Глава 12

Клаву перегнали ночью - с косы на обрыв у излучины, к Лыкову, в бузину, метрах в двухстах от его установки. Палыч вёл её без фар, по той самой дороге, которую выучил накануне, и шёпотом объяснял Клаве, что так надо и что на обрыве ей понравится.

На косе, в ивняке, где Клава стояла три дня, осталась другая установка. Две колоды, поставленные на козлы, четыре жерди вместо стволов, рамка из ящичных досок, сверху ветки, а под ветками рваный брезент, чтобы с воздуха было видно: тут что-то прячут. Рядом Тайгин воткнул в песок ещё одну жердь, повыше, и повесил на неё каску.

— Похоже? — Малой отошёл на десять шагов и прищурился.

— Сверху похоже.

— А если он близко подойдёт?

— Если близко подойдёт, мы его встретим.

Малой обошёл колоды ещё раз, поправил жердь и отряхнул руки.

— Её бы назвать как-нибудь. Раз у нас Клава есть.

— Назови.

— Пусть будет Фёкла, — подумав, решил Малой. — Как у Гришкиного дяди курица.

***

Лыков пришёл, когда Палыч уже загнал Клаву в бузину и закидывал её ветками. Постоял, посмотрел, как ложатся ветки, и сел на корточки рядом с Ветровым у кромки обрыва.

— Значит, теперь соседи, товарищ сержант.

— Соседи.

— Это хорошо. — Лыков помолчал, потом спросил, глядя вниз, на воду: — А если он придёт? Лис? Мне что делать?

— На входе его не бей. Он на входе быстрый, увернётся, а тебя увидит. Он стреляет по тем, кто стреляет. — Ветров показал рукой в небо над косой. — Отстрелялся по Фёкле — уходит свечой. Вверх, круто. На свече он теряет скорость, на долю секунды почти висит. Вот туда и бей. Вперёд и выше, на три носа.

Лыков задрал голову и долго смотрел в пустое вечернее небо над косой.

— На три носа выше.

— Выше.

— Понял. — Лыков поднялся, отряхнул колени и ушёл к своей установке, шевеля губами.

Палыч закончил с ветками, обошёл Клаву кругом и остановился у заднего борта. Заглянул вниз, с обрыва. Обрыв здесь шёл почти отвесно, глинистый, с ласточкиными норами, и метрах в двадцати под ним текла река.

— Ваня, тут, если что, заднюю не включать. Тут задняя одна — в Днепр.

— Не включай.

— Я-то не включу. — Палыч постучал по борту. — Я ей говорю. Она у меня с характером.

Ветров тоже подошёл к краю. Вода под обрывом была тёмная, медленная, в ней отражалось вечернее небо. Он кивнул и вернулся к установке.

***

До рассвета оставалось часа два. Ветров не спал. Сидел на подножке Клавы и смотрел, как над рекой тянется туман.

Лис вчера прилетал знакомиться. Прошёл над косой на ста метрах, посмотрел, качнул крыльями. Охотник так не делает, если не собирается вернуться. Утром придёт. С солнцем, с востока, вдоль реки или поперёк. Ударит по ивняку, по Фёкле. Выйдет свечой: у мельницы он выходил свечой, сразу вверх, и в сторону от того, кто по нему стреляет. В этот раз Ветров будет ждать его именно там, наверху, на свече.

«Он учится на мне. Я учусь на нём. Посмотрим, кто быстрее».

На коробах завозился Малой. Сел, обхватил колени руками.

— Вань, не спишь?

— Нет.

Малой помолчал. Поднёс часы к уху, послушал и опустил.

— Вань, я тебе одну вещь скажу, только ты никому.

— Говори.

— Мне не восемнадцать. — Малой смотрел в туман. — Мне семнадцать. В сентябре будет восемнадцать. Я в военкомате год приписал. У нас метрики в сельсовете сгорели в тридцать восьмом, вот я и… Мать не знает, что я на фронте. Думает, в училище.

Ветров промолчал.

— Ты меня теперь сдашь? Отправят обратно?

— Знал я, Малой.

— Откуда?

— Ты бреешься раз в неделю, и то для порядка. — Ветров посмотрел на него. — Никому не скажу.

Малой выдохнул, громко, на весь обрыв.

— Вань, а ты меня научишь наводить? По-твоему. Чтобы вперёд, где его ещё нет.

— Научу.

— Когда?

— После войны.

— Не, — Малой мотнул головой. — Раньше давай. Вдруг тебя ранят, кто наводить будет?

— Ладно. Раньше.

Малой подумал, кивнул и лёг обратно на короба. Через минуту он уже сопел. Ветров укрыл его шинелью.

***

Солнце встало над восточным лесом в пять пятьдесят. Туман над водой порозовел и начал рваться. Палыч грел мотор. Тайгин стоял в кузове у кабины и смотрел на восток, не щурясь.

В шесть двадцать он поднял руку.

— Двое. Высоко. С солнца.

Ветров повернулся к солнцу и прикрыл глаза ладонью. Ничего. Слепящее белое пятно и рябь в глазах.

— Где?

— Над лесом. Один встал, кружит. Второй пошёл вниз.

Ветров увидел второго, когда тот вывалился из солнца уже над рекой. Низко, быстро, вдоль воды, прямо на косу. Узкие крылья, острый нос.

На косе, в ивняке, ударили пушки. Короткая очередь, и ещё одна. Песок на косе вздыбился от сброшенных немцем бомб, Фёкла разлетелась: колоды, жерди, доски, каска на жерди подпрыгнула и покатилась к воде.

— Попал в Фёклу! — заорал Малой. — Ваня, он в Фёклу!

«Мессер» проскочил над косой и, как и ждали, круто пошёл вверх свечой.

Ветров вёл кольцо метров на двести выше самолёта — туда, где «мессер» потеряет скорость на свече и на долю секунды повиснет.

— Вперёд на три носа, — Тайгин стоял неподвижно. — Выше. Бей.

Ветров ударил.

Четыре трассы ушли вверх и встали над свечой. «Мессер» сам вошёл в них, снизу вверх. По левому крылу брызнули искры, от консоли полетели куски. Самолёт дёрнулся, свалился на крыло, на секунду клюнул носом, но удержался. Выровнялся и ушёл вбок, к лесу, рывками.

— Попал! — Малой стоял у коробов с лентой в руках. — Ваня! Попал же!

— Зацепил. Ленту.

«Зацепил. В крыло. Летать может — значит, вернётся».

Ветров развернул установку за ним, но «мессер» уже был за деревьями. Сверху, из солнца, донёсся гул: второй, ведомый, пошёл вниз. На обрыв. Он видел трассы.

— Ведомый на нас! — Тайгин показывал вверх. — Прямо!

Ветров развернул установку на ведомого. Тот падал отвесно, огоньки на крыльях. Ветров ударил ему навстречу, длинной, в лоб. Ведомый не выдержал, отвалил в сторону, его очередь прошла по бузине в двадцати метрах. Он выходил над рекой, полого. Ветров довернул следом.

«Лис. Где Лис?»

Его не было ни в небе, ни над лесом. Даже гул мотора пропал.

— Ерофей, Лис где?

Тайгин стоял в кузове и вертел головой: небо, лес, река. Пусто.

— Не вижу.

«Он за лесом. Ушёл? С дырявым крылом домой? Нет. Охотник не уходит с подранком на месте…»

Ветров вдруг понял, откуда придёт Лис, и понял на секунду позже, чем надо.

Обрыв. Клава стоит на обрыве над рекой. Внизу, под обрывом, метрах в двадцати ниже, вода. Установка на машине поворачивается по кругу и задирается вверх до зенита, а вниз опускается на пару градусов, не больше. Всё, что ниже кромки обрыва, для неё не существует. Мёртвая зона.

Лис шёл над водой. Ниже кромки обрыва, вдоль реки, вверх по течению, на бреющем, почти касаясь винтом воды. Его не было видно ни с неба, ни с берега. Его было видно только снизу, с реки.

Ветров услышал его, когда тот был метрах в трёхстах. Рёв мотора из-под обрыва, снизу, оттуда, где ничего не могло быть.

«Как тогда. Из-под кромки. Из мёртвой зоны».

— Палыч! Вперёд!

Палыч рванул. Клава дёрнулась с места, проломилась через бузину, но поздно.

«Мессер» выскочил из-под обрыва вверх, почти вертикально, метрах в ста, и Ветров увидел его весь: рыжую морду на капоте, ряды значков на руле поворота, дыру в левой консоли. Увидел огоньки в носу.

По Клаве ударили пулеметы.

Установку рвануло. Рамку смяло и сорвало с вертлюга, кожух лопнул, плеснул кипятком. Ветрова сбросило с кузова через борт. Он ударился о землю плечом, перекатился и увидел, как второй снаряд вошёл в кабину, а третий в бак.

Клава вспыхнула.

***

Лис прошёл над ней свечой, ушёл вверх и вбок, и уже оттуда, сверху, качнул крыльями. Ветров не стал на него смотреть.

Кузов горел. Пламя от бака выплеснуло вверх, по бортам, по коробам с лентами. В коробах затрещало: начали рваться патроны, сначала по одному, потом пачками, во все стороны. Пули щёлкали по бузине.

Палыча выбросило из кабины на землю. Он лежал на боку, держась за голову, потом сел, увидел огонь и пополз к Клаве на четвереньках.

Тайгин стоял на земле с винтовкой, целый.

Малого не было.

— Малой!

Ветров был уже у борта. Сквозь дым и огонь в кузове он увидел ногу в обмотке. Малой лежал на дне кузова, под смятой рамкой установки. Рамку сорвало и бросило поперёк кузова, она легла ему на грудь и прижала к коробам. Каска слетела. Лицо в крови. Глаза закрыты.

Ветров перемахнул через борт.

Жар ударил в лицо, в руки. Гимнастёрка на плече задымилась. Под ногами трещали и рвались патроны, одна пуля ударила в борт рядом с коленом. Ветров упёрся спиной в борт, схватился за рамку обеими руками и потянул вверх. Железо было горячее, раскалённое, ладони зашипели. Рамка не поддавалась.

— Ерофей!

Тайгин был уже рядом, в кузове. Взялся за рамку с другой стороны. Вдвоём они рванули, рамка со скрежетом поднялась на ладонь, на две. Ветров ухватил Малого за ворот и потянул из-под неё.

Малой пошевелился и застонал.

— Живой, — Тайгин держал рамку, лицо у него было мокрое от пота и чёрное от дыма. — Тяни.

Ветров вытащил его, подхватил под мышки, перевалил через борт. Тайгин бросил рамку и прыгнул следом. Внизу их ждал Палыч. Втроём они оттащили Малого в бузину, метров на двадцать, и повалились рядом.

Сзади горела Клава, от бампера до кузова. Патроны в коробах рвались очередями. Потом что-то ухнуло под капотом, и над машиной встал столб огня и чёрного дыма.

***

Малой открыл глаза минут через пять. Посмотрел вверх, на ветки бузины, потом на Ветрова.

— Вань…

— Здесь я.

— Мы его сбили?

— Нет.

Малой помолчал. Пошевелился и скривился.

— Больно. Тут. — Он показал на левое плечо.

Ветров разрезал гимнастёрку ножом. Под ней на плече вспухала багровая полоса от рамки, а выше, над ключицей, сидел осколок, маленький, рваный, неглубоко. Кость, кажется, цела. Кровь шла несильно. Голова разбита о короб, кожа на лбу рассечена – кровит сильно, но не опасно.

— Жить будешь.

— Опять?

— Опять.

Малой вдруг поднял правую руку к уху. Послушал. Посмотрел на часы.

Стекло на часах треснуло. Стрелки стояли.

— Вань, встали. — Голос у Малого дрогнул. — Шесть двадцать шесть. Встали, Вань.

— Починим.

— Правда?

— Правда. В ремроте есть часовщик. Найдём.

Ветров не знал, есть ли в ремроте часовщик. Малой кивнул и закрыл глаза.

Подбежал санинструктор от Лыкова, за ним сам Лыков с серым лицом. Санинструктор опустился на колени, засуетился с бинтами. Ветров отошёл в сторону.

Ладони горели. Он посмотрел на них. Красные, в волдырях, на правой содрана кожа. Пальцы слушались.

«Девять. Ни одного сегодня. И минус одна установка».

По привычке в голове начал складываться пост. Не сложился. Ветров бросил.

***

Палыч сидел на земле у догорающей Клавы. Огонь опадал. Кабина почернела и смялась, стёкла вылетели, шины сгорели до дисков. Кузов прогорел насквозь, рамка установки торчала из него, перекрученная, чёрная. Патроны больше не рвались.

Палыч сидел и смотрел, не двигаясь.

Ветров сел рядом.

Долго молчали. Потом Палыч поднялся, обошёл машину и подошёл к радиатору. Радиатор уцелел. Палыч взялся за пробку, горячую, обжёгся, выругался, обмотал руку пилоткой и открутил. Подержал её на ладони, медную, потемневшую, и сунул в карман.

Вернулся, сел.

— Восемь лет, Ваня. — Голос у Палыча был ровный. — Восемь лет я на ней. С МТС. Она у меня зерно возила, лес возила, на свадьбу Нюрку Косых возила. Председателя в район. Меня самого из сугроба вытащила в тридцать девятом, когда я пьяный в кювет съехал. Сама почти. — Он помолчал. — На ней я сюда и приехал.

— Знаю.

— Ни черта ты не знаешь. — Палыч повернулся к нему, и Ветров увидел, что глаза у него мокрые. — Она ж живая была. Ты ж сам видел. Ты ж сам ей говорил.

— Видел.

Палыч отвернулся, посидел, потом медленно вытер глаза рукавом и шумно высморкался.

— Ладно. — Он похлопал по карману, где лежала пробка. — Отпустил я ситуацию, Ваня. Как ты учил. Отпустил.

***

Ладони Ветрову бинтовал Тайгин. Санинструктор возился с Малым, а на Ветрова у него не хватило ни бинтов, ни терпения: глянул, буркнул «волдыри, само пройдёт» и ушёл к Лыкову за йодом.

Тайгин сел напротив, на корточки, и развернул на колене белый шёлк. Тот самый купол от люстры. Малой таскал его в вещмешке с той ночи и не давал пускать на портянки.

— Это ж мой, — Малой приподнялся на шинели.

— Твой, — Тайгин не поднял головы. — Ты и дал.

— Я не давал.

— Не помнишь просто.

Малой подумал и лёг обратно.

Тайгин разорвал шёлк на ровные, в ладонь шириной, полосы, смочил одну водой из фляжки и положил Ветрову на правую ладонь. Холодный, мокрый шелк быстро прогнал жжение. Тайгин мотал быстро и туго, виток к витку, по-охотничьи, не оставляя складок.

— У нас так руки обматывают, когда из капкана вынимают, — объяснил он, затягивая узел зубами. — Шёлк к ране не липнет. Отец говорил.

— Твой отец, Ерофей, всё знал.

— Не всё. — Тайгин взялся за левую ладонь. — Про самолёты не знал.

Через пять минут обе ладони были белые, гладкие, с пальцами наружу. Ветров пошевелил ими. Пальцы слушались. Спуск, рукоятку, затвор держать можно.

Только держать пока было нечего.

***

Курбатов приехал через час. С ним Сомов.

Сомов вылез из коляски, оправил гимнастёрку и долго смотрел на почерневшую машину. На перекрученную рамку. На Малого, перевязанного, лежащего на шинели. На Ветрова с обмотанными ладонями.

— Сержант Ветров.

— Я.

— Вчера вы самовольно, по сомнительным сведениям, увели установку за двадцать километров от переправы. — Сомов говорил ровно, без выражения. — Сегодня установка уничтожена. Установку, напомню, вам доверило государство.

— Вчера разрешил полковник Лизюков, товарищ капитан. Под свою ответственность. А сегодня немец разрешения не спрашивал.

— Сегодня ваша самодеятельность стоила дивизиону матчасти. — Сомов не повысил голоса. — Новых установок нет и не будет. Расчёт сержанта Ветрова до получения матчасти поступает в распоряжение стрелкового батальона. Сегодня же.

Курбатов стоял рядом, с каменным лицом.

— Товарищ капитан, расчёт ранен. Малой…

— Раненого в медсанбат.

— Не пойду! — Малой приподнялся на локте, санинструктор попытался уложить его обратно. — Не пойду я в медсанбат! Царапина у меня!

— Лежи, — Ветров даже не повернул головы. — Не пойдёт, товарищ капитан. Лёгкое ранение. Останется в расчёте.

Сомов посмотрел на него, потом на Малого, потом на Курбатова.

— Делайте, что хотите. Но сегодня к вечеру расчёта на переправе быть не должно.

Он повернулся и пошёл к мотоциклу, обходя лужи масла на земле.

Курбатов остался. Посмотрел ему вслед, потом долго смотрел на Клаву.

— Он прав, Ветров. Установок нет. Новые, может, будут через месяц, может, через два. А может, и вовсе не будут. — Он помолчал. — В батальоне на северном берегу ротный — мужик хороший. Я договорюсь, чтобы вас к нему. Временно.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Ничего ты не понял. — Курбатов надел фуражку. — Ты мне зенитчиком нужен. Как только найду установку, заберу. Слово даю.

Он пошёл к мотоциклу.

***

К вечеру все четверо стояли на краю обрыва. Палыч с вещмешком за плечами, из которого торчала фляжка со шнапсом. Тайгин с винтовкой. Малой с перевязанным плечом и лбом, с трофейной губной гармошкой в кармане и остановившимися часами на руке. Ветров с обмотанными ладонями.

Под ногами лежали обломки Фёклы, колоды и жерди, которые кто-то стащил с косы в костёр. Клава в бузине остыла и стояла чёрная.

Провожать пришёл Лыков со своим расчётом. Потом с моста подошёл Бойко, а с того берега на лодке переправился Шестаков, хотя переправляться ему было незачем. Стояли полукругом, курили, молчали. Никто не знал, что в таких случаях говорят.

— Товарищ сержант, — Лыков наконец не выдержал. — Я сегодня на свече бил. Как вы сказали. На три носа выше.

— Попал?

— Нет. — Лыков покраснел до ушей. — Но близко. Он дёрнулся. Я видел, он дёрнулся.

— Значит, в следующий раз попадёшь.

Бойко порылся в кармане и сунул Малому что-то в здоровую руку. Малой разжал кулак. Кусок сахара, серый, обгрызенный с угла.

— На дорогу, — буркнул Бойко. — Последний.

Шестаков ничего не дал и ничего не сказал. Пожал Ветрову руку выше бинтов, у запястья, коротко и крепко, повернулся и пошёл к лодке.

Палыч оглянулся на Клаву в последний раз. Потом поправил вещмешок и больше не оглядывался.

Тайгин протянул Ветрову винтовку. Чью-то, с пустой позиции.

— Держать умеешь?

Ветров взял её. Руки Ваньки Ветрова этот вес знали: приклад к плечу, ремень на локоть, большой палец на гребешок затвора. Пальцы в бинтах сами нашли где что.

— Руки помнят.

Малой смотрел на северный берег, где за лесом начиналась пехота.

— Вань, а в пехоте говорят «минус один»?

Ветров закинул винтовку на плечо.

— Теперь будут.