Глава 11

В землянке коменданта горела коптилка из снарядной гильзы. Лизюков стоял над столом, на столе лежала карта, придавленная по углам гранатой, кружкой, пистолетом и чьей-то фуражкой. Курбатов встал справа. Сомов остался у входа, сложив руки за спиной.

— Покажи.

Ветров наклонился над картой. Река шла по ней синей линией с востока на запад. Севернее переправы, километрах в двадцати, лежало синее пятно озера, от него к Днепру тянулась тонкая жилка речки, у южного края озера значок плотины.

— Здесь. Пленный говорит, сбор над мельницей. Мельница сгоревшая, сверху её видно издалека, ориентир хороший. Над ней они соберутся и пойдут вдоль речки на нас.

— Почему там? Почему не здесь, над мостом?

— Сюда они придут строем, на двух тысячах, со стороны солнца. Тридцать штук. На мосту четыре «максима», каждый достаёт на километр. — Ветров выпрямился. — А на сборе строя ещё нет. Ведущий приходит первым и встаёт в круг. Кружит низко, ждёт своих. Остальные подтягиваются к нему по звену, и пока все не соберутся, высоту не набирают. Все смотрят на ведущего. Не станет ведущего — не будет и сбора.

Лизюков молчал и смотрел на карту.

— Товарищ полковник, разрешите. — Сомов шагнул от входа. — В день ожидаемого массированного налёта предлагается снять с прикрытия переправы установку, лучшую в дивизионе по результатам, и отправить её за двадцать километров, на ничейную землю. По показаниям пленного немца. Как командир дивизиона я против.

Ветров покосился на него. «Лучшую в дивизионе по результатам». Сомов выговорил это ровно, без запинки, и сам, кажется, не заметил. «Спасибо за отзыв, товарищ капитан. Можно в характеристику».

— Принято, капитан. — Лизюков поднял глаза на Курбатова. — Ты что скажешь?

— Я поеду с ним.

— Сам?

— Сам. Если пленный соврал, к девяти буду здесь. Если не соврал, тоже буду. Только позже.

Лизюков посмотрел на Курбатова, на Ветрова, на карту. Взял фуражку с угла карты и надел. Карта медленно свернулась углом.

— Разрешаю. Под мою ответственность. — Он повернулся к Сомову. — Капитан, три установки на переправе ваши. Расставлены, как сержант их расставил. Так и оставить.

— Есть.

Сомов вышел. Лизюков проводил его взглядом и потёр глаза.

— Курбатов, а тебе зачем самому?

— Посмотреть хочу, товарищ полковник.

— На что?

— Как немец без ведущего летает.

***

Выехали в полночь. Курбатов ехал впереди на мотоцикле, за ним Клава без фар. В коляске мотоцикла, под плащ-палаткой, лежал трофейный пулемёт с двумя коробками лент – на всякий случай.

Перед выездом Курбатов откинул плащ-палатку и долго разглядывал пулемёт.

— Пехота, значит, отдала.

— Отдала, товарищ старший лейтенант. С патронами.

— Хорошая пехота. — Курбатов накрыл пулемёт обратно. — Сознательная.

Ехали полевыми дорогами на север, вдоль речки, через спящие деревни, мимо постов. На каждом посту Курбатов глушил мотор и подолгу о чём-то шептался с часовыми. Последний пост стоял в березняке у развилки, и сержант с перевязанной головой показал рукой на север.

— Дальше наших нет. И немцев вроде нет. Вчера мотоциклисты проходили, постреляли и ушли. Ничья там земля, товарищ старший лейтенант.

— Ничья — значит, наша. Пока.

За постом дорога пошла через деревню. Деревня стояла тёмная, без единого огонька, половина изб сгорела до печей, и трубы торчали над пепелищами чёрными столбами. Курбатов сбросил газ. У крайней уцелевшей избы, на лавке у калитки, сидела старуха в платке и смотрела на дорогу. В два часа ночи, одна.

Курбатов заглушил мотор. Клава встала следом.

— Мать, немцы есть?

— Были. — Старуха не шевельнулась. — Вчерась. На трещотках. Курей постреляли, Нюркин дом спалили и уехали. А вы, сынки, куда?

— Туда.

Старуха посмотрела на Клаву, на четыре ствола над кабиной, на Палыча, на Малого с забинтованными руками.

— Вы, сынки, наступаете или отступаете? Мне б понять. Мне корову прятать али как.

Курбатов открыл рот и закрыл. Ветров ответил за него:

— Маневрируем, мать.

— Ась?

— Туда-сюда, говорю. По обстановке.

Старуха подумала и кивнула.

— Значит, прятать. — Она поднялась с лавки, ушла в избу и через минуту вернулась с крынкой. — Нате вот. Молоко. Утрешнее. Немцам не дала, сказала, корова не доится.

Крынку пустили по кругу. Молоко было холодное, густое, с погреба. Малой пил последним, держа крынку забинтованными ладонями, и выпил всё до дна. Старуха забрала пустую крынку и перекрестила их, всех по очереди, Клаву тоже.

— С богом. Маневрируйте.

Когда отъехали, Палыч высунулся из кабины.

— Ваня, это чего за слово такое?

— Военное.

— А-а. — Палыч подумал. — Мы, значит, с Клавой всю жизнь маневрировали, а я и не знал.

К озеру вышли за час до рассвета.

Озеро лежало в низине, длинное, тихое, с туманом по берегам. Южный край перегораживала земляная плотина, поросшая ольхой. На плотине стояла мельница. Вернее, то, что от неё осталось: каменный низ в два человеческих роста, без крыши, с чёрными провалами окон, обгорелое колесо, торчащее над водой. Сверху, из-под облаков, этот чёрный остов на светлой воде виден за десять километров.

Ветров обошёл плотину пешком, потом берег. Курбатов шёл рядом и молчал.

— Кружить будут над мельницей. Левым кругом, немцы всегда левым. Радиус метров восемьсот, не больше: ведущему надо видеть ориентир. — Ветров показал рукой. — Круг пройдёт над ольхой у восточного края плотины. Там поставлю Клаву.

— А мельница?

— Мельницу они будут видеть всё время. Если кто начнёт стрелять оттуда, все на неё и пойдут.

Курбатов посмотрел на мельницу. Каменные стены, провалы окон, обгорелые балки.

— Значит, оттуда и надо стрелять.

— Товарищ старший лейтенант…

— Ты в ольхе сидишь и бьёшь ведущего. Я сижу в мельнице и бью всех, кто полезет на тебя. Пусть смотрят на мельницу. — Курбатов уже снимал плащ-палатку с коляски. — Стены там каменные, метр толщиной. Я в Финскую в доте сидел, мне не привыкать.

— Вас накроют.

— Попробуют.

Ветров помолчал. Курбатов взвалил пулемёт на плечо и пошёл по плотине к мельнице. Тайгин молча взял обе коробки с лентами и пошёл следом, донёс до стен, поставил у порога и вернулся.

***

Клаву загнали в ольху у восточного края плотины, мордой к озеру. Палыч закидал её ветками. Малой набил ленты и сел на короба. Ладони у него были перемотаны бинтом, пальцы торчали наружу, ленту он подавал ими осторожно, кончиками.

Рассвело. Туман над озером поднялся и растаял. По воде у дальнего берега плавали утки, целая стая, и ныряли по очереди.

— Водятся, — Тайгин кивнул на воду.

Курбатов пришёл с мельницы, когда солнце встало над лесом. Сел на подножку рядом с Ветровым, закурил.

— Пулемёт поставил. Окно на восток, окно на север. Кирпичом обложил. — Он затянулся. — Хорошее место. Сухо.

Помолчали. Утки на озере крякали, где-то в лесу стучал дятел.

— В Финскую у меня батарея стояла по уставу, — вдруг заговорил Курбатов, глядя на воду. — Всё как положено. Интервалы, секторы, на открытом, чтоб обзор. Под Суммой. Финны её из миномётов за полчаса накрыли. У меня было сорок человек, осталось девятнадцать. Командир полка потом смотрел схему позиций и сказал: всё правильно, по уставу, претензий нет. — Он стряхнул пепел. — С тех пор я устав уважаю, Ветров. Только думаю своей головой.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Ты тоже своей думаешь. — Курбатов покосился на него. — Только не говори мне, чьей. Не хочу знать.

Он поднялся, одёрнул гимнастёрку и ушёл по плотине к мельнице. Ветров посмотрел ему вслед и пожал плечами.

***

В семь сорок Малой поднёс руку к уху, хотя часы и так было видно.

— Семь сорок, Вань.

— Хорошо.

В семь сорок шесть Тайгин встал на кабину.

— Летит. Один. С заката.

Ветров увидел его через минуту. Одна точка над западным лесом, невысоко, метров на восьмистах. Точка росла и обретала крылья: изломанные, с неубирающимися шасси в обтекателях. «Юнкерс». Один, без строя, без звена.

«Ведущий. Пришёл первым. Всё по учебнику».

«Юнкерс» вышел к озеру, прошёл над мельницей и плавно лёг в левый вираж. Круг пошёл над водой, над дальним берегом, над лесом, снова над плотиной. Широкий, ровный, неторопливый. Ведущий ждал.

Над западным лесом показались ещё точки. Звено, три машины. За ним, далеко, ещё одно.

— Вань, бей! — Малой подался вперёд. — Вон он, над нами почти!

— Рано.

Ведущий прошёл над ольхой на первом круге, высоко, метрах в девятистах, далековато. Ветров проводил его кольцом и не стрелял. Звено подходило к озеру и пристраивалось ведущему в хвост. Второе звено было уже над лесом.

На втором круге ведущий снизился метров на сто — отставшим так виднее.

— Идёт, — Тайгин стоял на кабине не шевелясь. — Прямо на нас. Бери вперёд на два носа. Ещё. Вот.

Ветров нажал на спуск.

Четыре трассы ушли вверх и вперёд и встали поперёк круга. Ведущий вошёл в них мотором. Из-под капота плеснуло чёрным, потом рыжим. Ветров вёл трассы следом, по кабине, по крылу. «Юнкерс» вздрогнул, клюнул носом и пошёл вниз, всё круче, через плотину, над водой. Упал он в озеро метрах в трёхстах от берега. Вода встала белым столбом и обрушилась. Утки с дальнего берега поднялись всей стаей и с криком ушли над лесом.

— Минус один.

— Минус один! — Малой подпрыгнул на коробах, шлепнул ладонью от избытка чувств и зашипел от боли.

Звено, которое шло ведущему в хвост, дрогнуло. Три машины разошлись в стороны, сломав строй, и закружили над озером каждая сама по себе. Второе звено подошло и тоже закружило. За ним показалось третье.

Над озером кружило девять «юнкерсов», и никто из них не знал, что делать.

«Собрал всех на созвон, а сам не пришёл. Классика».

Первым сообразил командир головного звена. Покачал крыльями, собрал своих двоих и пошёл в набор, на юг, вдоль речки, к переправе. За ним потянулось второе звено. Третье осталось над озером.

На мельнице застучал пулемёт.

Курбатов бил по третьему звену длинными, без экономии, и трассы из северного окна было хорошо видно на утреннем небе. Звено заметило. Командир звена качнул крыльями, и все трое развернулись на мельницу.

«Пусть смотрят на мельницу». Ветров развернул установку следом. Мельница на плотине, пикировать на неё будут с севера, с озера, по прямой. Выходить из пике будут над плотиной, на юг. Над ольхой.

Первый «юнкерс» пошёл вниз. Вой рвал уши даже здесь, за триста метров. Бомба легла у самых стен мельницы, на плотине, подняла в воздух землю и камни. Мельница скрылась в дыму.

«Курбатов».

Ветров не стал смотреть, жив ли Курбатов. Первый «юнкерс» выходил из пике над плотиной, низко, тяжело, брюхом к ольхе. Ветров встретил его.

Трассы прошли сквозь самолёт от мотора до хвоста. «Юнкерс» так и пошёл вперёд и вниз — полого, через поле за плотиной, задевая колёсами рожь, и врезался в землю на краю поля. Взрыв был короткий. Над полем встал дым.

Из дыма у мельницы снова застучал пулемёт.

— Живой, — Тайгин даже не обернулся. — Злой.

Второй «юнкерс» бросил бомбы раньше и выше, торопливо, и они легли в воду перед плотиной. Курбатов бил по нему из окна в упор, и «юнкерс» вышел из пике с дымом из-под капота и потянул на запад, низко, шатаясь. Третий бросать не стал вовсе. Развернулся над озером и ушёл за вторым, домой.

— Ваня! — Малой показывал на запад. — Ещё!

Две точки шли над лесом, высоко и быстро. Слишком быстро для «юнкерсов».

«Сто девятые. Прикрытие. Опоздали».

Пара прошла над озером, развернулась и легла в вираж над мельницей. Ведущий снизился, разглядывая. Ветров увидел его в профиль, когда тот проходил боком над плотиной: на капоте под кабиной рыжая лисья морда с оскаленными зубами.

— Лис, — Тайгин сел на крышу кабины.

— Вижу.

Лис спикировал на мельницу. Огоньки на крыльях, пыль, каменная крошка столбом из окон. Пулемёт Курбатова замолчал. Лис вышел из атаки свечой и ушёл вверх, развернулся и пошёл на второй заход.

Ветров ждал его на выходе, но выходил Лис по-своему: свечой, сразу вверх и в сторону от плотины. «Охотник. Брюхо не подставляет». Ветров дал вслед короткую. Трассы прошли далеко за хвостом.

Лис качнул крыльями. Второй заход он делать не стал. Пара собралась и ушла на юг, вдоль речки, за «юнкерсами».

— Палыч, к мельнице!

***

Курбатов сидел на камнях у восточного окна, серый с головы до ног, и вытряхивал из-за ворота каменную крошку. Раскаленный, дымящийся пулемёт лежал рядом. Пустая лента свисала из приёмника на пол.

— Целы, товарищ старший лейтенант?

— Цел. — Курбатов сплюнул серым. — Оглох малость. Стены хорошие. Кулак, поди, строил.

Он поднялся, держась за стену, и выглянул в окно на озеро. Над водой, где упал ведущий, ещё расходились круги и плавало масляное пятно. На поле за плотиной догорал второй.

— Видел?

— Видел. — Курбатов кивнул. — И ведущего, и второго. Своими глазами. — Он помолчал. — Десять их тут было, Ветров, с ведущим. Шестеро на переправу ушли, двое здесь лежат, один дымит, один домой сбежал. А собиралось тридцать.

— Остальные, может, позже придут.

— Может. — Курбатов поднял пулемёт и закинул на плечо. — Поехали домой.

— Сначала к тому, в поле, товарищ старший лейтенант.

— Зачем?

— Посмотреть, что он с собой возил.

«Юнкерс» на краю поля лежал на брюхе. Хвост отлетел и валялся во ржи отдельно, крестом кверху. Мотор ещё дымил. Кабина треснула вдоль, фонарь сорвало. Лётчик висел на ремнях, головой вниз, стрелок лежал рядом в стерне, выброшенный ударом. Оба мёртвые.

Тайгин встал у хвоста с винтовкой, лицом к лесу. Палыч к самолёту не пошёл: остался у Клавы и отвернулся.

Ветров заглянул в кабину. Под ногами у лётчика, среди битого стекла, лежал кожаный планшет на ремешке. Ветров потянул его за ремешок. Планшет пах бензином и горелой кожей. Внутри, под целлулоидом, была сложена карта.

Он развернул её на крыле. Курбатов встал рядом.

Карта была немецкая, подробная, с названиями латинскими буквами. Днепр, переправа, озеро, мельница. От мельницы на юг, вдоль речки, шла карандашная стрелка. А у переправы стояли значки, мелкие, аккуратные, красным карандашом. Кружок с крестиком у моста, на дороге. Ещё один на северном берегу, у предмостья. И третий, жирный, обведённый дважды, на косе.

— Это что? — Курбатов наклонился ниже.

— Зенитки, товарищ старший лейтенант. Наши. Бойко у моста, Шестаков на том берегу. И мы на косе.

— А Лыков?

Ветров поискал. Обрыв у излучины был чистый: бузину Лыкова сверху не разглядели.

— Лыкова нет.

Курбатов долго смотрел на жирный кружок на косе. Потом сложил карту, сунул её обратно в планшет и повесил планшет себе на плечо.

— Это Глебову. И Лизюкову. — Он помолчал. — Тебя, Ветров, они отдельно обвели. Два раза.

— Заслужили.

— Заслужили, — Курбатов кивнул без улыбки. — Сегодня же ночью с косы уйдёшь. Поехали домой. Там посмотрим.

***

На переправу вернулись к полудню.

Мост стоял. На северном берегу у предмостья дымилась свежая воронка, в реке у косы плавали обломки, и сапёры, ругаясь, вылавливали их баграми. Лыков встретил Клаву на краю косы. Лицо у него было красное, глаза шальные, и от него за версту пахло горелым маслом.

— Товарищ сержант! Шесть пришло! Двумя звеньями, вразнобой, одно по речке, другое с солнца! Я по второму… — Он задохнулся. — Я его там! Где первый вышел! Он выходит, а я уже там! Он в реку! Вон обломки!

— Минус один?

— Минус один! — Лыков сиял. — Бойко подбил одного, ушёл дымом. Шестаков стрелял, но мимо. Мост ни разу не задели, товарищ сержант. Ни разу!

Ветров посмотрел на мост, на обломки в реке, на Лыкова.

— Молодец, Лыков.

Лыков выдохнул и, кажется, вырос на полголовы.

***

Курбатов уехал в штаб и вернулся под вечер. Сел на подножку Клавы, снял фуражку и долго вытирал лоб, хотя жары уже не было.

— Лизюков доложил в армию. В армии удивились. — Он надел фуражку. — Сержанту Ветрову и расчёту объявлена благодарность в приказе по дивизии. Лыкову тоже. Тебя, Ветров, я представил к медали «За отвагу». Командир полка подписал.

«Подписал». Значит, его фамилия поехала куда-то наверх, и где она теперь всплывёт, не знал никто, включая Курбатова.

Курбатов посмотрел на реку.

— Ждать долго. Наградные сейчас идут через Москву. Месяц, два. Может, до зимы. Может, потеряются. Ты не жди. Воюй.

— Есть воевать.

— Палыч. — Курбатов повернулся к кабине. — Тебе тоже благодарность.

Палыч высунулся из окошка.

— А Клаве?

— Клаве — масла. Литр. Старшина выдаст.

— Два.

— Полтора.

— Полтора и солидол.

Курбатов махнул рукой и пошёл к мосту. Палыч проводил его взглядом и погладил руль.

— Слыхала? Полтора. И солидол. Это нам с тобой за мельницу.

Малой сидел на коробах и смотрел на свои забинтованные ладони.

— Вань, это ж база, да? Благодарность в приказе.

— База.

— Это база, — повторил Малой с удовольствием и пошёл рассказывать Лыкову.

«Девять, — подумал Ветров. — Если по-честному. И Лыкова с почином».

***

Солнце садилось за западный лес. По мосту шли машины, на косе Малой спорил с Лыковым, кто из них сегодня орал громче. Палыч мыл Клаву речной водой.

Тайгин стоял у кабины и смотрел на север, за реку.

— Летит.

Ветров поднял голову. С севера, над лесом, низко и быстро шёл самолёт, без ведомого. Узкие крылья, острый нос.

— Малой, ленты!

Самолёт прошёл над мостом, над косой, метрах в ста, и не выстрелил. Ветров успел увидеть рыжую морду на капоте и руль поворота с рядами значков. Самолёт качнул крыльями, раз, другой, медленно, и ушёл свечой в закатное небо, на запад.

На косе стало тихо. Малой стоял с лентой в руках и смотрел вслед.

— Чего это он? Почему не стрелял?

— Знакомится.

Тайгин долго молчал, глядя на запад.

— Он нас нашёл, Вань. Теперь придёт.