Глава 14

Через час после «костыля» полетели мины.

Легли они по старой траншее на опушке, по белой полосе земли, по палкам с пилотками. Ровно, густо, серия за серией, минут двадцать. Пилотки взлетали вместе с землёй и падали обратно в березняк. Новая траншея во ржи, в десяти метрах впереди, стояла нетронутая, только колосья сыпались сверху и звенело в ушах.

Малой лежал на дне новой траншеи и считал падающие пилотки.

— Семь. Восемь. Вань, а мою не жалко - она дырявая.

Когда мины кончились, Ветров выглянул из-за бруствера. Над полем было пусто. Немецкая пехота в этот раз не пошла: во ржи кто-то шевелился, но на луг не выходил.

— Посмотрели, — Тайгин сидел у бруствера, держа винтовку на коленях. — Не нравится им. Ждали, что ляжем, а мы не легли.

— Завтра «костыль» придёт смотреть, почему не легли.

— Придёт. И ниже спустится. Ему ж не видно, где мы.

Ветров кивнул.

***

Десять человек, которых дал Коротков, сидели в траншее на левом фланге и курили. Разные. Двое совсем молодые, из последнего пополнения. Татарин Гайнуллин, широкий, молчаливый, с ручным пулемётом. Сутулый Зуев, бывший бухгалтер, в очках, перевязанных проволокой. И седоусый ефрейтор Ефимыч, лет пятидесяти, с Георгиевской медалью за германскую: носил он её под гимнастёркой на гайтане, рядом с крестом.

Ветров собрал их у воронки.

— Завтра утром будем сбивать «костыля».

Пауза. Кто-то хмыкнул.

— Из чего, сержант? — Ефимыч вынул самокрутку изо рта. — Из винтовки?

— Из винтовок. Из всех сразу. И из пулемёта.

— Из винтовки по аэроплану. — Ефимыч покачал головой. — Баловство. Я в германскую, в шестнадцатом, под Барановичами, видал. Целый полк палил. Ни разу. Аэроплан поверху летит, ему хоть бы что, только смеётся.

— Не душни, дядь, — Малой подал голос от бруствера.

— Чего?

— Говорю, не спорь с ним. Он знает.

Ефимыч посмотрел на Малого, на его перевязанное плечо, на Ветрова.

— Ну, гляди. Патроны твои.

Ветров присел на корточки и взял прутик.

— В шестнадцатом, Ефимыч, палили в аэроплан. А надо палить туда, где аэроплан будет. Пуля до него летит секунду, полторы. За это время он пролетит вперёд метров семьдесят. А если каждый палит сам по себе, пули идут кто куда. Одна выше, одна ниже, одна позади. Мимо.

Он начертил на земле круг, пролетающий самолёт, линию пуль.

— А если все вместе, по команде, в одну точку перед ним, там будет облако. Сто пуль сразу в одно место. Он туда влетит сам. Ему будет не до смеха.

Ефимыч смотрел на рисунок. Зуев снял очки, протёр, надел обратно.

— Это… упреждение. Как в баллистике.

— Как на охоте, — Тайгин сидел у края воронки. — Гуся у нас артелью били. Гусь высоко идёт, одному не взять. Встают пятеро, старший командует. Все вперёд гуся, на четыре корпуса. Разом. Гусь падает.

— Гусь — не аэроплан, — Ефимыч упрямо мотнул головой.

— Гусь умнее, — Тайгин даже не поднял глаз.

Гайнуллин коротко засмеялся в кулак, следом прыснул кто-то из молодых.

***

Пулемёт на сошках стрелять по самолёту не годился. Он лежал на бруствере, смотрел вперёд и задираться вверх не хотел, хоть ложись под него на спину.

— Палыч.

Палыч сидел у повозки и чистил Орлику копыто.

— Ну.

— Колесо с повозки снять сможешь?

Палыч выпрямился и долго смотрел на Ветрова.

— Ты, Ваня, за эти дни у меня машину сжёг, а теперь повозку разуть хочешь.

— Одно колесо. Мне его надо на кол посадить. Чтобы вертелось и задиралось. А сверху пулемёт.

Палыч посмотрел на колесо, на пулемёт, на Ветрова. Почесал в затылке. Взгляд у него сделался задумчивым, тем самым, каким он раньше смотрел в моторный отсек.

— Кол надо дубовый. Ступица у колеса широкая, на кол сядет. Сверху на ось бревно, на бревно пулемёт, проволокой. — Он прищурился. — Только качаться будет.

— Пусть качается. Лишь бы вертелось.

Палыч уже снимал колесо. Работал он молча и с удовольствием, и через час на краю воронки стояла конструкция. Дубовый кол, вбитый в землю. На колу плашмя лежало колесо от повозки и вертелось. На колесе обрубок бревна, примотанный проволокой. На бревне пулемёт на сошках, тоже примотанный, стволом вверх.

Ветров встал к нему, развернул колесо, задрал ствол. Колесо скрипело, бревно качалось. Ствол ходил по кругу и вверх.

— Палыч, тебя бы на оружейный завод. В Тулу.

— Ага. — Палыч вытер руки о штаны. — Ты мне скажи, чего повозка без колеса делать будет.

— Стоять.

— Вот и я так думаю.

Орлик стоял у накренившейся повозки и смотрел на колесо на колу с явным неодобрением.

***

Остаток дня Ветров учил отделение.

Учил на воронах: те лениво летали над полем от березняка к лесу и обратно. Ветров ставил десятерых в ряд в траншее, вскидывал руку на ворону.

— Вон она. Видите? На четыре корпуса вперёд. Ещё. Вот. Целься. Не стрелять! Опустить.

Снова. И снова.

Зуев считал вслух корпуса, Гайнуллин молча водил пулемётом, Ефимыч сначала ворчал, потом перестал.

На третьем часу Зуев отошёл в сторону, сел на дно траншеи и стал что-то чертить огрызком карандаша на обрывке газеты. Ветров заглянул ему через плечо. Мелкие ровные цифры столбиком.

— Это что, Зуев?

— Скорость, товарищ сержант. — Зуев поправил очки на проволоке. — Вы сказали, пуля летит секунду, полторы. Я прикинул, какая у него скорость, у «костыля». Сто пятьдесят, сто семьдесят километров в час, если медленно. Это метров сорок пять в секунду. Значит, за полторы секунды — шестьдесят семь метров. А длина у него, если с хвостом, метров одиннадцать. Шесть корпусов. — Зуев поднял голову. — Не четыре, товарищ сержант. Шесть.

Ветров посмотрел на газету, на Зуева, на ворону, которая в эту минуту лениво пересекала поле.

— Ворона медленнее летит.

— Ворону я не считал.

— Правильно, Зуев. Шесть корпусов. Ерофей! Для самолёта — на шесть!

Тайгин кивнул издалека, не оборачиваясь.

— Я двадцать лет в райпотребсоюзе дебет с кредитом сводил, — Зуев сложил газету вчетверо и спрятал в нагрудный карман. — Ни разу не думал, что пригодится вот так.

К вечеру отделение вскидывало винтовки на ворону все разом, по слову, и все стволы смотрели в одну точку. Тайгин ходил вдоль ряда, поправлял стволы, говорил коротко: «Выше. Вперёд. Так».

— Командуешь ты, Ерофей.

Тайгин посмотрел на него.

— Я?

— Ты. Видишь ты лучше, а я буду на пулемёте. Ты говоришь когда — мы бьём.

Тайгин помолчал.

— Ладно.

Вечером Ефимыч подсел к Ветрову у воронки и долго курил.

— Сержант, а если не попадём?

— Тогда он завтра опять мины наведёт. И послезавтра.

Ефимыч кивнул. Потом расстегнул ворот, вытащил из-под гимнастёрки Георгиевскую медаль на гайтане и посмотрел на неё.

— В шестнадцатом мне её за разведку дали. Немцев за Барановичами брал. А по аэроплану — ни разу. — Он спрятал медаль. — Охота мне, сержант, хоть раз попасть.

Ефимыч ушёл к себе в ячейку. С другой стороны воронки донёсся голос Малого, обиженный и тихий:

— Да не трогай ты, сломаешь совсем!

Ветров поднялся. Малой сидел на дне траншеи, прижимая к груди руку с часами, а над ним стоял Зуев, сняв очки и протирая их полой гимнастёрки.

— Я посмотреть только. — Зуев надел очки. — У меня до войны часы-ходики в бухгалтерии всегда вставали, я их сам чинил. Председатель часовщику платить не хотел.

Малой посмотрел на Ветрова. Ветров кивнул. Малой вздохнул и протянул руку.

Зуев осторожно, двумя пальцами, снял часы с запястья, поднёс к самым очкам, повертел, послушал. Поддел ногтем заднюю крышку, и та отскочила. Зуев долго смотрел внутрь при последнем свете, шевеля губами.

— Стекло — ерунда, стекло найдём, — объявил он наконец. — Ось у балансира сломана. Вот тут, видите, колёсико качаться должно, а оно лежит. Это уж не я, тут часовщик нужен, с инструментом. Ось новую выточить.

— А где его взять, часовщика? — Малой не сводил глаз с открытых часов.

— В ремроте, — Ветров ответил раньше Зуева. — Я ж говорил.

Зуев защёлкнул крышку и вернул часы Малому. Малой застегнул ремешок, поднёс к уху по привычке, послушал тишину и опустил руку.

— Шесть двадцать шесть, — пробормотал он. — Так и будет показывать, пока не починим.

***

«Костыль» пришёл в шесть десять.

Тайгин услышал его первым, потом Ветров: знакомый неторопливый гул. Одна точка с запада, высоко, потом ниже. Одно крыло над кабиной на стойках.

— Все вниз. Никто не высовывается и не стреляет, пока Ерофей не скажет.

Отделение лежало на дне траншеи. Ветров у колеса, накрытого ветками, Малой рядом с лентой. Тайгин на краю воронки, прижавшись к земле, задрав голову.

Хеншель прошёл над опушкой, над старой траншеей с разбросанными пилотками, широким кругом. Метров восемьсот. Высоко. Второй круг.

— Ниже пошёл, — Тайгин не отрывал глаз. — Не видит. Ищет.

Третий круг. Хеншель снизился. Шестьсот. Над старой траншеей он прошёл медленно, наклонив крыло, и Ветров видел в кабине две головы: лётчик и сзади наблюдатель, свесившийся за борт с биноклем.

«Где мы, он не понимает. Мины легли туда, куда он вчера показывал. А мы не легли. Значит, будет смотреть ближе».

Четвёртый круг. Метров пятьсот. Над рожью, над новой траншеей. Наблюдатель свесился ещё ниже.

— Ерофей?

— Рано. — Тайгин лежал не шевелясь. — Ещё круг. Он ниже станет. Пусть станет.

Пятый круг. Ветров слышал, как мотор у Хеншеля переменил голос: лётчик сбавил обороты, пошёл медленнее, ниже. Четыреста. Самолёт шёл над полем полого, разворачиваясь левым кругом над одинокой сосной на краю оврага, и вот-вот должен был пройти прямо над ними.

— Отделение, — негромко скомандовал Тайгин. — Встать.

Десять человек поднялись над бруствером разом. Винтовки вверх.

— По самолёту. Вперёд на шесть корпусов. Нет, все-таки меньше, он низко. На четыре. Вот так. Держать. — Пауза. — Залпом. Пли.

Ударило. Десять винтовок разом, один сухой треск, и с ним пулемёт Гайнуллина и пулемёт Ветрова на колесе. Ветров бил длинной, в точку перед носом, туда, куда смотрели десять стволов.

Хеншель влетел в эту точку.

Ветров видел, как по обшивке брызнули клочья, как самолёт дёрнулся. Наблюдатель исчез из-за борта, нырнул в кабину. Хеншель качнулся, накренился, но выровнялся и потянул вверх. Сзади, из кабины, по ним ударил пулемёт наблюдателя: огоньки, пыль по брустверу.

— Заряжай! — Тайгин даже не пригнулся. — Вперёд на пять. Пли!

Второй залп.

Колесо скрипело, бревно качалось, пулемёт рвался из рук. Ветров вёл трассы следом, по мотору. Из-под капота у Хеншеля потянулся белый дым, потом чёрный. Мотор захлебнулся, кашлянул и затих. Пропеллер завертелся медленнее.

Самолёт повис над полем. Без мотора, на своём длинном крыле, он полого и тихо планировал вниз, разворачиваясь над оврагом, над ржью, над лугом, и было слышно, как свистит ветер в стойках. Наблюдатель снова высунулся и наугад стрелял вниз, пока не кончилась лента.

Хеншель сел на скошенный луг между траншеей и немецкой ржью. Ударился колёсами, подпрыгнул, клюнул носом и встал на нос, задрав хвост к небу. Постоял так и медленно повалился на бок. Из-под капота потянуло огнём.

Тишина. Только трещал огонь на лугу.

Ветров разжал пальцы. Ладони под бинтами горели.

— Минус один, — Тайгин опустил винтовку.

И траншея заорала.

***

Орали все. Отделение, соседнее отделение, вся рота, вдоль всей траншеи. Кто-то кричал «ура», кто-то матерился, кто-то просто орал без слов. Над бруствером поднимались пилотки и каски на штыках.

— Минус один! — Малой стоял в полный рост, размахивая здоровой рукой. — Минус оди-ин!

— Минус один! — подхватил Гайнуллин, не зная, что это значит.

— Минус один! — понеслось по траншее вправо, от отделения к отделению, к Короткову, дальше, до самого правого фланга.

Ефимыч стоял у бруствера с винтовкой, опущенной прикладом в землю, и смотрел на горящий Хеншель на лугу. Губы у него шевелились. Потом стащил с головы пилотку, широко перекрестился и медленно надел её обратно.

— Попал, — Ефимыч повернулся к Ветрову. — Сержант, я ж попал. В аэроплан.

— Попал, Ефимыч.

— Двадцать пять лет ждал. — Ефимыч вдруг всхлипнул и сам на себя рассердился. — Тьфу ты. Дурак старый.

Немцы из ржи молчали. «Переваривают».

***

Потом Ветрова качали.

Он не успел ничего сделать. Его схватили за руки и за ноги, все десятеро, и ещё кто-то из соседнего отделения, и подбросили вверх. Он взлетел над траншеей, увидел небо, рожь, горящий самолёт на лугу, упал на руки, взлетел снова.

— Раз! — орал Малой. — Два! Три!

«Корпоратив на передовой. Только без пиццы».

— Хватит! Ладони!

Его поставили на ноги. Ладони под бинтами саднило, гимнастёрка задралась, пилотка пропала. Гайнуллин нашёл её в траншее, отряхнул и надел ему на голову.

Тайгина качать не стали: он вовремя отошёл к воронке и сел там с винтовкой с таким лицом, что никто к нему не полез.

Коротков пробежал по траншее, пригибаясь, и упал на бруствер рядом с Ветровым. Глаза у него блестели.

— Видел. Вся рота видела. Командир батальона в бинокль видел. Звонил уже, спрашивал, кто. — Коротков хлопнул его по плечу. — Я сказал: зенитчики. Без зенитки.

— Отделение, товарищ лейтенант. Залпом. И Ерофей командовал.

— Отделение. — Коротков посмотрел на отделение, на Ефимыча, который всё ещё стоял у бруствера и смотрел на луг. — Ну, отделение так отделение.

«Десять, — подумал Ветров. — Если по-честному. Хотя по-честному тут делить надо на двенадцать».

Хеншель горел на лугу, в ста с лишним метрах от траншеи. Из кабины никто не вылезал. Ветров смотрел на него и думал о наблюдателе. Наблюдатель весь полёт свешивался за борт с биноклем, а под рукой у такого всегда карта.

— Товарищ лейтенант, там у наблюдателя планшет.

Коротков посмотрел на луг, на рожь за ним, где сидели немцы.

— Сто двадцать метров по открытому.

— Не по открытому. По стерне ползком, а там дым от него на нас тянет.

Гайнуллин, который стоял рядом и слушал, молча отдал свой ручной пулемёт соседу, снял каску и перелез через бруствер. Никто его не посылал. Ветров успел только махнуть Тайгину, и Тайгин лёг к брустверу с винтовкой.

Гайнуллин медленно полз по стерне, прижимаясь к земле, и ветер в самом деле тянул чёрный дым от Хеншеля прямо на него. На середине луга из ржи щёлкнул выстрел, пуля взбила пыль в двух шагах от его головы. Гайнуллин замер. С бруствера коротко ударила винтовка Тайгина, и во ржи больше не стреляли.

Через десять минут Гайнуллин свалился обратно в траншею, чёрный от копоти, с обожжённым рукавом. В руках у него был кожаный планшет на ремешке и бинокль в футляре.

— Наблюдатель там. Мёртвый. — Гайнуллин отдышался. — Лётчик тоже. Горячо там.

Планшет отдали Короткову. В нём, под целлулоидом, лежала карта, а на ней карандашом была обведена вся старая траншея по опушке, от оврага до правого фланга. Новой траншеи на ней не было.

Бинокль Коротков покрутил в руках и протянул Тайгину.

— Заслужил.

Тайгин посмотрел на бинокль, потом на Короткова и покачал головой.

— Мне глаз хватает. Пацану отдай.

Малой взял бинокль здоровой рукой, повесил на шею и весь следующий час смотрел в него на всё подряд: на рожь, на ворон, на дальний лес, на Палыча у повозки. Палыч в конце концов показал ему кулак, и Малой долго разглядывал кулак в шестикратном увеличении.

***

Немцы ответили через час.

Мины пошли по всей роте: по новой траншее, по ржи, по оврагу, густо, не жалея. Наблюдатель, значит, успел передать по радио, где траншея, прежде чем его свалили. Потом с той стороны ржи ударила тяжёлая артиллерия, и в березняке за спиной встали столбы земли и щепок.

Ветров лежал на дне траншеи, прижав к себе Малого. Земля сыпалась сверху. Рядом лежал Палыч, накрыв голову руками. Колесо на колу у воронки разнесло прямым попаданием, пулемёт Ветров успел снять за минуту до этого и теперь держал его под собой.

Обстрел кончился к полудню, и на всём участке стало слишком тихо.

Далеко справа, у соседнего батальона за правым флангом роты, часто и длинно застучали немецкие пулемёты. Потом немецкая артиллерия ударила по нашим тылам, по лесу у переправы, и снова застучали пулемёты — уже ближе.

Тайгин поднял голову и прислушался.

— Справа идут. По лесу. Не к нам. Мимо нас. К реке.

Ветров слушал. Стрельба шла правее роты, за флангом, и уходила на юго-восток, в тыл, туда, где был мост.

«Обходят. Пока мы тут сидим и держим овраг, они идут лесом к переправе. Классика. Держишь фронт, а фронт уже за спиной».

По траншее, пригибаясь и спотыкаясь, бежал связной от Короткова.

— Сержант! Ротный зовёт! Немцы соседей справа смяли, идут на переправу! Приказ — отходить!

Коротков сидел на дне траншеи у телефона, с трубкой в руке. Трубка молчала. Он посмотрел на Ветрова.

— Провод перебит. Связной от комбата прибежал. Немцы прорвались у соседей, идут лесом к мосту. Батальону приказ: отходить к переправе, переправляться ночью на тот берег. — Он помолчал. — Мост будут взрывать, как только переправятся последние.

Ветров посмотрел на юго-восток, туда, где за лесом была река. Коса. Обрыв у излучины. Сгоревшая Клава в бузине. Мост, который они держали пять дней.

— Когда?

— Сейчас. Пока не отрезали.

Палыч уже запрягал Орлика в трёхколёсную повозку. Повозка кренилась на один бок, Орлик фыркал и не хотел идти. Палыч уговаривал его шёпотом.

Ефимыч подошёл к Ветрову и закинул винтовку на плечо.

— Сержант, мы с тобой. Всем отделением.

— Это ротному решать.

— Ротный решил, — Коротков поднялся, закидывая автомат за спину. — Ты левый фланг держал. Ты и отводи. Последним.

Ветров взял пулемёт, закинул на плечо. Ремень лёг на старую ссадину.

— Ерофей. Малой. Палыч. Отделение. — Он оглядел их. — Уходим. Тихо, по оврагу. Пулемёт последним.

Малой посмотрел на горящий Хеншель на лугу, на поле, на рожь, где сидели немцы.

— Вань, а ведь мы его сбили. Без зенитки сбили.

— Сбили.

— Значит, и дальше собьём?

Ветров не ответил. Он уже шёл по траншее к оврагу. За спиной, справа, всё ближе, стучали немецкие пулемёты.