертвые языки и письменность перед прыжком в прошлое, мог сказать, что письменность цветовой гаммой не может передать ту сочность фраз, как это было прежде, до скандальных, судьбоносных решений касательно свихнувшегося авторского права.

Капсула общественного транспорта выскакивает из тоннеля, проносясь через открытый участок. Туке видит дома, людей, частный транспорт и пару рекламных щитов… Настоящих щитов, на которых красуются обыкновенные слова – знакомые буквы мертвого языка из прошлого. Это длится лишь пару мгновений, но внутри что-то обрывается и падает в низ живота. Туке чувствует холод и тяжесть. Такого не было прежде – этих рекламных щитов с простыми словами. Конечно, сами щиты были, но информация на них была нанесена цветовой гаммой.

По дороге домой Туке пытается отыскать подтверждение своего мимолетного видения – слова. Ему нужны слова из прошлого. Ему нужно дыхание прошлого. Но слов нет – только цветовая письменность. «Прошлое развращает», – снова говорит себе Туке, убеждая, что пара дней отдыха смогут вернуть его в реальность. «В настоящее», – мрачно подмечает Туке.

Он открывает дверь в свою квартиру. В свою безразмерную, заваленную наркотиками и запрещенным алкоголем берлогу – да, именно так, кажется, говорили хиппи в далеком 1965 году… Туке замирает. Что-то не так. Снова не так. Запах. Он изменился. Туке может поклясться, что здесь никогда не пахло кухней. Да здесь и не было никогда кухни. Рени не любила готовить. Она любила лишь свою работу да бесконечные праздники в этой большой, словно футбольное поле, квартире. Туке осторожно идет вперед, продвигается как опытный сапер по минному полю. Запах еды становится ярче, сочнее. Туке видит кухню, видит Рене у плиты.

– Какого черта? – спрашивает он.

Рени оборачивается. Туке не знает, что удивляет его больше: эта кухня или передник на жене. Впрочем, прежде он не видел ни того, ни другого. Происходящее напоминает сон, в котором прошлое догнало его и обрушилось гигантской волной.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Туке, вглядываясь жене в глаза.

– Да, а с тобой? – спрашивает она.

– На тебе передник, – осторожно говорит Туке.

– Просто решила, что пора что-то менять, – говорит Рени.

Туке кивает. «Значит, не все так плохо, – думает он, радуясь, что жена не пытается заверить его, что так было всегда. – Потому что всегда так не было! В моей реальности не было!»

– Обед будет готов через час, – говорит Рени.

Туке снова кивает, идет в ванную. Ему нужно умыться, собраться, подумать. «Или просто проглотить пару запрещенных пилюль и забыться», – думает Туке, но в квартире нет ни наркотиков, ни алкоголя. «Это можно объяснить, – успокаивает себя Туке. – Приходили рабочие, строили кухню. Рени пришлось все убрать. Возможно, спрятать или выкинуть».

Он открывает дверь и входит в ванную. Душевой кабины нет. Ее выбросили, установив на это место дорогостоящий звуковой модуль дезинфекции. Туке не помнит, обсуждали они с Рени эту покупку или нет, но не может понять, зачем было выкидывать из этой огромной ванной комнаты душевую кабину. Здесь ведь можно установить небольшой бассейн. А все остальное? Туке не помнит, какой была прежде раковина и ящики. Странно. Так долго жить в этом доме и не запомнить. Туке заглядывает под раковину, где обычно держал упаковку нейронных пилюль, которые не одобряла Рени. Ничего. Все вокруг новое, чужое. Даже жена. То же тело, то же имя, но что-то не так. Все какое-то фальшивое, поверхностное, как воспоминания, которые принадлежат кому-то другому, но тебя убеждают, что они твои.

{{BREAKPOINT}}

– Ты это правда сама приготовила? – спрашивает за обедом Туке.

Рени смеется.

– Ты ведь никогда не умела готовить.

– Сейчас много нейронных курсов, – говорит она, а вечером, в спальне показывает Туке сертификат на рождение ребенка и пытливо заглядывает в глаза.

– Ты ведь никогда не хотела детей, – говорит Туке.

– Ну ведь готовить я научилась.

Рени ласкает его. Они лежат на кровати, которая из безразмерной стала какой-то семейной. Здесь все поменяли – Туке не пытается спрашивать, почему они теперь спят под одним одеялом. Вернее, не спят – мучаются бессонницей. Туке мучается. Рени спит у него на груди.

Дождаться утра, бродить по улицам жилого комплекса. Средние ярусы не изменились. Те же магазины, та же суета. Туке ждет выходных, ждет очередной вечеринки. Нет, он никогда не любил эти встречи, но сейчас они соединяют его с прошлым. «Если Рени не пошлет меня за наркотиками или алкоголем, значит, определенно что-то не так», – думает Туке, но жена напоминает ему о предстоящей беременности, убеждая, что с момента, как она получила родовой сертификат, их жизнь стала другой.

– Слишком другой, – ворчит Туке.

– Если хочешь, то можешь сходить в бар «Гамбит» и отвлечься, – говорит без особого энтузиазма Рени. – Правда, мне всегда казалось, что тебе не нравятся наши вечеринки.

«Хорошо еще никто не отрицает реальность прошлого», – думает Туке, бродя по своей огромной квартире, пытаясь найти хоть одну пилюлю или банку синтетического алкоголя, но все что ему удается – это найти пачку сигарет с материка. Он сам купил их у Анакс в «Гамбите». Настоящая контрабанда с настоящим табаком, который еще продолжает расти где-то на умирающей суше. Туке хотел подарить их Рени на день рождения. Сейчас он дарит сигареты ей просто так – ждет, когда она придет с работы и протягивает пачку, хотя до дня рождения еще пара месяцев. Рени улыбается, смотрит на сигареты и качает головой, снова говоря о родовом сертификате и ответственности будущей матери перед нерожденным ребенком за его здоровье.

– Просто выброси их в мусоропровод, – говорит Рени.

– Ты знаешь, сколько это стоит? – спрашивает Туке.

– Тогда продай кому-нибудь.

Рени переодевается, пряча от Туке свою наготу, а потом заводит разговор о том, в какой цвет выкрасить стены детской.

– Если родится мальчик, то в синий, если девочка – в розовый, – говорит Туке, вспоминая детские из прошлого, из далекого 1965 года.

Рени смотрит на него и разочарованно качает головой. Туке уходит на балкон. В кармане лежит невостребованная пачка сигарет. Он открывает ее, закуривает, наблюдая, как рабочие устанавливают рекламный щит над магнитной дорогой. Рабочие видят, как он курит, и о чем-то перешептываются.

– Хотите по одной? – спрашивает их Туке, показывая пачку сигарет.

Они недоверчиво переглядываются. Туке пытается разглядеть цветовую гамму комбинезонов рабочих, чтобы понять, на каком уровне зарегистрировано их рекламное агентство. Установленный щит еще не настроен. Он сбоит и моргает, высвечивая какие-то странные символы. «Буквы», – понимает Туке, чувствуя, как тревожно замирает сердце. Рабочие мнутся, не решаясь подойти и взять пару сигарет – сокровище, которое можно продать на черном рынке. Туке уже не помнит о сигаретах. Не помнит, что одна из них тлеет в руке. Он возвращается в квартиру и говорит жене, что на следующий день выходит на работу.

– Я думала у тебя отпуск после прыжка, – говорит она.

– Мне нужно встретиться с нейронным психологом, – говорит он.

– С Маре Ковач?

– Другой в агентстве нет.

– Так сходи к ней домой.

– У тебя есть ее адрес?

– Да.

– Откуда?

– Когда у тебя были проблемы, и ты говорил, что Ковач не допускает тебя к прыжкам, я попросила Левски, и он навел кое-какие справки о ней.

– Зачем?

– Она ведь хотела забрать у тебя твою работу.

– Так ты хотела надавить на нее? – растерянно спрашивает Туке, видит, как Рени смущенно хмурится, и чувствует, как реальность начинает ускользать от него. – Никогда бы не подумал, что тебе есть дело до моей работы, – говорит Туке.

Рени обнимает его, чтобы скрыть свое смущение. Совсем другая Рени. Теперь от нее даже пахнет как-то не так – что-то домашнее, теплое, аппетитное, как синтетические пирожки из духовки или что-то острое, непонятное, но вкусное.

– Мне нужно еще раз прыгнуть в прошлое, – решает Туке.

Рени не возражает. Эта нежная и покладистая Рени. Эта милая и влюбленная Рени. Эта готовая стать матерью Рени. Эта ненастоящая, фальшивая Рени… Туке понимает, что может перечислять различия до бесконечности. Нет, чтобы там ни было, но этот мир не принадлежит ему. И дело вовсе не в том, нравится ему это или нет. Возможно, нравится. Возможно, он даже мечтал об этом. Но ведь этого не было. Он не построил этот мир. Не приложил никаких усилий. Лишь надеялся. Но надежды недостаточно, чтобы жизнь изменилась так сильно.

{{BREAKPOINT}}

Туке ждет утра и отправляется в агентство. Объяснения кажутся сложными и громоздкими.

– Я понимаю, это сложно понять, – говорит Туке, встретившись с главой агентства Луизой Белоу.

Она улыбается и говорит, что все предельно ясно.

– Вот как? – растерянно спрашивает Туке.

– Это типичный синдром хронографов со стажем, – Луиза Белоу снова улыбается и говорит, что после интенсивного курса нейронной терапии все приходит в норму.

– Мне не нужна терапия, мне нужен еще один прыжок, – говорит Туке.

– Попробуйте убедить в этом Маре Ковач.

– Думаете, я спятил?

– Прошлое развращает.

– А реальность сводит с ума, – злится Туке.

Он хочет уйти, сбежать, послать всех к черту, но только в агентстве есть старые нейронные библиотеки и архивы, где можно найти хроники прошлого на мертвых языках. А если нельзя прыгнуть в прошлое, то архив – это единственное, что может пролить свет на происходящее.

– Хотя бы это вы можете мне разрешить? – спрашивает Туке Луизу Белоу.

Она обменивает свое согласие на его обещание посещать нейронного психолога три раза в неделю на протяжении следующих трех месяцев. Туке рад и этому. Он покидает кабинет главы агентства и отправляется в архив – помещение-аппендикс, на содержание которого агентство тратит так мало денег, что оно напоминает библиотеку прошлого. Заведует им бывший хронограф по имени Джеро Анзю. Туке думает, что он похож на доктора из прошлого по имени Мива Анзю, которая лечила того странного водителя. Туке уверен, что хранитель архива и доктор из калифорнии 1965 года родственники. Но Туке не говорит об этом. Хватит с него косых взглядов нейронного психолога и главы агентства.

– Просто скажите мне индекс секции двадцатого века и оставьте в покое, – подчеркивает Туке официальность своего визита, чтобы избежать дружеских разговоров о работе хронографом. Не нужны ему все эти сравнения о том, какой была работа раньше и какой стала сейчас. – Можно ограничиться Калифорнией, – говорит Туке.

Его нейронные реконструкции жизни Наоми Добс еще не закончены, поэтому нужной подборки пока не существует. Придется перебирать копии старых газет, журналов.

– Тебе нужен переводчик? – спрашивает седой архивариус.

– Нет.

Туке думает, что когда-нибудь станет таким же седым и ненужным, как этот надоедливый работник. Весь этот мир станет седым и ненужным.

– Так я могу уйти? – слышит он вопрос архивариуса.

«Обиделся ли он?» – Туке провожает бывшего хронографа взглядом. Походка архивариуса тяжелая, шаркающая. Он не ждет ответа, он знает, что может уйти, и никто этого не заметит. «Интересно, какой период, будучи хронографом, изучал он?» – думает Туке, но мысли уже несутся к индексации архива. Далекий 1965. Ему нужен далекий 1965…

Туке замирает, увидев копию газетной статьи об аварии туристического автобуса в каньоне Лорел. Как он мог пропустить это? Собрал все, что связано с Наоми Добс, а это пропустил? Или же не было этой статьи раньше? Что если это часть перемен? «А может, я просто не заметил это, потому что не понял, что авария связана с Наоми Добс?»

Туке пытается охватить все, изучить каждую заметку касательно судебного процесса над Карлом Колчаком. На одной из фотографий Туке видит Наоми Добс. Она сидела в зале суда. Процесс был закрыт для фотографов, поэтому кто-то из журналистов просто нарисовал людей в зале. Нарисовал быстро, спешно, но черты угадывались. «Или же я просто хочу угадать их, – думает Туке. – Может быть, прошлое действительно развращает?» Он бегло просматривает остальные записи. Кажется, Наоми появляется еще на одной фотографии – далекая и призрачная, размытая в толпе, окружившей автобус, который привез Карла Колчака к месту исполнения приговора. К месту его смерти.

Туке пытается вспомнить песню Наоми Добс, ставшую хитом в 1966 году. «Ангел внутри». Он знает, что когда-то помнил слова этой песни наизусть, но сейчас в голове вертятся лишь обрывки строк. Но почему? Подтверждает ли это, что кто-то изменил прошлое? Поэтому и появились все эти незаметные на первый взгляд перемены в настоящем.

Туке индексирует архив, чтобы найти песню «Ангел внутри». Слова кажутся разрозненными, незнакомыми. Песня была другой. Туке помнит, что была другой. Когда знаешь что-то наизусть и забываешь, то потом достаточно лишь беглого взгляда, чтобы память вернулась. Сейчас же это просто новая песня – незнакомая и чарующая. Так что это: свидетельство измененного прошлого или же просто необратимые повреждения мозга хронографа? Туке заставляет себя успокоиться, снова возвращается к Карлу Колчаку, к его истории из прошлого, связанной с будущим и столкнувшейся в настоящем. В настоящем для Туке.

Судебный процесс над Карлом Колчаком длился четыре месяца, и за все это время он не дал ни одного официального интервью. Предоставленный государством адвокат пытался построить защиту, доказав невменяемость Колчака. Освидетельствование проводилось у двух независимых психологов, причем второй сделал себе на этом деле карьеру, написав книгу. Его имя было Джейсон Калага. Туке находит копию его книги. Краткого содержания нет, да он и не хочет краткое содержание. Судебный процесс над Карлом Колчаком – это единственное, что связывает Туке с прошлым. С его настоящим прошлым, а не тем, что окружает сейчас. Потому что после песни «Ангел внутри», которую Туке помнил наизусть, но сейчас так и не смог узнать, сомнений в том, что прошлое изменилось, у него нет. И книга Калаги – это единственное, что может помочь ему разобраться.

{{BREAKPOINT}}

Туке копирует все, что находит касательно Карла Колчака и покидает архив. Он не идет домой, потому что там изменившееся настоящее не позволит ему собраться, сосредоточиться. Туке мчится в капсуле общественного транспорта, не выбирая маршрут, выходит на последней остановке и заходит в ближайший отель под названием «Морской берег», стены которого сплошь покрыты фотографиями и дешевыми нейронными проекциями тихоокеанских пляжей. Но здесь можно работать.

«Или сходить с ума?» – проглатывает свой нервный смешок Туке. Он закрывается в крохотном номере, читает весь вечер и всю ночь.

Доктор Калага рассказывает о том, где учился, смешивает профессиональные и личные воспоминания. На первых тридцати страницах имя Карл Колчак упоминается лишь дважды, да и то приходится на вводную часть. Психолог рассказывает о том, где учился и с кем, делая акцент на том, что его выпуск был самым успешным. Потом Калага переходит к своей жене – женщине, которая изменила, по словам доктора, его взгляды на жизнь.

«Если бы не Тильда, то я бы никогда не обратил на Колчака внимания, возможно, отказался бы от освидетельствования, потому что на этом невозможно было заработать, – пишет Калага. – Как сейчас помню, адвокат Колчака, Кейси Бредерик, пришел ко мне и попросил помощи. «Зачем мне это нужно?» – спросил я. «Ты можешь спасти человека от смерти», – сказал он. «Думаешь, сумасшедший дом лучше, чем смерть?» – спросил я. Но потом появилась Тильда и сказала, что нужно дать шанс тому водителю…»

Туке хочет пролистать, проскочить это автобиографическое бормотание, но боится, что поступив так, упустит что-то важное. Он уже проиндексировал текст и уверен, что имени Наоми Добс там не встречается. Значит, доктор Калага знает лишь часть истории.

Пытаясь отвлечься, Туке откладывает книгу и индексирует копии архива за 1965 год, надеясь отыскать все, что известно о молодом адвокате по имени Кейси Бредерик. Калага пишет, что этот карьерист надеялся сделать себе имя на деле Карла Колчака. Что ж, будучи человеком из будущего, Туке знает, что имени себе адвокат не сделал. Но адвокат встречался с Наоми Добс. Нет, ее имени он не называет, но говорит, что за Колчака вступалась певица со Стрип – это интервью Бредерик даст уже после того, как Колчака отправят на электрический стул. Его последнее интервью в крупной газете.

«Вы убили человека за то, что он безнадежно болен, – скажет Бредерик. – Кто будет следующим? Больные раком? Больные сифилисом? Разве можно наказывать человека за проступок, тяжести которого он не может осознать? И так думаю не только я. Есть много влиятельных людей согласных со мной. Я встречался с известной певицей, выступающей на Стрип. Я разговаривал с несколькими специалистами в области психологии…»

Туке пытается отыскать интервью или отчет обследования Карла Колчака, проведенное первым психологом по имени Лари Джонсон. Официальных отчетов в архиве нет. Имеется только короткое косвенное упоминание о проведенном обследовании, в котором журналисты приводят слова прокурора, ведущего дело.

«Лари Джонсон не смог установить с Колчаком прямой контакт, – говорит прокурор Мэт Рипл. – Но врач готов подтвердить под присягой, что обвиняемый уговаривал освободить его. Когда Джонсон спросил, почему должен освобождать убийцу, то Колчак сообщил ему, что только он может исправить то, что случилось…»

«Или случится», – уточняет Туке, допуская, что в словах прокурора может быть допущена ошибка. – Да и кто в 1965 готов поверить в путешествия во времени? Кто готов поверить в них сейчас, в 2743?»

«Опираясь на собранные адвокатом обвиняемого данные, – продолжает прокурор, – Джонсон сделал вывод, что Карл Колчак имитирует свое помешательство. Во-первых, в доме Колчака найдены черновики нескольких фантастических романов, которые он тщетно пытался опубликовать. Во-вторых, в туристическом автобусе находился малоизвестный писатель из Аризоны Стивен Донован, участвовавший вместе с Колчаком в паре издательских конкурсов, после чего серия его рассказов была опубликована крупным тиражом. Доктор Джонсон считает, что если помешательство Колчака имело место быть, то причиной тому были зависть и обида. Он мог узнать Стивена Донована, который, согласно свидетельским показаниям, сидел сразу за водителем в автобусе. Джонсон считает, что это была мгновенная вспышка гнева. Карл Колчак увидел своего конкурента, возможно, они обменялись приветствиями. Но теперь у Донована был контракт и перспективы, а что было у Колчака? Доктор Джонсон создал психологический портрет обвиняемого, взяв за основу найденные в его доме рукописи. Параллельные миры и путешествия во времени, благодаря которым маниакально-депрессивные герои меняют реальность и свои жизни, свидетельствуют, согласно доктору Джонсону, о социопатической природе личности Карла Колчака…»

«Так Колчак был писателем…» – думает Туке, нервно закуривая сигарету, которая в другом варианте настоящего предназначалась его жене. Подарок, оказавшийся ненужным.

Комнату затягивает синий дым. Туке индексирует имеющийся у него архив, надеясь найти публикации рукописей Колчака, но либо они никогда не попадали в печать, либо вышли после 1967 года. А за этим отрезком прошлого нужно снова идти в архив. «Завтра», – говорит себе Туке, возвращаясь к мемуарам доктора Калаги.

{{BREAKPOINT}}

«Сближение с Карлом Колчаком проходило медленно, словно флирт с женщиной, – пишет психолог. – Я использовал тактику последнего шанса. Как женщина, которой за тридцать, чувствует, что время создать семью уходит, так же и Колчак должен был почувствовать, что его время уходит. Проблема была в том, чтобы создать иллюзию реальности свойственной восприятию Колчака. Нужно было подыграть ему, но не перегнуть палку. Я надеялся, что так мне удастся вступить в контакт с ним, а затем, постепенно, заместить вымышленные им события реальными. Информации было мало, поэтому я взял за основу отчеты доктора Джонсона. Так появился мой якобы интерес к путешествиям во времени. Я не хотел сломать Карла Колчака, я хотел, чтобы он сломал себя сам, осознав нереальность своих восприятий и воспоминаний, обнаружив в них бреши. «Ты убил двенадцать человек, – сказал я ему, – и теперь за это тебя посадят на электрический стул. Ты умрешь и это уже не изменить». Он долго смотрел на меня, но так ничего и не сказал. «Я не смогу спасти тебя, но ты можешь довериться мне. Если в этой жизни у тебя остались дела, которые ты бы хотел закончить, то я могу сделать это за тебя», – это были слова, подсказанные мне Тильдой. Если быть точным, то мы предложили Карлу Колчаку сделать нас своими марионетками. Адвокат принес нам найденные в доме Колчака рукописи. «А что если он не считает это вымыслом?» – предположила моя жена. Я положил рукописи на стол и спросил Колчака, что он думает о них. «Это что?» – спросил Колчак. «Я думал, что это твои будущие книги, – сказал я, – но если это что-то большее…» «Эти книги изменят мир», – сказал Колчак. «Эти книги никогда не опубликуют, если ты умрешь». «Хорошо». «Зачем же тогда ты их писал, если не хотел, чтобы они пошли в печать?» «Не знаю, зачем Колчак писал их…» Да именно так он и сказал – назвал себя в третьем лице… Так началось наше сближение. Так на свет появился Азраил».

Туке вздрагивает, произносит имя вслух:

– Азраил.

Имя щелкает, разрезает воздух словно кнут. Кнут прошлого, которое догнало настоящее.

«Я удивился, решив, что Колчак считает себя архангелом, – вспоминает доктор Калага. – Но он сказал, что не имеет никакого отношения к нашим верованиям. Именно так. Он не воспринимал себя, не воспринимал наше общество, как часть своей истории… Но это был прорыв. Мы говорили с ним. И пусть было неясно, притворяется Колчак или верит в свою историю, но контакт между нами определенно установился. Он начал доверять мне, правда, чтобы добиться этого, мне пришлось сжечь у него на глазах его рукопись. (Колчак не понял, что это были копии). «Теперь нужно найти других ученых», – сказал он, когда догорела последняя страница. «Ученых?» – удивился я. «Нужно стереть эту науку. Отсрочить знания». «Ты имеешь в виду путешествия во времени?» – спросил я. Колчак кивнул и назвал имена еще пары третьесортных писателей, с которыми состоял в одном литературном сообществе… Он верил, что его зовут Азраил, что он не принадлежит нашей реальности, и что его глупые фантастические писания являются наукой… Но Колчак не был безумен. Когда я попытался объяснить ему, что его книги – это вымысел, то он принял это. «Но я думал, что писателем был Герберт Уэллс, – сказал Колчак. – Его книга была фантастикой». Мне потребовалось несколько часов, чтобы объяснить ему устройство литературного мира. Реальность, которую он представлял себе, была надломленной, но не безумной. «Зачем писать о путешествиях во времени так много книг? – спросил он. – Неужели вашим людям недостаточно одной?» Я объяснял ему о нюансах сюжета, о развитии характеров, разнообразии персонажей… И знаете что? Карл Колчак понял меня. «Джейсон, – сказала мне жена, которая наблюдала за происходящим, – да на этом парне можно сделать себе карьеру! Это ведь идеальный псих с идеальным восприятием мира. Давай поспорим, что ты не найдешь в его жизнеустройстве ни одной трещины. Эта история настолько реальна, что скорее мы сами поверим в нее, чем разубедим Колчака в ее реальности». Тогда мы поспорили с Тильдой. Я прочитал рукописи Колчака, надеясь найти ответы в них. Но рукописи были другими – ничего общего с историей Азраила, сказавшего, что его мир называется «Galeus longirostris». Ничего подобного в его рукописях не было. Я узнал, что означает это название – разновидность акул. Наверное, будучи еще в здравом разуме, Карл Колчак увлекался океанологией…»

Туке откладывает копию книги и закуривает еще одну сигарету. «Galeus longirostris». Карл Колчак знал о «Galeus longirostris». Что-то холодное и липкое заполняет сознание. Прошлое мчится в будущее. Будущее – в прошлое. Но сталкиваются они здесь – в настоящем. Туке смотрит, как тлеет его сигарета. Столбик пепла растет. Он напоминает ему настоящее. Точно так же оно двигается куда-то, накапливая пепел прошлого. И чем дальше уходит настоящее, тем больше становится столбик пепла, гнется, извивается, а потом падает на пол. И если путешествия во времени возможны, если они вышли за границы прыжков в эхо прошлого, то как далеко ушло настоящее, из которого пришел Азраил? Настоящее, утратившее знания о прошлом настолько, что не смогло различить беллетристику и науку…

Сигарета сгорает до фильтра, и Туке закуривает новую. Мысли путаются, но в одном он уверен наверняка – в том времени, откуда пришел Азраил, все еще существует жилой комплекс «Galeus longirostris». Но время стремится к концу. Об этом говорил Азраил. И вряд ли его появление смогло принести в континуум серьезные изменения. Иначе не было бы хронографов. «Или же должны быть? – Туке нервно затягивается сигаретой. – Что если время не линейно? Что если его понимание намного сложнее? И что если моя встреча с Азраилом не была случайностью?»

{{BREAKPOINT}}

За окнами отеля начинается искусственный рассвет, но Туке не хочет спать, не может спать. «Что если будущее и прошлое сходятся в моем настоящем? – думает Туке. – Что если это бесконечный круг, который не может прерваться? Если бы только еще раз вернуться в прошлое и увидеть беседу доктора Калаги и Карла Колчака своими глазами, услышать все эти рассказы. Истории Азраила». Туке знает, что должен сделать, но еще какое-то время продолжает думать, курить, листать мемуары Джейсона Калаги и вырезки о судебном процессе над Колчаком.

Он открывает окно и слушает, как просыпаются средние ярусы комплекса. Агентство прыжков в прошлое открывается в девять. Луиза Белоу приходит к десяти. Туке смотрит на часы. У него есть в запасе еще полтора часа. Сигареты помогают скоротать время, но Туке решает, что будет лучше отказаться от них – за курение можно попасть под арест, а он не может так сильно рисковать. Но как справиться с нетерпеливым волнением?

Туке выходит на оживленные улицы комплекса. Люди бегут, спешат, зевают, пьют синтетический кофе… Капсулы общественного транспорта забиты до отказа. Приходится пропустить пару рейсов. Туке нервничает. «Время уходит», – думает он и нервно смеется, протискиваясь в открытые двери очередной капсулы. Мелькают стены тоннеля и рекламные щиты. Латинские буквы, которые видит Туке время от времени, больше не удивляют. Так и должно быть. В одной из вероятностей должно быть.

– Нет, я не дам разрешение на еще один прыжок, – говорит Луиза Белоу, когда он добирается до агентства.

– Это важно, – говорит Туке.

– Это может вас убить, – отрезает Луиза Белоу и отправляет Туке к нейронному психологу. – И… Тилдон… – голос главы агентства становится неожиданно мягким и дружественным. – У тебя все в порядке? Звонила Рени, сказала, что ты не ночевал дома. Она переживает за тебя.

– Все хорошо, – врет Туке.

Теперь ему не нужен прыжок в прошлое. Никогда прежде Рени не звонила на работу и не волновалась за него. Никогда прежде Луиза Белоу не называла его по имени. Настоящее изменилось. И не нужно прыгать в прошлое, чтобы понять это. Нужно лишь иметь достаточно мужества, чтобы признаться себе – все уже совсем не так. Твоя жизнь изменилась, но перемен недостаточно, чтобы изменить жизнь мира. Прошлое и будущее столкнулись в настоящем. «В моем настоящем», – думает Туке, покидая кабинет Луизы Белоу.

Он идет по коридору. Следящие устройства наблюдают за ним. Длинный коридор с белыми стенами кажется бесконечным. «Главное не бежать», – говорит себе Туке. Воображение рисует ему Луизу Белоу, как она сидит за столом в своем кабинете и решает – вызвать охрану, чтобы задержать свихнувшегося хронографа, или нет. Да, прошлое и будущее сталкиваются в настоящем, пытаясь что-то изменить, но настоящее не хочет меняться. Столкновение освободило энергию. И энергия заставляет двигаться, действовать. Но сила действия равна силе противодействия.

Туке идет, считая секунды: одна, вторая, третья… Сколько раз за это время уже столкнулись прошлое и будущее? Сколько раз настоящее стало прошлым, догнав будущее?

У двери в кабинет нейронного психолога Туке останавливается. Нет, он не хочет встречаться с Маре Ковач, но двери лифта в конце белого коридора открываются. Высокий охранник с ухоженной черной бородкой вываливается из кабины. Он складывает на груди руки и смотрит на Туке. Бежать некуда. Реальность почувствовала вторжение и пытается сопротивляться. Реальность не хочет меняться. И чем больше приложить сил, чтобы изменить ее, тем сильнее она будет сопротивляться. Но процесс уже запущен.

Туке стучит в дверь нейронного психолога и, не дожидаясь ответа, входит. Маре Ковач ждет его. Сеанс нейронного психоанализа ждет.

– Давайте, я просто покажу вам все, как есть, – предлагает Туке.

Маре Ковач не возражает. Туке наблюдает, как она настраивает оборудование. В смежной комнате есть умывальник. Туке жалуется на жару, пользуясь выступившим на лбу липким потом страха.

– Могу я умыться перед сеансом? – спрашивает он.

Нейронный психолог указывает ему на дверь в смежную комнату. Туке был там уже дважды. Вот умывальник, вот окно. Датчики уровня кислорода, датчики контроля уровня углекислого газа. Туке достает сигарету – несостоявшийся подарок Рени, – закуривает. Дым поднимается к потолку. Еще минута и датчики обнаружат в воздухе запрещенные вещества. Туке оставляет сигарету дымиться на раковине и открывает окно. Магнитное шоссе проходит в стороне от этого кабинета. Туке выбирается на бордюр. Порывы ветра вжимают его в стену. Если сорваться сейчас, то лететь придется этажей двести, может, чуть больше. Туке не знает, чей кабинет идет следом за кабинетом психолога, но у него есть план. Лишь бы соседний кабинет не оказался пуст.

– Пусти меня! – кричит Туке, долбясь в окно.

Нова Арья, которая занимается нейронной реконструкцией своего временного участка, вздрагивает, смотрит удивленно на человека за окном. Туке знает, какой она была до того, как он увидел Азраила, но не знает, какая теперь.

– Пусти меня, иначе я упаду! – кричит он, чувствуя, как порывы ветра становятся сильнее. Его план работает, действует, а это значит, что сопротивление настоящего будет усиливаться.

{{BREAKPOINT}}

Датчики реагируют на запрещенный никотин от оставленной Туке сигареты в тот самый момент, когда Арья открывает ему окно. Он вваливается в ее кабинет, задыхаясь от недостатка кислорода снаружи. Оценивать, как сильно изменилась Арья, нет времени.

– Что происходит? – спрашивает Нова Арья, настороженно прислушиваясь к назойливому звону включившейся сигнализации.

Туке врет ей о сбое систем прыжков в эхо прошлого. Арья не верит, но ему и не нужна ее вера. Он выглядывает в коридор. Охранник, который преградил ему путь в лифт, пробегает мимо. Путь к бегству свободен.

Туке спускается на лифте, готовый к тому, что в любой момент электричество в здании отключится или произойдет еще что-то, чтобы остановить его. Даже выбравшись из здания, он не верит в свое спасение – сливается с толпой, садится в первую свободную капсулу общественного транспорта и мчится по тоннелям прочь, бездумно читая рекламные щиты с латинскими буквами, которые уже ничуть не удивляют его.

Объявят ли его в розыск? Вряд ли. Агентство всегда предпочитает разбираться со своими проблемами самостоятельно. Так, по крайней мере, было в той версии настоящего, которую знал Туке.

На всякий случай он делает остановку и связывается с женой, сообщив ей ложный адрес и попросив приехать за ним. Теперь, если агентство будет преследовать его, то потеряет пару часов, добираясь по перегруженным транспортом улицам к месту, где никого нет. Но сколько раз столкнется прошлое и будущее за эти пару часов? Сколько энергии высвободится, чтобы напитать жизнью настоящее?

– Эй, красавчик, хочешь повеселиться? – обращается к Туке появившаяся, словно из пустоты, проститутка. Проститутка на средних ярусах. Днем. Никогда прежде Туке еще не видел их здесь.

«Значит, где-то рядом службы правопорядка», – думает Туке, чувствуя, как реальность снова начинает наступать на пятки. И если от преследования агентства по прыжкам в эхо прошлого удалось избавиться, то бег от настоящего всегда будет равносилен бегу от своей собственной тени. Туке вспоминает Азраила. Вспоминает то, что случилось с ним. Да, теперь Туке понимает. Реальность не любит, когда кто-то диктует ей свои правила. Азраил не был готов к этому. Туке тоже не готов. Но в отличие от Азраила он свободен. «А может, так и должно быть? – думает Туке. – Может, для того, чтобы вмешаться в ход истории недостаточно одного прыжка? Нужен ряд точечных уколов. Серия вмешательств. Череда столкновений. Комплекс действий и противодействий, разбросанных во времени и пространстве».

Тяжесть реальности наваливается на плечи Туке. Почему он? Почему весь этот груз достался человеку, который всю свою жизнь провел в праздности? Если бы в капсуле общественного транспорта были свободные места, то Туке сел и, обхватив голову руками, застонал. Но реальность заставляет его стоять, держаться. Реальность, которая хочет раздавить его и хочет все исправить. Но как все исправить? Как разорвать замкнутый круг? Продолжить свой бег и ждать, когда реальность раздавит тебя, как это случилось с Азраилом? Надеяться, что кто-то увидит это из будущего, поймет и продолжит бег? Дьявольская эстафета. Или же попытаться что-то исправить? Оставить послание потомкам? Оставить послание Азраилу? Находясь в настоящем, повлиять на будущее, чтобы изменить прошлое? Но что сказать? На какие указать ошибки? И как сделать так, чтобы настоящее вернулось к своему изначальному состоянию? Как разорвать этот круг или как выйти за пределы круга?

«Выйти за пределы», – Туке вздрагивает, взволнованно оглядывается по сторонам. Изменится ли реальность, если оставить Азраилу послание, объяснив ему, что прыжок в 1965 год ничего не изменит? Почти ничего, но какое дело человеку из будущего, спасающему свой мир, до судьбы человека из прошлого, который просто хочет вернуть свою праздную жизнь? И как это послание грядущему сможет изменить настоящее, если конечно настоящее это не что иное, как сплав столкнувшегося прошлого и будущего. Тогда все изменится само по себе, войдет в норму.

Толпа подхватывает Туке и выносит на перрон. Он чувствует, как пульсируют виски, чувствует, как колотится в груди сердце. Кажется, что реальность противится переменам, оказывая не только внешнее воздействие, но и внутреннее. Или же это часть его самого противится этим переменам, привыкает к ним, примиряется с ними? Ведь новая реальность не так и плоха. Верно? Рени все та же, лишь хочет стать матерью. Квартира не изменилась, просто стала чище, уютней… И если остановиться прямо сейчас, то ничего страшного не произойдет. Штраф за курение… Нет, скорее всего, за курение наказание будет немного серьезней, если учитывать, что в личном деле уже есть один арест, но это можно пережить… Да и, возможно, в этой версии реальности и не было первого ареста, не было той странной проститутки и камеры предварительного содержания. Не было коллеги жены по имени Мир Левски и обиды Рени, ответной измены…

Туке замирает. Кажется, что замирает весь мир, словно он снова принял синтетический псилоцибин. Толпа людей плывет, подобно реке. А он – монолитный валун. И воды расступаются, обтекают его. Он может стоять так целую вечность, пока есть эта река… Но реки высыхают и меняют русло. Реки настоящего – это пустыни прошлого и океаны будущего. Леса и горы, ледники и экваториальные пустоши. Монолит вечности существует лишь в коротком мгновении настоящего…