Глава 10

Курбатов выслушал про ночь молча и целиком. Потом снял фуражку, вытер лоб и посмотрел на реку.

— Ночью, значит. С фонарями.

— Так пленный говорит. Глебов слышал.

— Глебов слышал. — Курбатов надел фуражку обратно. — Прожекторов у нас нет. В Смоленске были, при городе. Где они сейчас и чей теперь Смоленск, я не знаю. Ночью «максим» стреляет в небо, Ветров. Просто в небо. Понимаешь?

— Понимаю.

— И что будешь делать?

— Пока не знаю. К вечеру придумаю.

Курбатов хмыкнул и ушёл к Лизюкову. Ветров остался на косе.

В его времени ночь была рабочим временем. Радару всё равно, светло или темно: цель на экране — метка, у метки дальность, высота, скорость. Здесь ночь значила слепоту. Четыре ствола, кольцевой прицел и глаза, которые в темноте видят метров на сто, и то если повезёт с луной.

К вечеру он придумал немного. Бить коротко: длинная очередь ночью видна трассами на всю реку, и немец положит бомбы ровно туда, откуда она пошла. Отстрелялся — меняй позицию. Палычу это не понравилось заранее.

— По песку? В темноте? Ваня, она ж у меня не кошка.

— Днём проведи её. Каждый метр. Три места: здесь, у ивняка и под обрывом. Запомни дорогу, чтобы с закрытыми глазами.

— С закрытыми глазами я только к тёще ездил.

Но пошёл. До заката Ветров слышал, как Клава ползает по косе туда и обратно, как Палыч останавливает её, вылезает, ощупывает песок ногой и что-то ей объясняет.

Через час Ветров пришёл посмотреть. Палыч стоял по щиколотку в мокром песке у ивняка и втыкал в землю ивовый прут. На пруте болталась белая тряпка. Таких прутов вдоль колеи торчало уже штук восемь, от первой позиции до третьей.

— Это чего?

— Вешки. — Палыч затянул узел. — Я, Ваня, в тридцать девятом зимой по озеру лёд возил. Там без вешек никак: шаг в сторону — и привет, рыбы спасибо скажут.

— Сверху увидят.

— Не увидят. — Палыч ткнул пальцем в тряпку. — Это портянка. Я её с той стороны повязал, к реке. С неба прут и прут, а мне из кабины белое видно.

Ветров обошёл вешку, посмотрел с одной стороны, потом с другой. С берега тряпку закрывал куст. Из кабины, с колеи, она белела ясно.

— Палыч, ты где этому учился?

— На тёщиной переправе. — Палыч пошёл к следующему пруту. — Там я тоже вешки ставил. Она их потом на растопку пустила.

Малой взялся проверять. Сел в кабину рядом с Палычем, зажмурился и стал командовать, куда рулить. Палыч рулил наоборот, Малой обижался, Клава ползла по песку зигзагом. Потом поменялись: Палыч зажмурился, а Малой засекал по своим часам, сколько Клава идёт от ивняка до обрыва.

— Минута сорок, Вань!

— Много.

К закату вышло сорок секунд. Палыч вылез из кабины мокрый и довольный и погладил капот.

— Слыхала? Сорок секунд. Это мы с тобой, Клавдия, теперь рекордсмены.

Остального Ветров придумать не мог. Немцы повесят над рекой свет и будут бить сверху, из темноты. Их не видно, они видят всё. Расклад простой, и в нём для «максима» места не было.

***

Солнце садилось за западный лес. Тайгин сидел на коробах и смотрел, как над рекой летит стайка уток, низко, к закату. Смотрел внимательно, не отрываясь. Потом поднял руку и повёл пальцем вслед стайке, чуть впереди.

— Ерофей. Ты ночью стрелял когда-нибудь?

— По зверю ночью не стреляют. Зверя ночью не видать. — Тайгин опустил руку. — Утку на вечерке бьют. Темно уже, а заря ещё не погасла. На воде её не разглядишь, а на светлом небе она чёрная. Садишься так, чтоб она меж тобой и зарёй шла. И бьёшь на просвет.

Ветров посмотрел на него. Потом на реку, на мост, на броды выше и ниже, где сапёры заканчивали новые белые полосы.

Люстры повиснут над переправой. Под ними будет светло: белый свет в дыму, в тумане над водой. Над ними темнота, и там бомбардировщиков не достать. Только сверху, из темноты, ложный мост от настоящего не отличишь. Белые доски у бродов видно издалека. Бурый мост посередине видно плохо. Бить по белому — значит, снова промахнуться, как утром промахнулись высотные. Кто захочет попасть наверняка, тот спустится под свет и посмотрит.

А под светом, если смотреть сбоку, самолёт будет чёрным.

«Утка на заре. Бьём на просвет».

— Ерофей, ты гений.

— Чего?

— Говорю, хорошо тебя отец учил.

Тайгин кивнул, принимая это как должное.

Курбатов пришёл в сумерках, выслушал и долго смотрел на реку.

— По люстрам, значит, не бить.

— Ни в коем случае. Пехота будет по ним палить, сапёры тоже. Пусть палят, всё равно не попадут. Наши не трогают. Люстра нам светит. Бить только по тому, кто окажется под светом. Короткими. И сразу менять позицию.

— Лыкову, Бойко, Шестакову?

— Всем то же самое.

Курбатов кивнул и ушёл по песку в темноту, к обрыву. Через полчаса Ветров услышал, как на обрыве Лыков громко переспрашивает: «По люстрам не бить? А по чему бить?» — и как Курбатов развернуто отвечает ему вполголоса.

***

Ночь опустилась тёплая и душная. Над рекой поднялся туман, звёзды пропали. На мосту изредка поскрипывали колёса, шли машины без фар, сапёры у бродов закончили и разошлись по щелям. С северного берега доносилась далёкая редкая стрельба.

Малой спать не мог. Ворочался на коробах, вздыхал, подносил часы к уху и тут же опускал, потому что в темноте всё равно ничего не видно.

— Палыч, а, Палыч. А почему Клава?

Палыч сидел на подножке и курил в кулак, пряча огонёк.

— Почему, почему. В честь.

— В чью?

— Была у нас в МТС учётчица. Клавдия Петровна. — Палыч затянулся. — Я машину когда получил, в первый же день с ней намучился. Три часа заводил. Ругался по-всякому, и так, и эдак, и по матушке. Ни в какую. Тут идёт мимо Клавдия Петровна, с ведомостью под мышкой. Я ей вслед, тихонько: «Клавдия Петровна, ну что ж вы со мной делаете». И машина завелась.

Малой фыркнул.

— Сама?

— Сама. С пол-оборота. Я на другой день проверил. Матом — ни в какую. «Клавдия Петровна» — заводится. Так и пошло.

— А Клавдия Петровна знала?

— Узнала. — Палыч вздохнул. — На собрании. Председатель спрашивает, почему у шофёра Котова машина женским именем зовётся. Мне выговор, а машине имя осталось.

Ветров улыбнулся в темноте. Тайгин у колеса не шевелился. Сидел, запрокинув голову, и слушал небо.

— А тёща? — Малой уже лёг на живот и подпёр подбородок кулаками. — Ты про тёщу говорил.

— Про тёщу тебе рано.

— Мне восемнадцать!

— Вот я и говорю. — Палыч затушил окурок о подошву. — Тёща у меня, Лёнька, жила за рекой, в Зарубино. Моста там нет, брод. Еду я раз к ней на Клаве, с женой, на Пасху. Посреди брода Клава встала. Вода по ступицу. Жена ругается, тёща на том берегу с иконой стоит, ждёт. Я Клаву уговариваю, Клава ни в какую. Час стоим. Два. Тёща на том берегу уже без иконы, с коромыслом. Тут жена моя вылезает в воду, подол подобрала и пошла к матери пешком. И Клава сразу завелась.

— Почему?

— А она жену мою не любила. Ревновала.

Малой хохотал в коробы, закусив рукав, чтобы не на всю косу.

— Тихо.

Голос у Тайгина был негромкий, и Малой замолчал сразу. Палыч поднял голову.

Ветров прислушался. Ничего. Туман, река, далёкая стрельба. Потом, на самом краю слуха, с запада: низкий гул, неровный. Он то нарастал, то проседал. Вууу — вууу — вууу.

— Немец. — Тайгин уже стоял. — Гудит с переливом. Наши ровно гудят.

«Моторы не синхронизированы. На лекциях рассказывали, как в войну по этому звуку немецкие бомбардировщики отличали ночью. Вот, значит, как это звучит».

— Палыч, заводи. Малой, ленты.

***

Первая люстра вспыхнула высоко над рекой, выше моста.

Белый огонь повис в небе и медленно поплыл вниз на парашюте. За ним вторая, левее. Третья. Четвёртая над северным берегом. Туман над водой засветился изнутри, белый, плотный, и переправа выступила из темноты целиком. Вода, песчаные косы, ивняк, мост, броды, на бродах белые полосы досок, чёткие до последней. Тени от ивняка легли на косу длинные и чёрные и медленно поползли, следуя за люстрами.

Над светом было черно. Гул шёл оттуда, из черноты, со всех сторон сразу.

На южном берегу ударили винтовки, потом пулемёт, длинно, по люстрам. Трассы уходили вверх, к белым огням, и гасли, не долетая.

— Ваня, а мы? — Малой вцепился в короба.

— Ждём.

Первые бомбы упали минуты через две. Ниже по реке, у брода. Вода у ложного моста встала белыми столбами, подсвеченными сверху, доски полетели в стороны. Ещё две серии ушли туда же. Потом выше по реке, у верхнего брода.

«Клюют на белое. Хорошо. Только кто-нибудь из них скоро сообразит».

Сообразил четвёртый.

Гул над рекой изменился. Один мотор, два, с переливом, стали ниже. Ближе. Тайгин повернул голову на звук и замер.

— Этот спускается. Ищет.

Ветров ничего не видел. Белый свет, белый туман, чернота выше. Гул шёл откуда-то справа, сверху, и сползал вниз.

— Вон он. — Тайгин не повысил голоса. — Под люстрой. Правее моста. Чёрный.

Ветров увидел.

Самолёт прошёл под правой люстрой, между косой и светом, и на секунду стал виден весь, чёрный на белом. Широкие крылья, два мотора, длинный остеклённый нос, на крыле в отблеске мелькнул крест. «Хейнкель». Шёл он вдоль реки, низко, метрах на восьмистах, медленно, разглядывая.

Ветров довернул установку и дал короткую.

Красные трассы ушли вверх и прошли за хвостом, далеко. Мимо. Самолёт качнул крыльями и нырнул обратно в темноту над светом. Из темноты по косе ударили в ответ: огоньки сверху, длинная очередь прошла по песку в двадцати метрах.

— Палыч, к ивняку!

Клава рванула с места. Палыч вёл её по памяти, в полутьме, по своей дневной колее, и Клава шла ровно. Ветров держался за рамку. Сзади, там, где они только что стояли, песок поднялся тремя взрывами. Следом с неба посыпалось мелкое, горящее, с шипением. Зажигалки легли по косе россыпью, вспыхнули белым огнём, и одна, догорая, зашипела у самого колеса.

— Малой! Лопата!

Малой спрыгнул с кузова с лопатой и закидал её песком. Потом вторую. Третья горела в ивняке, и он кинулся туда.

— Это токсично. — Ветров перевёл стволы обратно на реку.

— Чего?! — Палыч высунулся из кабины.

— Вредно, говорю, для здоровья.

— А то я не вижу!

«Хейнкель» не ушёл. Гул снова сползал вниз, с севера, вдоль реки. Немец видел вспышки на косе и теперь видел мост, бурый, посередине, между двумя белыми полосами. На мосту, на беду, кто-то из шоферов не выдержал и на секунду включил фары.

— На мост идёт. — Тайгин стоял в кузове рядом. — Теперь прямо пойдёт. Над водой.

Ветров прикинул. Самолёт пойдёт вдоль реки, с запада на восток, на мост, низко, чтобы положить наверняка. Ивняк на косе в стороне от его курса. Люстры висят над мостом и дальше, над северным берегом. Значит, «хейнкель» пройдёт между ним и светом. На просвет.

— Ерофей. Говори упреждение.

— Скажу.

Самолёт вышел под свет над излучиной. Чёрный, большой, ниже, чем в первый раз. Метров шестьсот. На обрыве у излучины его уже ждали: «максим» Лыкова ударил коротко, Курбатов, видно, объяснил хорошо. Трассы прошли рядом с носом, самолёт дёрнулся, но курса не бросил.

— Бери вперёд. — Тайгин стоял неподвижно. — На два его носа. Ещё. Вот так. Бей.

Ветров ударил.

Четыре трассы ушли вперёд и вверх и сошлись перед самолётом. «Хейнкель» вошёл в них правым крылом и правым мотором. Ветров не отпускал, вёл, пока стволы не задымили. Над правым мотором выросло пламя, сначала маленькое, рыжее, потом длинное, на полкрыла. Самолёт засветился сам, изнутри, и стал виден весь, до заклёпок, уже без всякого просвета.

Бомбы ушли в реку, не долетев до моста. Вода поднялась у самого настила и обрушилась на него. «Хейнкель» накренился на горящее крыло, пошёл вниз, через реку, над южным берегом, всё ниже, и упал на луг за дорогой. Земля подпрыгнула. Огонь встал над лугом высоко, выше люстр, и осветил всю переправу заново, жёлтым.

— Минус один.

Ветров обернулся.

Это был Тайгин. Негромко, глуховато, глядя на огонь на лугу. Ветров ни разу не слышал от него этих слов.

— Минус один! — подхватил Малой из ивняка, с лопатой в руках. — Минус оди-ин!

На обрыве Лыков орал что-то неразборчивое и счастливое.

— Палыч, под обрыв!

Над ивняком стало темнее: правая люстра догорела и погасла. Немцы видели, откуда ушли трассы, и через минуту туда положат всё, что у них осталось. Клава развернулась и пошла по песку в темноту. Палыч вёл её молча, подавшись вперёд, почти касаясь лбом стекла, и Ветров из кузова видел, как мимо проплывают белые тряпки на прутах: одна, вторая, третья. На пятой Палыч чуть довернул, на седьмой сбросил газ.

Сзади ахнуло. Ивняк, где они только что стояли, подбросило вверх вместе с песком и ветками, и по кузову простучали комья земли.

Клава встала под обрывом, в тени, носом к воде. Палыч заглушил мотор и откинулся на спинку.

— Сорок секунд, — донеслось из кабины. — Как на учениях.

***

Остальные «хейнкели» бросали уже как попало. Кто-то по белым полосам, кто-то по горящему лугу, кто-то в лес. Люстры догорали и гасли одна за другой, над рекой снова сгущалась темнота. Ещё одну люстру немцы повесили поздно, и под ней уже никого не было.

Гул с переливом ушёл на запад и затих.

Мост стоял. Одна бомба легла у края, и крайний понтон осел, двоих сапёров ранило осколками. Ложные мосты у бродов разметало в щепу. На лугу за дорогой догорал «хейнкель», и туда уже бежали люди с винтовками.

— Отработали.

Палыч заглушил Клаву, вылез и пошёл кругом, ощупывая борта в темноте. Нашёл новую дыру, в заднем борту, вздохнул, но ругаться не стал. Устал.

Малой сидел на песке с лопатой поперёк колен и смотрел на свои ладони. Ладони были в ожогах, мелких, красных, от горячего песка.

— Вань, я пять штук закидал.

— Видел.

— Пять!

— Молодец. Утром к санинструктору.

— Опять? — Малой посмотрел на ладони с уважением. — Это ж второе ранение получается.

Тайгин сел на короба. Свернул самокрутку, прикурил, на этот раз не пряча огонёк. Ветров сел рядом.

— Сегодня ты его сбил, Ерофей. Я только на спуск нажимал.

— Вместе. — Тайгин выпустил дым. — Утка, она и есть утка. Только большая.

Помолчали. Огонь на лугу оседал, становился красным.

— Ты «минус один» сказал.

— Сказал. — Тайгин пожал плечами. — Привязалось.

«Семь, если по-честному. Расчёт перенимает словечки. Скоро весь дивизион заговорит, и Сомов последним».

***

Едва посерело, Ветров пошёл на луг. Тайгин молча увязался следом.

«Хейнкель» лежал за дорогой, в низинке, и догорал уже без пламени. Крыло с крестом отлетело метров на тридцать и стояло в траве торчком. Мотор вбило в землю по самые лопасти. Вокруг ходили пехотинцы из прикрытия моста, человек десять, с винтовками, и делали вид, что охраняют, а на деле просто глазели.

Молоденький боец в обмотках, с лицом в веснушках, увидел Ветрова и заулыбался.

— Это вы его, товарищ сержант? С косы?

— Мы.

— Я видел! Я в щели сидел, высунулся — а он как полыхнёт! — Боец понизил голос. — А правда, у вас говорят «минус один»?

Ветров посмотрел на Тайгина. Тайгин смотрел на крыло с крестом.

— Правда.

— Минус один, — повторил боец с удовольствием и пошёл рассказывать своим.

В траве у дороги лежал белый ком шёлка с обгорелым краем и стропами. Парашют от люстры. Сама люстра сгорела в воздухе, а купол опустился целый. Ветров поднял его, пощупал: шёлк, тонкий, плотный, в ладонях почти невесомый.

— Малому, — Тайгин кивнул на купол.

— На перевязку и портянки, ага.

Ветров свернул купол и сунул под мышку. Когда они вернулись на косу, Малой ещё спал. Шёлк Ветров положил ему под голову, вместо каски.

***

Курбатов пришёл на рассвете - пешком, через луг, мимо обгорелого остова «хейнкеля», у которого уже стоял нормальный часовой. Сел на подножку.

— Экипаж: двое живых, двое нет. Номер на хвосте целый. Видели с моста, видели с берега, видели сапёры. Лизюков видел сам, стоял на пригорке. — Курбатов помолчал. — Сомов тоже приходил. Постоял у хвоста и ушёл. Ни слова.

— Это база.

— Чего?

— Хорошо, говорю.

Курбатов посмотрел на него, на Тайгина, на Малого, который спал на песке с лопатой в обнимку и обожжёнными ладонями кверху.

— Теперь слушай главное. Из штаба армии звонили. Пленного твоего допросили ещё раз, уже как следует. Всё подтверждается. И разведка подтверждает: на аэродромах под Смоленском собирают пикировщиков. Много. — Курбатов поднял голову и посмотрел на небо. Небо на востоке было чистое, бледное, без единого облака. — Говорят, завтра будет ясно.

— Завтра утром придут.

— Завтра утром. Вся группа. Тридцать с лишним штук, и Рейнеке над ними. — Курбатов помолчал. — Четыре «максима» на тридцать пикировщиков, Ветров. Тут никакие утки не помогут.

— Помогут. Только встречать их надо не здесь.

— А где?

— На подходе. Там, где они строем идут и не ждут ничего. У мельницы.

Курбатов долго молчал. Смотрел на север, туда, где за лесом пряталось озеро.

— Двадцать километров.

— Ночью доедем.

— Сомов не отпустит.

— А мы у Лизюкова спросим.

Курбатов хмыкнул, поднялся и одёрнул гимнастёрку.

— Спи пока, сержант. Два часа у тебя есть.

Он ушёл по песку к мосту. Ветров спать не стал. Сидел и смотрел на север.

— Ерофей. Утки там, у мельницы, водятся?

Тайгин докурил и затоптал окурок.

— Где вода, там водятся.