Глава 13

Ротный встретил их на рассвете, у развилки траншеи. Лейтенант Коротков, лет двадцати пяти, худой, хриплый, с тёмными кругами под глазами и автоматом на плече. Автомат был единственный в роте, и Коротков, видно, не выпускал его даже во сне.

— Зенитчики. — Он оглядел их по очереди - сержант с забинтованными ладонями, пацан с перевязанным плечом, немолодой шофёр с вещмешком, скуластый сибиряк с винтовкой. — Мне Курбатов звонил. Говорит, лучшие у него. Говорит, береги.

— Так точно.

— Сберегу. — Коротков сплюнул. — Если сами себя сбережёте. У меня в роте по списку сто двадцать, в окопе сорок два. Неделю назад было семьдесят. Немец каждый день лезет. С утра мины, потом пехота. Вчера лезли по оврагу слева, еле выбили.

Он повёл их по траншее.

Траншея шла по опушке березняка, ровной линией, метров на четыреста, с ячейками через каждые пять шагов. Перед ней лежало поле: сначала рожь, высокая, неубранная, потом полоса скошенного луга, метров сто, потом опять рожь, до самого леса на западе. Слева поле обрывалось в овраг, заросший орешником, и овраг уходил к немцам.

Ветров шёл и смотрел. Траншею выкопали добросовестно, глубоко, с бруствером — и с той стороны её было видно всю, от первой ячейки до последней: свежая земля на бруствере белела поверх травы ровной полосой вдоль берёз.

«Ожидание: оборона. Реальность: тир. Мины кладут по этой полосе каждое утро, даже целиться не надо».

— Вот ваш участок. — Коротков остановился на левом краю, у самого оврага. — От этой берёзы до края. Здесь вчера и лезли. Вопросы?

— Один. Почему окоп по опушке, товарищ лейтенант?

— А где ж ему быть? В лесу не видно ничего, в поле копать — под огнём. — Коротков посмотрел на него с подозрением. — Ты, сержант, зенитчик. Ты в небо смотри.

— Небо у меня вчера сгорело, товарищ лейтенант.

— Вот и сиди в окопе, как все.

Коротков ушёл обратно по траншее, пригибаясь. Ветров посмотрел ему вслед, потом на поле, на овраг, на полосу белой земли вдоль опушки.

В соседних ячейках сидела пехота. Человек шесть, серые, небритые, в выгоревших до белизны гимнастёрках. Смотрели на новеньких без интереса. Один, постарше, с перевязанной кистью, жевал сухарь и разглядывал забинтованные шёлком ладони Ветрова.

— Зенитчики, говоришь. — Он сплюнул крошки. — Это которые в небо палят, а немец всё одно бомбит?

— Они самые.

— Ну-ну. — Пехотинец отвернулся. — У нас тут самолетов нет, с неба только мины.

Палыч молча снял с плеча вещмешок, развязал и запустил туда руку по локоть. Покопался, вытащил плоскую жестяную банку с орлом на крышке. Потом вторую.

Пехота замолчала разом. Даже тот, с сухарём, перестал жевать.

— Это что ж, немецкая?

— Трофейная. — Палыч достал нож и одним движением вскрыл первую банку, выпустив густой мясной запах. — Мы её у немецких мотоциклистов отбили. Под Ключами. Расчётом. — Он кивнул на Ветрова. — Сержант их из зенитки положил. Шесть мотоциклов.

— Из зенитки? По мотоциклам?

— А по чему ещё, если самолётов не было?

Банку пустили по ячейкам, по кругу, каждому по ложке. Пехотинец с перевязанной кистью подцепил свою ложку, долго держал во рту, потом проглотил и посмотрел на Палыча совсем другими глазами.

— Бать, а там ещё есть?

— Есть, — Палыч завязывал горловину. — У хорошего шофёра в мешке всегда две банки. Одна на знакомство, другая на завтра.

— А если завтра не будет?

— Тогда ты её, считай, уже понюхал.

Пехотинец хмыкнул и подвинулся в ячейке, освобождая Палычу место на ящике.

***

Курбатов приехал через полчаса. Мотоцикл он оставил в лесу, к траншее дошёл пешком, держа что-то длинное под плащ-палаткой.

— Пехота отдала, — он стянул плащ-палатку. — Пехоте и возвращаю.

Трофейный пулемёт. Две коробки лент, сошки, запасной ствол в чехле.

— Патронов к нему немного. Шестьсот штук. Больше нету. — Курбатов положил пулемёт на бруствер. — Береги, Ветров. И себя береги. Установку ищу.

— Найдёте?

— Найду. — Курбатов уже уходил. — Где-нибудь у кого-нибудь лишняя да найдется.

Ветров сел на дно траншеи и разобрал пулемёт. Пальцы в бинтах слушались плохо, ладони ныли, но руки Громова этот пулемёт помнили, а руки Ваньки быстро учились. Затвор, пружина, ствол. Запасной ствол меняется за секунды, на это у немцев был расчёт. Хорошая машинка, скорострельная, и патроны жрёт по-немецки, без жалости.

«Шестьсот. Меньше чем на минуту работы, если не беречь. Значит, придется беречь».

Тайгин сидел рядом и долго, внимательно оглядывал поле по кругу.

— Вань, они по оврагу пойдут.

— Знаю.

— Вчера по оврагу ходили, и сегодня пойдут. А по полю, по ржи, для виду. Чтоб мы в поле смотрели.

— Знаю. — Ветров собрал затвор. — Ерофей, а ты стрелять с той сосны сможешь?

Тайгин посмотрел, куда показывал Ветров. Сосна стояла на краю оврага, одна, старая, с толстыми нижними сучьями, метрах в пятидесяти впереди траншеи. С неё было видно и поле, и овраг до самого дна.

— Смогу.

— Тогда ты там. Бьёшь пулемётчиков и офицеров. Остальных не трогай.

— А ты?

— А я вон там.

Ветров показал на воронку. Старую, большую, от тяжёлой бомбы, метрах в сорока перед траншеей и левее, на краю оврага. Из неё было видно поле вдоль. Вдоль, не в лоб: всю полосу скошенного луга, от оврага и до правого края позиций роты.

— Перед окопом? — Малой высунулся из ячейки. — Вань, там же немцы рядом будут!

— Будут. Поэтому и там.

Немцы пойдут по ржи на опушку, на белую полосу. В лоб. На скошенном лугу они окажутся на открытом, все сразу, цепью, лицом к траншее. Из траншеи их будут бить в лоб, и половина пуль пройдёт мимо. А из воронки сбоку пулемёт пройдёт по цепи вдоль. По всем. Одной очередью.

«Фланкирующий огонь. Учили на общевойсковой. Думал, никогда не пригодится».

В воронку пошли по оврагу, низом, через орешник. Ветров нёс пулемёт, Малой обе коробки, одной рукой, по очереди, перехватывая и сопя. В воронке стояла вода, на дне, по щиколотку, рыжая, с радужной плёнкой. Края за лето заросли полынью и лебедой.

Ветров обошёл воронку по кругу, лёг на западный край, потом на северный, прикинул сектор. Отсюда открывался весь луг, от оврага до правого фланга роты, и стерня на нём была видна до последней кочки.

— Малой, рви полынь. Только с той стороны, с оврага. Здесь не трогай.

— Зачем с той?

— Чтобы здесь как росло, так и росло.

Пулемёт положили в ямку на краю, сошками в землю, полынь пригнули над стволом и связали стеблями. Землю, которую Ветров выгреб под сошки, Малой относил горстями на дно и топил в рыжей воде. Через полчаса Ветров отполз в рожь на двадцать шагов и посмотрел обратно. Воронка, полынь, лебеда. Пулемёта видно не было.

Тайгин тем временем полез на сосну. Сапоги снял и оставил у корней, полез в портянках, бесшумно, с винтовкой за спиной, от сучка к сучку. Метрах на восьми устроился в развилке, привязался ремнём к стволу и замер. Снизу его было не видно. Ветров постоял под сосной, задрав голову, и разглядел только подошву портянки.

— Ерофей, сапоги приберу.

Сверху не ответили. Ветров взял сапоги и отнёс в воронку.

***

Палыч сидел в ячейке и не знал, куда деть руки.

Руки у Палыча привыкли к рулю, к рычагам, к ключам и гайкам. Теперь в них была лопата. Палыч углублял ячейку, бросал, курил, снова брал лопату, снова бросал. Ковырял ногтем ржавчину на пряжке. Несколько раз за утро он похлопывал по карману, где лежала медная пробка от радиатора, и каждый раз отдёргивал руку.

— Палыч.

— Ну.

— За оврагом в лощине ротная повозка стоит. Патроны подвозит. Ездовой ранен, лошадь бесхозная. Сходи глянь.

Палыч посмотрел на него.

— Лошадь?

— Лошадь.

— Ваня, я шофёр.

— Шофёр без машины. А там лошадь без шофёра.

Палыч долго молчал. Потом поднялся, отряхнул колени и пошёл по траншее, ворча под нос. Через полчаса из лощины донеслось ржание, потом мат, потом снова ржание, громче.

Палыч вернулся через час. Под левым глазом у него наливался синяк.

— Лягается, — сообщил он мрачно. — Мерина звать Орлик. Орлик, ты подумай. Какой он Орлик? Сатана он. Характер — ну, зверь. Клава так не лягалась.

— Не обесценивай лошадь.

— Чего?

— Лошадь, говорю, тоже человек.

Палыч подумал, потрогал синяк и махнул рукой. Но в лощину ходил после этого ещё дважды. Во второй раз вернулся без нового синяка, потому что уходил с охапкой сена, которую где-то добыл.

***

Мины пошли в одиннадцатом часу.

Сначала свист, тонкий, нарастающий, потом разрыв в березняке за траншеей, потом второй ближе. Потом много. Мины ложились по опушке, вдоль траншеи, по белой полосе земли, частой цепочкой. Сверху сыпались ветки, листья, срезанные осколками, земля с бруствера.

В воронке на краю оврага мины не ложились. Немецкие миномётчики били туда, где была траншея.

Ветров лежал на краю воронки, у пулемёта. Малой рядом, с лентой на коленях, помогал одной рукой: левая висела на перевязи. Тайгин сидел на сосне. Ветров его не видел, но знал, что тот там.

Мины кончились минут через десять. Стало тихо. Только звенело в ушах и горели где-то в березняке ветки.

— Вань, — шепнул Малой. — Там, в окопе, наши…

— Тихо. Смотри на рожь.

Рожь на западе зашевелилась.

Немцы шли тремя цепочками, перебежками, пригибаясь и не торопясь. Каски над колосьями, потом исчезают, потом снова, ближе. Слева, по оврагу, в орешнике, что-то хрустнуло и тоже затихло. Пулемётный расчёт немцев вылез на край ржи справа, метрах в трёхстах, и стал устанавливать пулемёт на сошки.

С сосны ударил выстрел. Сухой, одиночный.

Немецкий пулемётчик ткнулся лицом в сошки. Второй номер схватил пулемёт, потянул на себя. Второй выстрел. Второй номер повалился в рожь.

«Отец белку в глаз бил».

Из траншеи кто-то начал стрелять по ржи, неприцельно, наугад. Коротков заорал: «Не стрелять! Подпустить!». Траншея замолчала.

Немцы вышли из ржи на скошенный луг. Сразу все: три цепочки слились в одну неровную цепь, человек шестьдесят. Шли быстро, перебегая, ложась и вставая, прямо к белой полосе на опушке, где, как они думали, всех уже накрыло минами. Офицер шёл в середине цепи и махал рукой. С сосны ударил выстрел, и офицер сел на траву и больше не махал.

Цепь была на середине луга, метрах в шестидесяти от траншеи, когда Ветров нажал на спуск.

Пулемёт взревел, лента уходила в приёмник рывками. Ветров вёл стволом вдоль луга, по всей цепи сбоку, на уровне пояса. Цепь легла. Кто-то бежал назад, к ржи, кто-то полз, кто-то не двигался.

Из траншеи ударили все сорок два. Винтовки, ручной пулемёт, автомат Короткова.

Ветров отпустил спуск секунд через десять. Ствол дымился.

— Лента! — Малой подавал одной рукой, зубами придерживая конец.

Ветров не стал менять. Немцы на лугу лежали. Те, что вставали, вставали только чтобы бежать назад. Пусть бегут.

«Шестьсот. Сто пятьдесят ушло. Остальное на овраг».

***

Овраг ожил через пять минут.

Орешник внизу зашевелился и захрустел. По дну оврага, прикрытые склонами, шли немцы. Много, взвод или больше, быстро, к правому склону, откуда до траншеи было тридцать метров. Сверху, из траншеи, их почти не было видно.

Зато из воронки было видно всё и даже больше.

Ветров развернул пулемёт.

— Малой, ленту. Новую.

— Вань… Это последняя целая…

— Давай последнюю.

Немцы были под ними. Ветров ударил вниз, по дну оврага, длинной, по орешнику, по каскам. Внизу заорали. Кто-то из немцев бросил гранату вверх, на склон, наугад, и она разорвалась на краю воронки. Ветрова осыпало землёй. Он не отпускал.

Ствол раскалился, пулемёт начал плевать, пули уходили вразброс.

— Ствол!

Малой подал запасной ствол одной рукой, Ветров сменил его за пять секунд, обжёг бинты, выругался. Снова ударил вниз.

Лента кончилась.

Тишина. Внизу, в орешнике, кто-то стонал. Кто-то полз прочь по дну оврага. С сосны ударил выстрел, и тот перестал ползти.

— Патронов нет, Вань. — Малой смотрел в пустую коробку. — Совсем.

Сверху, по краю оврага, затрещали кусты. Ветров перевернулся на спину с винтовкой в руках, и Малой схватил свою.

Из кустов вывалилась лошадь. Гнедой мерин, взмыленный, с вытаращенными глазами, запряжённый в ротную повозку. Повозку мотало по кочкам, с неё валились ящики. На передке, вцепившись в вожжи, сидел Палыч.

— Тпру! Тпру, зверюга! Стоять!

Орлик встал у самого края воронки. Повозку занесло, она завалилась на два колеса, постояла и рухнула обратно. Палыч скатился с передка прямо в воронку, на Малого.

— Патроны, — Палыч ткнул пальцем в повозку. — Немецкие. Пехота с того берега вчера трофеи собрала, а куда девать, не знали. Я им сказал, у меня немецкий пулемёт. Отдали всё.

Ветров посмотрел на повозку: три ящика с немецким орлом.

— Палыч, ты как сюда доехал? Тут же всё простреливается.

— А я ему сказал, — Палыч кивнул на мерина, — что Клава бы доехала.

***

Немцы больше в тот день не полезли. Из ржи до самого вечера неприцельно постреливали одиночными, чисто для порядка. Миномётчики ещё раз положили по опушке серию, но уже без души.

Коротков пришёл к воронке, когда стемнело. Спрыгнул вниз, сел на край, поставил автомат между колен. Долго молчал.

— Тридцать два на лугу, — он закурил. — В овраге не считали, туда лезть страшно. Убитых у меня двое. Раненых пятеро. Вчера было одиннадцать убитых.

Ветров промолчал.

— Сержант, ты где пехотному делу учился?

— Нигде, товарищ лейтенант.

— Нигде. — Коротков затянулся. — Нигде не учился, а пулемёт поставил так, как нам на курсах рассказывали, а я забыл. Перед окопом, сбоку, во фланг. Курсы. Три месяца назад.

— Немец, товарищ лейтенант, везде одинаковый. Что в небе, что на земле. По схеме ходит. Знаешь схему — знаешь немца.

Коротков посмотрел на него, потом на Тайгина, который сидел на краю воронки и чистил винтовку.

— Твой снайпер?

— Мой второй номер.

— Двоих пулемётчиков снял, офицера, ещё троих. Я видел. — Коротков помолчал. — Вот что. Ты у меня завтра левый фланг весь держишь. С оврагом. Людей дам десять человек. Распоряжайся.

— Окоп переносить надо, товарищ лейтенант. С опушки на десять метров вперёд, в рожь. Чтобы мины по пустому месту клали.

Коротков долго молчал.

— За ночь успеем?

— Успеем.

— Ладно. — Коротков поднялся. — Переноси.

Он ушёл.

Малой сидел в воронке, обхватив колени здоровой рукой.

— Вань, а это сколько получается? Минус сколько?

— Людей не считаем.

— Почему?

Ветров помолчал, глядя на тёмное поле, где на лугу ещё лежали немцы.

— Потому что люди.

Малой подумал и больше не спрашивал.

***

Палыч сидел у повозки и гладил мерина по шее. Мерин ел сено и косился на него.

— Хороший, — Палыч говорил негромко. — Ты хороший, Орлик. Ты меня, считай, сегодня довёз. Только ты пойми. Лошадь — она живая, это конечно. Но не то. Ты кусаешься. Клава не кусалась. — Он помолчал. — Клава, правда, тоже норов имела…

Мерин фыркнул ему в ухо.

Тайгин подошёл, присел рядом на корточки.

— Конь, Палыч, тоже заводится. Сам.

— Сам? — Палыч покосился на Орлика. — Этот сам только лягаться заводится.

— А ты отпусти ситуацию.

Палыч медленно и тяжело посмотрел на Тайгина.

— И ты туда же.

Тайгин усмехнулся одними глазами. Ветров видел, как у Палыча дёрнулся ус.

***

Копали всю ночь. Рота, сколько осталось, молча вышла в рожь с лопатами. Немцы над полем время от времени вешали ракеты, и тогда все ложились в колосья и пережидали, а потом снова поднимались.

Ветров ходил вдоль будущей траншеи и ругался шёпотом.

— Землю на бруствер не кидать. Кто кинул, тот разгребает. По стерне раскидать, тонко, и колосьями сверху.

— Так бруствера ж не будет, — пехотинец с перевязанной кистью опёрся на лопату. — Чем от пули закрываться?

— Пуля в рожь не летит, если немец не знает, что ты во ржи. А бруствер он сразу увидит.

Пехотинец подумал и стал раскидывать.

К утру окоп перенесли. Новая траншея, мелкая, вырытая наспех, растянулась во ржи, на десять метров впереди опушки. Сверху её было не отличить от поля. Старую траншею по опушке оставили как есть, с белой полосой на бруствере, и Малой воткнул в неё десяток палок с пилотками.

На рассвете, в шесть с минутами, Тайгин поднял голову.

— Летит.

Высоко над полем, медленно, широким кругом, шёл самолёт. Одно крыло, поднятое над кабиной на стойках. Он не торопился. Описал круг над опушкой, над старой траншеей, над оврагом. Второй круг, ниже.

— Костыль, — Коротков подошёл по новой траншее. — Каждое утро. Повисит, посмотрит. А через час мины. Ровно туда, куда он смотрел.

«Хеншель. Разведчик. Корректировщик. Метров восемьсот, не больше. Высоко для винтовки. Низко для зенитки, которой нет».

— Будем снимать, — Ветров не отрывал глаз от самолёта.

— Из чего? — Малой задрал голову. — Вань, зенитки ж нет.

— Из всего, что есть.