Глава восьмая

 

1965 год.

В больнице было шумно и пахло так, что Наоми начинало тошнить. Пострадавший в аварии водитель автобуса лежал на койке. Наоми смотрела на него и убеждала себя уйти. Она сделала все, что могла. Зажимала ему рану, пока не прибыла неотложка, и потом, по дороге в больницу. Почему она вообще поехала с ними? Почему не сказала санитарам, которые ошибочно приняли ее за родственника, что она не имеет к этому мужчине никакого отношения? Есть только эти странные пульсирующие резонансы. Вернее, были. Операция продолжалась больше часа, и когда шофер оказался в палате, действие принятой кислоты уже закончилось. Теперь это был просто мужчина.

Он сказал, что его зовут Азраил, но в действительности его имя было Карл Колчак. Санитар нашел в кармане шофера бумажник еще по дороге в больницу. Наоми не запомнила лица этого санитара, только голос – странный такой, глубокий. Он напомнил ей какого-то певца, вот только она не смогла вспомнить какого. А голос все лился и лился, словно песня. Кровь из груди шофера. Голос из уст санитара. И пульсирующие резонансы гасли. Гасли еще тогда, по дороге в больницу. Сейчас, стоя в дверях палаты, где лежал Карл Колчак, Наоми не видела уже совсем ничего.

– Почему вы сказали, что его зовут Азраил? – услышала она вопрос назойливого санитара, который успел ей надоесть еще в машине неотложки.

– Этот человек едва не умер, а тебя заботит, какое имя он назвал мне? – ощетинилась Наоми.

– Меня заботит не Карл Колчак. Меня заботите вы.

– Почему я?

– Вы знаете, что христиане называют Азраилом архангела?

– Нет.

– Но тем не менее считали этого человека ангелом?

– Что?

– Я слышал, как вы называете его ангелом.

– И?

– Вы употребляете наркотики?

– Какое это имеет отношение к случившемуся?

– Просто в том доме… в каньоне… когда мы приехали… там ведь была вечеринка, верно? И вы… вас пригласили туда… – Наоми казалось, еще немного и санитар начнет заикаться. – Пригласили в качестве… – он растерянно захлопал глазами, пытаясь подобрать слова.

– Я певица, а не проститутка, если ты об этом, – помогла ему Наоми.

– Ах, певица… – недоверчиво протянул он.

Наоми презрительно фыркнула и повернулась к санитару спиной.

– Меня зовут Лем… – попытался начать заново санитар.

– Мне не интересно, как тебя зовут, – отмахнулась от него Наоми.

«Только санитаров мне и не хватает в жизни», – думала она, наблюдая за водителем автобуса. Он был без сознания, хотя Наоми и не ждала его пробуждения. «Скорее всего, он не вспомнит обо мне, когда очнется», – говорила она себе, но потом возвращалась мыслью к пульсирующим резонансам и продолжала стоять и смотреть на своего ангела.

– Ангел, который пришел в этот мир охранять меня, но спасать от смерти пришлось его мне, – тихо сказала Наоми, отдавая себе отчет, что все еще пытается родить пару строчек своей новой песни. Своей первой песни об ангеле по имени Арзраил. – Господи, ну что может быть глупее! – разозлилась на себя Наоми. – Ангел? Ха!

Врачи сказали, что водитель выжил только чудом, жил чудом, перенес операцию чудом, и если он очнется, то это тоже будет чудо. Вообще Наоми уже устала слышать о чудесах в этот догорающий день. О чудесах с запахом горелой плоти. О чудесах, фоном которым звучат крики горящих заживо пассажиров туристического автобуса. О чудесах со вкусом крови. О чудесах с мертвецами, сложенными в доме каньона Лорел. Наоми не знала, но в этот день ее ждало еще одно чудо. В девять тридцать вечера – менее часа после операции, находившийся в коме водитель очнулся и поднялся на ноги. Наоми увидела это своими глазами, но не поверила, что такое возможно – хватит с нее на сегодня чудес.

– Не знаю, что происходит, но думаю, вы должны вколоть ему успокоительное, обезболивающее, снотворное или что вы там делаете в подобных случаях, – сказала она, позвав толстую, тщетно пытавшуюся бороться с одышкой медсестру в палату Карла Колчака.

Медсестра охнула, увидев окрасившиеся в алый цвет послеоперационные бинты, и потянула водителя обратно к койке.

– Нет, – сказал он, и в руках его было так много силы, что медсестра растерянно замерла, открыла рот и сбивчиво попыталась объяснить ему, что он перенес сложнейшую операцию.

– Поэтому вам надо лежать, – закончила она, заглядывая водителю в глаза.

– Нет, – снова сказал он.

– Но, мистер Колчак…

Его рука выскользнула из ее полных разбитых артритом рук. Атмосфера буквально искрилась растерянностью, почти страхом. Это чувствовала медсестра, и это чувствовала Наоми. Стены палаты сжались, абстрагировав себя от остального мира. И все, кто были внутри, так же покинули пределы реальности. Даже второй пациент, который лежал на койке у окна. Врачи не верили, что он выживет, впрочем, не верили они и в то, что выживет Карл Колчак. Затухающая кривая кардиограммы второго пациента вытянулась в прямую линию. Приборы издали предупредительный протяжный писк, растянувшийся во времени, хотя Наоми показалось, что это время вытянулось, подстраиваясь под этот писк.

{{BREAKPOINT}}

– Господи! – очнулась медсестра, всплеснула руками и на нетвердых ногах поковыляла к умирающему пациенту.

Писк приборов стал громче. Волна реальности хлынула в палату. Жизнь вернулась в привычное русло.

– Позови врача! – закричала медсестра Наоми. – Скажи, что нам срочно нужна команда реаниматоров!

Наоми кивнула, вышла в коридор, но не потому, что поняла, чего от нее хочет медсестра, а потому что не хотела стоять на пути водителя. Выходя, он встретился с Наоми взглядом лишь на мгновение, но этого хватило ей, чтобы узнать Азраила. Не Карла Колчака, которого видела незадолго до аварии за рулем туристического автобуса с открытым верхом, а именно Азраила – умирающего, просящего о помощи. «Наверное, это просто шок, – попыталась объяснить себе эту перемену Наоми. – Такое иногда случается. Говорят, что люди могут не чувствовать боли в состоянии шока, – она смотрела на пропитавшиеся кровью бинты, стянувшие грудь водителя, вспоминала его ужасную рану, которую так долго зажимала рукой. – Да, определенно шок. Шок или наркотики. Наркотики могут объяснить весь тот бред, который он говорил. Да. Шок и наркотики. Дикое сочетание, но…»

Забыв, что нужно моргать, Наоми смотрела, как уходит водитель. Он был обнажен по пояс. Босые ноги. Походка нетвердая. Коридор, по которому шел водитель, был пуст, усиливая ощущение нереальности. «Куда он идет? – подумала Наоми. – Лифт же в другой стороне». Словно почувствовав, что о нем думают, лифт звякнул, открыл двери и выплюнул в коридор пару детективов. Наоми сначала услышала их голоса – сухие, безразличные. Голоса о дешевой закусочной, просроченных сосисках в тесте и несварении желудка. Потом она увидела их лица – такие же рыхлые и болезненные, как испорченные сосиски из их разговора. Они обогнули Наоми, как если бы она была не человеком, а всего лишь колонной в этом длинном коридоре, и заглянули в палату, где недавно находился водитель.

– Это Карл Колчак? – спросил один из них медсестру, хлопочущую возле переживающего клиническую смерть пациента у окна.

– Что? – растерялась медсестра, обернулась, уставилась на детективов выпученными, стеклянными глазами. – Где, черт возьми, реаниматоры?

– Мы из полиции, – сказал детектив.

– Да плевать я хотела, откуда вы! – закипела медсестра.

Детективы переглянулись и повернулись к Наоми.

– Это палата Карла Колчака? – спросил один из них.

– Вы его родственник? – спросил другой.

– Есть шанс, что он выживет? – снова спросил первый детектив, словно предыдущие два вопроса были риторическими.

– Вон Карл Колчак, – сказала Наоми, вытянув руку, указывая в конец коридора.

Детективы переглянулись, позвали водителя по имени, и когда тот не обернулся, побежали за ним. Их шаги были гулкими, но не имели эха. Все проглатывали выкрашенные в синий цвет стены. Наоми снова начало казаться, что все происходящее нереально. «Может быть, это еще действует кислота?» – подумала она. Где-то далеко, в конце коридора, детективы догнали водителя. Наоми видела, как они схватили его за руки, видела, как он вывернулся – плавно, замедленно, как в театральном действе. И так же плавно двигались детективы, снова пытаясь остановить его. Даже муха, которая пролетела перед носом Наоми, и та не решилась нарушить это несоответствие реальности.

– Эй! – одернула толстая медсестра Наоми. – Ты что ненормальная?

Наоми посмотрела на нее, затем через ее плечо в палату, где лежал пациент, которого медсестра накрыла простыней и выключила тревожный сигнал приборов.

– Ну, точно ненормальная! – сказала медсестра, затем увидела, как детективы валят на пол оказавшего сопротивление водителя, и, заохав, побежала к ним, грузно переваливаясь с ноги на ногу.

Когда ей удалось добраться в конец коридора, детективы уже надели на Карла Колчака наручники и подняли его с пола. От потасовки швы разошлись, и кровь из свежей раны тонкой струйкой текла Колчаку под ноги.

– Что же вы делаете? – заорала на полицейских медсестра, задыхаясь после героического для своих комплекций забега.

Крики и суета привлекли внимание санитаров и врача-азиата. Наоми видела, как два крупных афроамериканца бегут по коридору на зов толстой медсестры. Следом за ними семенила врач. В сравнении с тяжелой поступью санитаров ее шаги были почти воздушными. Наоми слышала, как азиатка вступила в перепалку с детективами, удивляя идеальным английским, хотя в какой-то момент Наоми казалось, что сейчас она услышит птичий щебет вьетнамского языка, может быть, песню.

Доктор Мива Анзю напоминала ей единственную знакомую певицу-азиатку. Но та певица ни слова не понимала по-английски. Наоми провела в ее компании почти всю ночь и к утру они уже считали, что стали подругами, но так и не поняли ни одного слова из своей дружеской беседы. «Наверное, виной всему был псилоцибин», – решила тогда Наоми. Сейчас, относясь к происходящему, как к чему-то нереальному, она снова думала, что виной всему кислота. Может быть, этого и не происходит в реальности? Просто отражение внутреннего беспокойства?

{{BREAKPOINT}}

Мимо Наоми детективы провели Карла Колчака. Следом за ними шли чернокожие санитары, возглавляемые доктором Мивой Анзю. Толстая медсестра отстала, хромая в конце дикой процессии. Об умершем пациенте в палате никто не вспоминал. Детективы заставили Карла Колчака лечь и пристегнули его правую руку наручниками к железному остову койки. Доктор Анзю увидела наручники и гневно защебетала на детективов на своем идеальном английском – настолько идеальном, что Наоми не могла понять ни слова. «Или же виной всему снова псилоцибин», – подумала она, пропуская в палату задыхавшуюся толстую медсестру.

Чернокожие санитары встали стеной, отделяя детективов, выдавливая их из палаты. Детективы упрямились. Зарождалась новая потасовка. Не обращая на них внимания, доктор Анзю проверяла повязки на груди Колчака. Наоми видела, как кровь из раны капает на пол, под койку, на которой лежал водитель. Толстая медсестра пыталась отдышаться, стоя за спинами санитаров, словно собираясь ввязаться в потасовку, если потребуется.

– Нужно снова зашивать, – неожиданно четко сказала медсестре доктор Анзю.

За ее миниатюрной спиной Наоми не видела, что происходит, лишь на пол падали пропитанные кровью повязки. Водитель пытался подняться, и доктор Анзю снова и снова давила ему на плечи, заставляя лежать. Это было их маленькое противостояние, во время которого в воздух взмывал фонтан кровавых брызг из открывшейся раны. Эти брызги охладили пыл детективов, и санитарам наконец-то удалось вытолкать их из палаты в коридор. Два помятых, взъерошенных полицейский напомнили Наоми пару побитых котов.

– Черномазые ублюдки! – процедил один из них сквозь зубы.

Санитары не услышали или притворились, что не услышали. Карл Колчак дернулся еще несколько раз, пытаясь освободиться, и обмяк. Все как-то стихло, снова собираясь стать нереальным.

– Он что, умер? – спросил детектив по имени Джон Гатта толстую медсестру.

Она наградила его гневным взглядом, но отвечать не стала. Второй детектив по имени Филип Паст тронул напарника за плечо и указал взглядом на хлопочущую возле Карла Колчака врача-азиатку, которая набрав в шприц успокоительное, делала водителю укол.

– Да, будь он мертвецом, ему бы это не понадобилось, – хмуро сказал Джон Гатта.

Толстая медсестра осудительно покачала головой, подбоченилась, но затем вспомнила о втором пациенте, которого ранее накрыла простыней, подошла к доктору Миве Анзю и начала шепотом объяснять, что случилось. Азиатка слушала, продолжая накладывать Карлу Колчаку повязки. Наоми пыталась определить ее возраст, но не могла – не меньше двадцати пяти, не больше пятидесяти.

Санитары уложили тело мертвеца на каталку и вывезли из палаты. Одно из колес коляски скрипело. Рука мертвеца свесилась – загорелая, покрытая густыми черными волосами. Наоми отметила, что точно такие же руки были у детектива Джона Гатта. Высокий и широкоплечий, когда доктор Мива Анзю вышла в коридор и потребовала объяснений, то выглядела на его фоне крохотной и миниатюрной. Однако держалась она смело, напористо и подчеркнуто официально.

– Что вообще вы себе позволяете? – чеканила слова азиатка. – Приходите в больницу, преследуете пациентов.

– Этот пациент хотел сбежать, – хмуро сказал детектив Филип Паст.

– Сбежать? – спросила доктор, но на ее лице не было удивления. – Да то, что он смог подняться с кровати – уже чудо.

Наоми нахмурилась, пытаясь вспомнить в который раз за день слышит о чуде? Правда, в устах азиатского доктора оно звучало как-то иначе, словно сказка чужой страны.

– Вы могли убить его, – сказала она детективам. Нет, не сказала, потребовала этим утверждением объяснений.

– Он был водителем туристического автобуса, который разбился сегодня в каньоне Лорел, – сказал Филип Паст и посмотрел на часы, подчеркивая свою занятость. – Погибло двенадцать человек. Еще трое, скорее всего, умрут в течение этой ночи. А водитель, по вине которого разбился автобус, когда мы приходим, пытается сбежать от нас. Что, по-вашему, мы должны были делать?

– И вы на каждого не справившегося с управлением водителя надеваете наручники? – сухо спросила доктор Анзю.

– Нет, но пассажиры, которым повезло больше остальных, говорят, что Карл Колчак бросил руль и попытался выйти из автобуса на ходу, – на смуглом, рыхлом лице детектива не дрогнул ни один мускул. – Как, по-вашему, это выглядит? – Филип Паст уставился на азиатку.

Ее лицо было каменной маской, но гневный пыл угас. Вместо ответа она обернулась и посмотрела на Карла Колчака, спросив примирительно, обязательно ли надевать на него наручники.

– У него очень тяжелое состояние…

– Он пытался сбежать, когда мы пришли, – напомнил ей детектив.

Доктор Анзю поджала губы и уставилась на Наоми.

– Вы были в автобусе, когда случилась авария? – спросила азиатка.

Наоми качнула головой.

– Почему тогда ваши волосы и одежда в крови?

{{BREAKPOINT}}

– Я была в доме, куда приносили раненых. Один из санитаров показал мне водителя автобуса и велел зажать рукой его рану.

– Так вы не родственник Карла Колчака?

– Нет.

– Очень жаль, – сказала доктор Анзю, повернулась к детективам и смерила их гневным взглядом, сокрушаясь, что некому будет подать на них жалобу.

Потом она ушла: тихо, порхая над полом, словно бабочка.

– Так, а вы, значит, видели аварию? – устремил к Наоми свое внимание детектив Филип Паст.

Наоми кивнула.

– И вы спасли Карлу Колчаку жизнь?

– Я всего лишь сделала то, что сказал санитар.

– Но Колчак знаком вам.

– Нет.

– Почему тогда вы здесь?

– Что?

– Я спрашиваю, почему вы не ушли, если говорите, что Карл Колчак вам не знаком?

– Я… – Наоми растерянно заглянула в палату, желая убедиться, что водитель автобуса не очнулся или не начал снова резонировать. – Я не знаю, – призналась она.

– Понятно, – детектив Филип Паст улыбнулся. – Думаю, как Колчак пустил автобус под откос, вы тоже не видели?

– Нет.

– Понятно, – и еще одна улыбка: мерзкая, скользкая.

– Я не знала Карла Колчака до сегодняшнего дня! – разозлилась Наоми.

– Понятно, – сказал детектив Паст.

– Вашу мать! – Наоми развернулась и пошла прочь, к лифту.

«Дурацкий день!» – думала она, слыша шаги детективов за спиной.

Они вошли в лифт втроем. Крохотная кабина, казалось, вздулась готовая лопнуть в любой момент. Наоми, по крайней мере, было тесно. К тому же в этой тесноте она начала чувствовать запах, исходивший от детективов – словно старый кожаный чемодан, который сушился после того, как его оставили под дождем. «Мне срочно нужно принять душ», – отрешенно подумала Наоми. Она вышла на улицу вместе с детективами. В вечерних сумерках не было ни одного такси.

– Вас подвезти? – неожиданно предложил детектив Гатта.

Наоми неловко забралась на заднее сиденье серого «Шевроле». «Наверное, этот день будет бесконечным», – подумала она, когда детективы начали расспрашивать ее о том, что она делала в каньоне Лорел.

– Вы живете не там, значит… – детектив Гатта повернулся на пассажирском сиденье и требовательно уставился ей в глаза.

– Я не проститутка, – устало выдавила из себя Наоми.

– Разве я так сказал?

– Нет, но подумали.

– С чего вы взяли?

– Сегодня меня уже спрашивали об этом, – сказала Наоми и, предвидя следующий вопрос, рассказала о молодом санитаре из больницы.

– Понятно, – протянул детектив Гатта. – Но если вы не… Могу я узнать, чем вы занимаетесь? Просто на той вилле была частная вечеринка. А на такие мероприятия приглашают либо певцов, либо шлюх.

– Ну, действуйте порядком исключения.

– Певица? – детектив Гатта недоверчиво поднял брови.

Наоми рассказала ему о «Русалках» и устало пригласила прийти на выступление.

– Может быть, и приду, – улыбнулся детектив и неожиданно протянул ей визитку. – Это вам на случай, если вы, может быть, что-то вспомните об аварии.

Он отвернулся и закурил, заведя разговор с напарником о его жене, боксерском матче и тотализаторе. На пересечении авеню Норт-Вест и Фонтейн Наоми попросила их остановиться.

– Вы живете на перекрестке? – не то пошутил, не то снова намекнул на занятия проституцией детектив Гатта.

Наоми широко улыбнулась ему и вышла из машины. Она хотела есть, курить и спать. Еще хотела принять душ. И, может быть, выпить, чтобы успокоиться, забыться. «Безумный день», – думала Наоми, идя к отелю «Тропикана» и убеждая себя, что все закончилось. Но вечер только начинался. Вернее, весь этот день, удивляя Наоми снова и снова, решил напоследок добавить еще одну свою шутку.

– Твою мать! – не сдержалась Наоми, увидев трансвестита, с которым когда-то снимала одну комнату.

Он ошивался возле отеля, поджидая ее. Если бы Маора Мэнди не заметил Наоми, то она, скорее всего, убежала бы, а так… бегство выглядело уже глупо.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она бывшего трансвестита.

– Жду тебя.

– Зачем?

– Сегодня на вечеринке…

{{BREAKPOINT}}

– То, что я поздоровалась с тобой, ничего не значит. Если тебе негде жить или нужны деньги, то ты пришел не по адресу.

– Да не нужны мне деньги. Я пришел поговорить о том, что случилось с тем водителем…

– Он был твоим любовником?

– Моим любовником? – бывший трансвестит скривился, словно никогда в своей жизни не носил женское платье.

– Что тогда? – поторопила его Наоми.

– Ты спрашивала того водителя, почему он светится… пульсирует…

– Во мне было столько кислоты, что засветиться мог весь мир, – Наоми шагнула вперед, к лестнице, надеясь, что разговор закончен.

– Думаешь, во мне кислоты было меньше? – улыбнулся трансвестит.

– Рада за тебя.

– Да, но… – он схватил Наоми за руку, когда она проходила мимо него. – Беда в том, что я тоже видел, как светится тот водитель.

– Такого не бывает, – Наоми попыталась высвободить руку. «Нет, все-таки ему нужны деньги», – решила она. – Отпусти меня, иначе я закричу.

– Кричи, – сказал трансвестит, не веря, что она это сделает.

– Ладно, – Наоми набрала в легкие воздух.

– Ладно! Ладно! – засуетился трансвестит. – Ответь мне на один вопрос, и обещаю, что уйду.

– Всего один.

– Да, – трансвестит огляделся, боясь, что их могут подслушать. – Скажи, кроме того водителя на вилле еще кто-нибудь светился?

– Нет, – Наоми снова попробовала высвободить руку. – Мы договорились…

– Но мне показалось, что был еще один… Не человек. Образ. Он наблюдал за нами. Как ангел. Понимаешь?

Маора Мэнди почувствовал, как вздрогнула Наоми, и растерянно отпустил ее руку.

– Ты тоже видела его, да? – недоверчиво спросил он. – Я просто надеялся, что это был трип, видение, как у тех индейцев в пустыне, которые жрут пейот… Все это неправильно, да? – неожиданно спросил трансвестит.

Наоми кивнула. «Чудо», – снова вспомнила она слово, кружившее возле нее весь день.

– Чудо, – сказала она бывшему другу.

– Чудо? – растерянно переспросил он, долго смотрел Наоми в глаза, затем замотал головой. – Нет. Такого не может быть. Какие чудеса?! Люди в космос летают. Скоро поселятся на луне, а потом колонизируют Марс… А ты говоришь о чудесах? Какие могут быть чудеса в наше время?

– Я не знаю.

– Но…

– Врачи сказали, что водитель выжил только чудом. Потом я видела, как он, едва перенеся тяжелейшую операцию, поднялся на ноги и хотел уйти… И еще… Когда мы ехали в больницу… Он сказал мне… Сказал… – Наоми заставила себя замолчать и натянуто рассмеялась.

Маора Мэнди испуганно попятился.

– Я разыграла тебя, недочеловек! – выкрикнула Наоми. – Не было второго образа. Не было никакой пульсации. Не было ничего! А то, что я говорила… Просто под кайфом назвать кровь светом показалось куда разумнее, чем заявить человеку, что его кровь забрызгала всю комнату.

– Но я слышал, что он говорил тебе…

– Под кислотой стены начинают дышать, – Наоми смеялась, пряча за смехом истерику. – Ты веришь, что стены умеют дышать?

– Нет.

– Так, какого черта тогда ты веришь в другие видения?

– Ну, я… думал… Думал, что ты тоже их видишь.

– Я вижу, что тебе пора уходить, – сказала Наоми, заставив себя успокоиться.

Она смерила трансвестита презрительным взглядом, затем принудила себя повернуться к нему спиной. Теперь подняться по лестнице, достать ключ и открыть дверь. Наоми почувствовала, что хочет в туалет так сильно, что мочевой пузырь, казалось, вот-вот лопнет. Она захлопнула дверь и побежала в ванную, на ходу задирая подол платья, но как только села на унитаз, поняла, что не может это сделать. Ничего не может. Наоми просидела так минут пять, затем поднялась, подошла к раковине и плеснула холодной водой себе в лицо. Снова захотелось в туалет. Крышка унитаза скрипнула как-то неестественно громко.

– Что, черт возьми, вообще происходит? – спросила Наоми пустоту, вспомнила все те «чудеса», которые случились сегодня, и не сразу поняла, что наконец-то смогла помочиться.

Она поднялась на ноги. «Нет, такого не бывает», – сказала себе Наоми, увидела задернутую шторку душа, вспомнила, что хотела помыться, как только придет домой, стянула пропитанное кровью платье. Реальность снова стала какой-то относительной, онемевшей. Нужно было включить свет, но сейчас Наоми не понимала этого – хватало желтого света фонаря, который пробивался в окно. Да и темнота не была абсолютной.

{{BREAKPOINT}}

«Кажется, на небе была яркая луна», – подумала Наоми, вставая под душ и заставляя себя поверить, что серебристый лунный свет действительно может осветить весь мир. Она включила воду. Горячей не было, только холодная, но Наоми поняла это, лишь когда застучали зубы. Завернувшись в полотенце, она вышла из ванной. Фен, чтобы высушить волосы, лежал в ящике прикроватной тумбы. Где-то там, на стене рядом с кроватью, была и розетка. Гул электромотора разогнал тишину. Шум понравился Наоми. Она высушила волосы, но выключить фен так и не решилась. Нет, только не оставаться один на один со своими мыслями. Наоми положила фен на тумбу и легла на кровать. Она не заснула, но и не заметила, как перегорел сначала мотор, а затем и спирали накаливания. Фен затих. Весь мир затих, затаился. Затаилась и Наоми – лежала на кровати, поджав колени к груди, и боялась дышать. Она не думала, что кто-то придет и причинит ей вред, она боялась, что стоит ей пошевелиться и вокруг снова начнут происходить «чудеса». Эти дивные, резонирующие «чудеса», которых не должно быть, но они есть.

Наоми вспомнила визитку детектива Паста. «Может быть, позвонить ему и рассказать обо всем?» – подумала она и тут же увидела, как ее везут в сумасшедший дом. Можно было позвонить Кларенсу Кеттелу, сказать, что у нее галлюцинации, мания преследования и попросить привезти какое-нибудь снотворное для слонов, чтобы отрубиться и проспать неделю. Потом, может быть, «чудеса» станут не такими страшными.

Наоми открыла один глаз, увидела серебряный лунный свет и тут же крепко зажмурилась. До телефона ей не добраться. По крайней мере, не ночью. Нужно дождаться утра. Да и нет гарантии, что у Кеттела есть снотворное для слонов. Наоми задержала дыхание и прислушалась. Кто-то стучал в дверь. Она сначала подумала, что это вернулся Мэнди, но затем почувствовала запах свежезажаренной человеческой плоти и поняла, что это один из пострадавших туристов. «Вот вам и очередное чудо», – сказала себе Наоми, слыша, как открывается дверь.

На пороге стоял обгорелый человек, а за его спиной сиял в солнечном свете каньон Лорел. Наоми шумно выдохнула, поняв, что это всего лишь сон, в котором восставший мертвец пытается добраться до нее, сжать ее шею своими обгоревшими до костей руками. Наоми зажмурилась.

– Все это в моей голове, – зашептала она. – Все это сон. Мой сон. Просто сон.

Холод обжог низ живота, когда мертвец прикоснулся к ней.

– Тебя не существует! – крикнула Наоми и проснулась.

За окном было утро. Наоми покосилась на дверь, где недавно стоял живой мертвец. Стоял во сне. Но сон растаял, растворился в забытье. Детали стерлись. Осталось лишь чувство недоброго, которое прицепившись к пяткам, пробралось в реальность из мира грез.

Стараясь не думать о плохом, Наоми поднялась с кровати и попыталась привести себя в порядок. Волосы спутались, в левом глазу лопнул сосуд, окрасив белок в розовый цвет. Наоми не признавалась себе, но подсознательно уже знала, что сделает, как только уложит волосы и скрасит косметикой следы беспокойной ночи – вызовет такси и прямиком отправится в больницу к своему ангелу или водителю, или кем он там был? Наоми вспомнила своего бывшего соседа трансвестита, вспомнила его размалеванное лицо… Теперь тот далекий инцидент казался смазанным и незначительным, если только… Наоми замерла, перестав чистить зубы.

Своего ангела она впервые встретила в тот день, когда Маора Мэнди изнасиловал ее. Вернее, не изнасиловал, а воспользовался ее беспомощностью, хотя это злило Наоми еще больше.

Сплюнув зубную пасту, она отыскала серебристый кастет, подаренный ей в тот день Кларенсом Кеттелом. Тот самый кастет, которым ее агент разбил мерзкому трансвеститу лицо. На его холодной гладкой поверхности оставались капельки крови Маоры Мэнди – Наоми специально не стала отмывать их. Это была подпись под ее контрактом. Это было свидетельство начала новой жизни, которая бывает крайне странной и гротескной – самое неприятное воспоминание и самое хорошее событие иногда идут бок о бок. Изнасилование и новый контракт. Друг, который перестал быть другом и агент, подаривший билет в лучшую жизнь. «И еще в тот день я впервые увидела ангела», – хмуро напомнила себе Наоми. Странно, но жизнь, словно сделав петлю, вернулась в прошлое.

Наоми убрала кастет в сумочку. Она знала, что никогда не воспользуется им, но с ним было спокойней. Он олицетворял защиту – не нес смерть, как это делает огнестрельное оружие, но и не щадил зубы, если человек заслуживал наказания. Наоми вспомнила лицо бывшего друга-трансвестита, на котором следы этого наказания отпечатались на всю жизнь. «Теперь ему точно не носить своих любимых платьев», – подумала Наоми и тут же помрачнела, вспомнив, что ее любимое платье безвозвратно испорчено. Пятна крови Карла Колчака засохли, и ни один пятновыводитель не сможет избавиться от них.

– Мой ангел забрызгал меня своей кровью, – истерично напела Наоми, вспомнив, что Кларенс Кеттел вчера велел написать песню. Дал пару марок кислоты и сказал, что без новой песни «Русалки» пойдут ко дну.

«А, может быть, все дело в ЛСД? – подумала Наоми. – Не зря же говорят, что оно способно помочь приоткрыть дверь и заглянуть в другой мир. Вглубь себя, в суть мироздания. И вчера я видела резонансы умирающего водителя после того, как приняла кислоту. И Маора Мэнди сказал, что тоже видел их под кислотой. Водитель был Азраилом. Для меня, для Мэнди. А потом он стал Карлом Колчаком. Там, в больнице». Наоми попыталась вспомнить племена индейцев, которые принимали пейот и говорили с духами. Кажется, ей рассказал об этом кто-то из «Русалок». Или же она встречалась где-то с тем, кто сам принимал участие в ритуальных обрядах индейцев?

{{BREAKPOINT}}

Наоми оделась, позавтракала в ближайшем кафе и, вызвав такси, отправилась в больницу. По дороге она думала о чудесных свойствах псилоцибина и новой песне. Идея о девушке, сбежавшей из города, но не способной сбежать от родной улицы, была взята из жизни, а не высосана из пальца, так почему бы не взять из жизни песню об ангеле? Из этой безумной жизни.

– Вы верите в ангелов? – спросила Наоми таксиста.

– В бога верю, а в ангелов нет, – сказал он.

– А вот у меня, кажется, все наоборот, – улыбнулась Наоми.

День был жарким и солнечным, разгоняя ночные страхи, мысли, идеи. Наоми расплатилась с таксистом, вышла из машины и долго стояла на стоянке возле белого здания больницы, где находился Карл Колчак. Если бы Наоми знала, что страхи не вернутся, то развернулась бы и ушла, а так…

Она поднялась на лифте и вышла на втором этаже. По коридору ходили врачи и санитары. Никто не обращал на нее внимания. Наоми подошла к палате Карла Колчака. Койка, на которой в прошлую ночь умер пациент, была пуста. Возле Карла Колчака стояла капельница. Наручники были прикрыты полотенцем. Водитель не то спал и видел кошмар, не то находился в неспокойном сдобренном транквилизаторами забытье. Помня, как он вчера пытался сбежать, Наоми склонялась ко второму.

Она огляделась, убедилась, что за ней никто не наблюдает, и вошла в палату – никакой магии. Солнце определенно разгоняло ночные страхи и кошмары. Наоми заставила себя подойти еще ближе. Лицо водителя отливало нездоровой синевой, особенно его сухие, потрескавшиеся губы. Но ничего необычного Наоми не увидела. «Нужно просто завязывать с наркотиками», – сказала себе она и уже хотела уйти, когда заметила, что водитель открыл глаза и смотрит на нее. Взгляд у него был мутным, туманным. Но он узнал ее. Наоми могла поклясться, что узнал.

– Помоги мне, – тихо сказал он и попытался подняться с кровати.

Сил хватило лишь на то, чтобы напряглись мышцы шеи. Карл Колчак закрыл глаза. Наоми показалось, что он даже перестал дышать, но затем неожиданно звякнули наручники. Колчак напряг руку, пытаясь высвободиться из стального браслета. Скрывавшее наручники полотенце упало на пол. Наоми увидела, что кожа на левом запястье Карла колчака была содрана, и простыня пропиталась кровью.

– Освободи меня! – потребовал Колчак, глядя Наоми в глаза и снова попытался вырвать из стального браслета руку.

Наоми попятилась к выходу, потому что в какой-то момент ей показалось, что водитель действительно сможет освободиться. Но силы покинули его так же внезапно, как и появились. Он шумно выдохнул и закрыл глаза.

– Почему вы держите меня здесь? – услышала Наоми его вопрос, вспомнила детективов.

– Полиция считает, что ты виновен в аварии, – сказала она.

– Но мне нужно уйти.

– Почему?

– Потому что…

Карл Колчак замолчал. Глаза его по-прежнему были закрыты. Какое-то время Наоми смотрела на него, затем тихо позвала по имени.

– Азраил?

Он вздрогнул, но глаз не открыл.

– Детективы сказали, что твое имя Карл Колчак, ты сказал, что тебя зовут Азраил. Почему?

– Просто освободи меня.

– Вчера ты думал, что умираешь и говорил странные вещи…

– Просто дай мне уйти!

Не открывая глаз, Карл Колчак снова попытался освободить руку, но сделал это как-то безнадежно, понимая тщетность усилий. Наоми попятилась к выходу. Что-то здесь было не так, и она понимала, что не успокоится, пока не выяснит. Либо Карл Колчак действительно виновен в аварии и просто хочет сбежать, либо… О последнем Наоми старалась не думать.

Она вышла в коридор, спустилась на лифте на первый этаж и позвонила из регистратуры Кларенсу Кеттелу.

– Мне нужно еще несколько марок, – сказала Наоми, понизив голос, чтобы никто не смог ее услышать. К сожалению, вместе с другими не расслышал ее и Кеттел. – То, что дал мне вчера, – сказала чуть громче Наоми. – Я хочу, чтобы ты привез мне еще.

– Работаешь над песней? – оживился Кеттел, наконец-то сообразив, о чем идет речь.

– Кажется, есть пара идей, – соврала Наоми.

– Удивлен, что ты собралась так быстро после вчерашнего.

– Я и сама удивлена, но… – Наоми назвала ему адрес больницы. – Сможешь подъехать сюда?

– А почему больница? С тобой все в порядке?

– Я здесь с тем парнем… с водителем…

– Он еще жив?

– Врачи говорят, что это чудо.

– В газетах пишут, что это он виноват в аварии.

– Я не читала газет, но детективы, которые приходили к нему вчера, думают так же.

– Так ты провела всю ночь в больнице?

{{BREAKPOINT}}

– Нет.

– А почему сейчас там?

– Лучше не спрашивай. Просто привези мне то, о чем я прошу.

Наоми повесила трубку и вышла на улицу.

– Пришли навестить друга? – спросил молодой санитар, который в минувший вечер принял ее за проститутку.

– Колчак мне не друг, – сказала Наоми.

Санитар кивнул, выбил из пачки две сигареты и предложил одну Наоми. Она отказалась. Санитар закурил.

– Говорят, вашего друга обвиняют в смерти двенадцати человек, – сказал он.

– Он мне не друг.

– Боюсь, если полиция докажет его вину, то… – санитар неудачно изобразил смерть на электрическом стуле.

Наоми поджала губы и демонстративно повернулась к санитару спиной. Полуденное солнце слепило глаза.

– Глупая шутка, – признал санитар. – Могу я что-то сделать, чтобы вы не злились?

– Просто оставь меня в покое, – попросила его Наоми, выглядывая в проезжавших мимо машинах черный «Плимут» своего агента.

– Врачи говорят, что Карл Колчак жив только благодаря чуду, – снова заговорил санитар.

Наоми не ответила.

– Может, и электрический стул его не возьмет? – съехидничал санитар, разозлившись, что на него не обращают внимания.

Наоми притворилась, что не слышит его. Если бы он сейчас заорал ей прямо в ухо, она бы не обернулась. Только так можно избавиться от этих людей. Стоит сказать хоть слово, попросить заткнуться или уйти, и они уже не оставят тебя в покое. Жаль, что понимаешь это всегда с опозданием.

– Может быть, скажите мне, как называется ваша группа? – попросил санитар. – Обещаю, что приду в клуб и приведу с собой друзей, – он выждал несколько минут, понял, что ответа не будет и снова начал намекать на занятия проституцией.

Наоми уже не слушала его – слова слились в один протяжный гул. Кеттел задерживался, и это злило Наоми куда сильнее, чем назойливое жужжание безобидного санитара. Если бы еще не это полуденное солнце… Когда на стоянку вывернул черный «Плимут» Кеттела, Наоми чувствовала себя выброшенной на асфальт конфетой, которая растекается, теряя форму.

– Выглядишь замечательно, – сказал Кларенс Кеттел.

– Я трижды успела вспотеть, пока ждала тебя, – упрекнула его Наоми.

– Не дуйся, – агент улыбнулся с видом снисходительного родителя. – Скажи лучше, о чем новая песня?

– Песня? Ах, да… Она в разработке, – Наоми почувствовала вину за свою ложь, но придумывать что-то другое было уже поздно. – Могу лишь сказать, что она об ангеле. Ты ведь хотел, чтобы она была об ангеле, верно?

– Верно, – агент устало улыбнулся.

Наоми взяла у него две марки кислоты и чмокнула в щеку. Кларенс Кеттел уехал, лихо взяв с места. От встречи с ним остались черные следы колес на асфальте, да липкое чувство вины, словно предал лучшего друга. «Это не предательство», – сказала себе Наоми.

Она приняла ЛСД в лифте, поднялась на нужный этаж, постояла немного в пульсирующем коридоре, стены которого нервно и беспокойно дышали, отражая внутреннее беспокойство Наоми. Все это было обычно, естественно, но вот Карл Колчак… Наоми заглянула в палату, где лежал водитель автобуса, и выругалась, увидев, как резонирует его тело. Какая-то необъяснимая злость поднялась от живота, протиснулась через горло и затопила мозг.

– Какого черта? – Наоми требовательно уставилась на Карла Колчака, на человека, который должен был умереть уже как минимум дважды, но все еще был жив. – Кто ты? Что ты?

Колчак молчал. Глаза его были открыты. Наоми подошла ближе. Боялась ли она этого человека? Да. Могла ли она просто сбежать и забыть обо всем? Нет.

– Вчера ты говорил, что если я не помогу тебе, то это будет конец, – Наоми уже стояла так близко к водителю, что если бы он захотел, то смог схватить ее свободной рукой. – Конец мира. Что это значит?

Карл Колчак молчал.

– Отвечай! – взвизгнула Наоми и тут же похолодела, заметив еще один резонирующий силуэт в палате. Еще один ангел. Он стоял возле открытого окна и наблюдал за водителем.

«Или же он наблюдает за мной?» – подумала Наоми, чувствуя, как начинают трястись ноги. Все тело била мелкая дрожь. Наоми чувствовала эту дрожь внутри себя. Чувствовала, как дрожит вся палата, весь мир…