Глава 1

Метки привалили россыпью. Громов смотрел на экран и считал: восемь, одиннадцать, четырнадцать. Рой разворачивался веером, обтекая позицию с двух сторон. Кто-то на той стороне наконец научился планировать налёт.

— С первой по шестую — наши. Остальное соседям.

— Принял.

— Работаем.

Пульт под ладонями был тёплый и привычный. Метка — захват — сопровождение — пуск. Метка гаснет, следующая. Установка коротко рявкала, доворачивала, снова рявкала. Оператор справа ровным голосом бубнил дальности.

Четыре, пять, шесть.

— Отработали. — Громов позволил себе выдохнуть.

Седьмая метка вынырнула из-под самой кромки обзора, из мёртвой зоны за лесополосой — низко, нагло, прямо на них. Громов заметил её всего на долю секунды позже, чем нужно, и единственное, что успел сделать – поднять голову навстречу FPV и ухмыльнуться.

***

Сверху нарастал противный, ввинчивающийся в уши, зубы и позвоночник, вой. Громов открыл глаза. Небо было белёсое, выгоревшее, июльское, и на нём висели три чёрных крестика.

Пахло пылью, бензином и нагретым железом. Под ногами качались доски. Ладони лежали на чём-то ребристом и тёплом, и лежали удобно.

Крестики росли. У них были изломанные чаячьи крылья и неубирающиеся шасси в обтекателях.

«Юнкерс. Восемьдесят седьмой. Звено, заходят на колонну», — отметила та часть головы, которая отвечала за опознавание и не умела паниковать.

Какую ещё колонну? Внизу, через рожь, по пыльной дороге тянулись грузовики, повозки, пехота в выгоревших гимнастёрках. Люди прыгали в кюветы. Лошадь вставала на дыбы. Кто-то бежал по полю, придерживая пилотку на голове, и от этой пилотки Громова пробрало сильнее, чем от крестов на крыльях.

Прямо перед лицом торчали четыре кожуха, собранных в одну рамку, — четыре «максима», а над ними кольцевой прицел, проволочная паутинка в круге. Громов знал эту штуку. Видел на плакате в училище и один раз вживую, в музее, за ограждением с табличкой «Руками не трогать». Теперь он держал её обеими руками.

Справа заорали, срывая голос:

— Ванька! Ванька, чего встал?! Бей!

Головной «юнкерс» перевалился через крыло и пошёл вниз.

Думать было некогда, и Громов не стал. Тело сделало всё само: довернуло установку, присело, упёрлось ногами в доски кузова. Пальцы нашли спуск, глаза поймали цель в кольцо — и тут проснулась голова: не этот.

Ведущий пикировал на голову колонны, далеко, под острым углом, — пустая трата патронов. Громов повёл прицел выше, на второго. Тот висел над точкой входа и ждал своей очереди ровно там, где только что был ведущий. По одному, с интервалом, в одну точку и по одной траектории — по учебнику.

Он видел это сотни раз — на схемах, на разборах, в старой кинохронике, которую им крутили на занятиях по истории ПВО. Пикировщик на входе быстрый и юркий. А на выходе, когда тянет ручку на себя, — тяжёлый, медленный и подставляет брюхо. И выходит всегда туда же, куда выходил предыдущий.

На голове колонны встал разрыв: земля, дым, что-то кувыркнулось в воздухе. Ведущий выровнялся низко над рожью и с рёвом ушёл вбок, а второй уже переваливался через крыло.

— Ванька!!! Да бей же!

— Не ори. — Голос оказался чужим, молодым и сиплым.

Вой нарастал. Самолёт падал на дорогу, на них, огромный, с растопыренными шасси. Громов не стрелял. Он вёл кольцо впереди самолёта — туда, где тот окажется через три секунды, где у ведущего был выход. Под брюхом «юнкерса» отделилась чёрная капля, и Громов нажал на спуск.

Установка затряслась и загрохотала так, что заныли зубы. Четыре трассы сошлись в одну огненную струю, и «юнкерс», выходя из пике, сам влетел в неё.

Справа от дороги грохнула бомба. Полуторку качнуло, на голову посыпалась земля. Громов не отпускал. «Короче, дурак, перегреешь». Пауза, короткая, пауза, ещё короткая. Над кожухами пошёл пар.

От мотора самолёта полетели куски. Из-под капота плеснуло чёрным, потом рыжим. «Юнкерс» так и не задрал нос: лёг на крыло и полого, почти аккуратно, пошёл к лесу. За деревьями поднялся огненный гриб.

— Минус один.

Слова сложились сами, машинально. Тысячу раз он говорил их для оператора, для доклада, для порядка. Справа кто-то тонко и неразборчиво завопил.

Третий «юнкерс» был уже в пике. Громов развернул установку — тело развернуло — и встретил его в лоб. Далеко, рано, но сейчас было не до точности: длинная, во все четыре ствола, прямо в остекление кабины. В лицо.

Пилот третьего жить хотел. Самолёт дёрнулся, бомбы ушли раньше времени — в рожь, метров за двести от дороги, подняв к небу чёрные кусты земли, — и «юнкерс» потянул вверх, вбок, прочь. Посреди очереди левый ствол замолчал, и правая рука раньше, чем Громов успел сообразить, бросила спуск, дважды рванула рукоятку перезаряжания и вернулась на место. Перекос патрона устранён. Руки сделали это буднично, не спросив головы, и Громов посмотрел на них с уважением.

Две чёрные точки уходили на запад, низко над лесом, а над лесом стоял столб дыма. Вой кончился, и стало слышно, как трещит горящая впереди машина, как ржёт лошадь, как кто-то зовёт санитара. Громов разжал пальцы.

***

У коробов с лентами стоял на коленях пацан лет семнадцати — тощий, ушастый, в каске, съехавшей на нос. Каску он не поправлял. Рот у него был открыт ровно настолько, насколько позволяла анатомия.

«Лёнька. Малой. Заряжающий», — подсказала память и следом выдала остальное: мальчишеское лицо над котелком, гогот у костра, чей-то голос: «Малой, тебе сколько лет-то? — Восемнадцать! — Ага, а мне сорок». Этот пацан всегда садился в кузове рядом с Ванькой Ветровым, потому что больше с Ванькой Ветровым особо никто не разговаривал.

Громов осторожно прислушался к себе, и имя отозвалось. Иван Ветров, младший сержант, наводчик. Деревня под Рязанью — покосившийся забор, мать у колодца, речка в ивняке. Двадцать два года. Тихий, неприметный. На стрельбах середнячок, на политзанятиях молчун, на танцах у стенки. Больше почти ничего, одни обрывки.

Левая рука сама полезла в карман за телефоном — глянуть время, кинуть своим, что живой, снять дым над лесом. В кармане нашлись кисет и огрызок карандаша. Ладонь, которую Громов вынул и рассмотрел, была молодая, широкая, с жёлтыми мозолями. Крестьянская. Пальцы чуть подрагивали.

«Так. Спокойно. Если это бред, то очень подробный. Если не бред…»

Дорога, рожь, горящая полуторка впереди и двое бойцов, волокущих от неё третьего. Пилотки. Четыре «максима» под рукой. Если не бред, то июль сорок первого, Смоленщина — это тоже всплыло откуда-то вместе со словом «Днепр» и запахом ржи. Колонна идёт к фронту, а фронт идёт ей навстречу, и быстрее.

Бывало хуже. Не бывало, если честно, но это было неважно. Майор Громов умел одно — смотреть в небо и снимать с него всё, что залетело туда без спроса. Небо здесь было то же самое, только залетало в него теперь другое. «Ладно. Разберёмся потом. Сначала колонна».

Он выпрямился. Где-то внутри, тихо и без лишнего шума, майор Андрей Громов закончил службу, и остался младший сержант Ветров.

— Ванька… — У Малого перехватило дыхание. — Ты чего это?

— Чего — чего?

— Ты ж его… Ты как его, а?! — Малой вскочил, и каска наконец свалилась ему на ухо. — Он прям — бах! — и прям туда! Я ору, а ты ждёшь! А он прям сам!

— Сам. Он туда сам лез, я только встретил.

— А это чего было? Минус… чего?

— Минус один.

— Это как?

— Было три, стало два. Минус один.

Малой беззвучно пошевелил губами. Глаза у него сделались круглые и счастливые.

— Минус один… Минус оди-ин…

Из кабины, хлопнув дверцей, вылез водитель — грузный седоватый мужик лет сорока пяти в гимнастёрке с тёмными пятнами пота на спине. Палыч. Это имя пришло сразу, а вместе с ним - запах махорки, сала и машинного масла. Палыч задрал голову к дыму над лесом, потом перевёл взгляд на Ветрова и долго смотрел. Снял пилотку, вытер лысину.

— Ванька, ты на стрельбах по конусу хоть раз попал?

Ветров честно поискал в чужой памяти. Полигон, самолёт тянет по небу полосатую колбасу на тросе, и ни одна Ванькина трасса к ней даже близко не подходит. Сержант матерится, кто-то ржёт.

— Нет.

— Вот и я так помню. — Палыч подумал и надел пилотку обратно. — Ну и хрен с ним, с конусом. Конус не бомбит.

И полез в кабину.

У борта, вжавшись спиной в доски, сидел четвёртый — сухой, скуластый, с узкими тёмными глазами. Винтовку он держал на коленях привычно и бережно. Ерофей Тайгин, второй номер, сибиряк и охотник, за всю дорогу слова лишнего не проронил. Он и сейчас промолчал, только посмотрел внимательно и спокойно, а потом отвернулся к западу, куда ушли самолёты. Ветров почувствовал этот взгляд затылком: с остальными будет просто, а с этим нет.

***

Полуторку, которая приняла первую бомбу, спихнули в кювет догорать, чтобы не загораживала дорогу. Раненых положили на повозку, одного накрыли шинелью с головой. Ветров отметил это и запретил себе думать дальше - потом, не сейчас.

Колонна дёрнулась и поползла. Полуторка Палыча чихнула, затряслась, проехала метров двадцать и заглохла.

— Клава…

Машина молчала.

— Клавдия! Ты мне это брось. Ты мне при людях не начинай.

Стартер, кряк — и тишина.

— Ах ты ж зараза ты такая… — Палыч почти ласково погладил руль. — Я ж тебе вчера карбюратор продул. Я тебе масла у старшины из-под носа слил. Я ж на тебя, стерву, всю душу… — Ладонь хлопнула по рулю. — Позоришь меня, Клава! Перед всей колонной позоришь! Вон, пехота идёт и ржёт!

Пехота действительно шла мимо и ржала. Ветров перегнулся через борт к окошку кабины.

— Палыч.

— Ну?

— Отпусти ситуацию.

Палыч медленно повернул голову.

— Чего отпустить?

— Ситуацию.

Во взгляде Палыча было всё сразу: недоверие, подозрение, что над ним смеются, и тяжёлое крестьянское усилие понять, что именно ему сказали. Ветров встретил этот взгляд невозмутимо. Палыч помолчал, вздохнул, убрал руки с руля и положил на колени. Посидел так секунд десять, глядя перед собой. Потом вылез, обошёл машину, открыл капот, сунул туда руку, что-то подёргал, захлопнул, пнул колесо, вернулся в кабину и крутанул стартер. Клава завелась с пол-оборота.

— Во! Отпустил! — Малой аж подпрыгнул.

Палыч молча воткнул передачу, но губы у него шевелились: «Ситуацию… Отпусти, значит…»

«Работает, — с лёгким удивлением отметил Ветров. — Надо запомнить».

***

Через полчаса вдоль колонны, против движения, прошёл лейтенант — молоденький, в новой портупее, с лицом, серым от пыли и усталости. У их полуторки он пошёл рядом, держась рукой за борт.

— Кто бил по второму?

— Мы, товарищ лейтенант! — Малой успел раньше всех. — Младший сержант Ветров! Он его как… он его прям…

— Ветров? — Лейтенант уставился на Ветрова. Видно, тоже помнил стрельбы по конусу.

— Я.

— Хвостовая установка говорит, что они. — Голос у лейтенанта был усталый. — Пехота говорит, что залпом из винтовок. Пулемётчики из второй роты тоже говорят. Вся колонна его сбила.

— Хвостовая била по ведущему, и мимо. Пехота — по третьему, когда он уже уходил. А второй вышел из пике прямо на нас, с машины было видно, кто куда стрелял.

— Может, и видно. — Лейтенант пожал плечами. — Только он за лес ушёл и сгорел. Там овраг, торфяник, полыхает так, что не подойти. Колонна стоять не будет, у нас приказ к утру быть на месте. Ни обломков, ни номера, ни пилота. — Он отпустил борт. — Не засчитают, Ветров. Нечем подтвердить.

Лейтенант пошёл дальше вдоль колонны, не оглядываясь. Малой задохнулся от возмущения.

— Да как так-то?! Да все ж видели! Ванька! Ну скажи ему!

Ветров промолчал. Дым над лесом расплылся, посерел и почти слился с небом. Ветрову стало смешно. Первый сбитый в новой жизни, и тот ушёл в никуда, в торфяной овраг, без единого свидетеля, которому поверят. В другом времени он уже собрал бы из этого пост: фото дыма над лесом, подпись «когда сбил, а не засчитали», тысяч сорок просмотров, сослуживцы в комментах, ржущие смайлы. Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся краем рта. Ладно. Значит, следующего надо ронять так, чтобы падал прямо на дорогу. С доставкой.

— Вернутся.

Это было первое слово, которое Ветров услышал от Тайгина. Голос негромкий, глуховатый.

— Что?

— Вернутся. — Тайгин не отрывал глаз от запада. — Ты у них одного взял, теперь знают, где мы. Зверь, когда его подранят, злой приходит.

Небо на западе было пустым и белым — пока. Ветров положил ладони на рукоятки, тёплые и удобные.

— Пусть приходят. Встретим.