Глава 15

Мост взорвали в четвёртом часу ночи - Ветров видел это с южного берега. Сначала огонь посередине реки, потом тяжёлый, глухой звук по воде. Понтоны подбросило вверх, они рассыпались и упали в реку. Потом стало темно, и только у северного берега ещё долго горели машины, которые не успели.

Орлик остался с Коротковым. Ротному обоз нужнее, а у зенитчиков ни машины, ни повозки. Палыч долго прощался с ним у коновязи, вполголоса. Мерин стоял смирно и в этот раз не лягался. Ефимыч крепко, двумя руками пожал Ветрову руку.

— Сержант, если что, я под Барановичами разведку брал. Позовёшь — приду.

— Позову, Ефимыч.

Следующие две недели слились в одну большую дорогу. Марш на восток по пыльным дорогам. Сборный пункт в лесу, где Курбатов собирал по одному своих: Лыкова без установки, Шестакова с перевязанной головой, Бойко, который где-то потерял сапог. Эшелон, теплушки, запах угля и карболки. Разбитые и целые станции. Слухи. Только что собранный Брянский фронт, и на нём новая армия.

Где-то на третий день в эшелоне, на какой-то станции, Ветров поймал себя на том, что узнаёт время по вокзальным часам на перроне, по-местному. Рука при этом спокойно лежала на колене. «А ведь неделю уже не тянулся», — подумал он и сам удивился.

В теплушке их ехало двадцать восемь человек на нарах в два яруса и на соломе по полу. Вся батарея Курбатова, сколько её собралось, и прибившиеся: двое связистов без роты, повар без кухни и пожилой старшина без своей роты. Дверь держали открытой, и в неё тянуло угольной гарью и полынью с откосов.

Лыков, свесившись с верхних нар, рассказывал, как сбил своего у моста. Рассказывал он это уже раз в пятый, но слушали. На шестом разе, когда дошёл до того, что «он выходит, а я уже там», снизу кто-то из связистов закончил за него:

— Минус один.

Лыков осёкся.

— Ты откуда знаешь?

— Так все говорят. — Связист пожал плечами. — У нас на узле все говорят. Сбили — минус один. Кто первый сказал, не знаю.

Лыков посмотрел вниз, на Ветрова. Ветров лежал на соломе у двери, закинув руки за голову, и смотрел в небо над откосами.

— Товарищ сержант, слыхали? Уже на узле.

— Слыхал.

Малой на соседней соломе сел и выпрямился.

— Это наш Ваня придумал, — объявил он на всю теплушку. — Под Смоленском. Я там был.

Повар без кухни посмотрел на Малого, на его забинтованное плечо, на остановившиеся часы на руке и уважительно подвинулся.

Курбатов сидел на ящике у противоположной двери и делал вид, что спит. Ветров видел, как у него дрогнул угол рта.

К концу августа батарея стояла в лесу на Десне, в тылу стрелкового полка, без единой установки. Курбатов ходил по штабам каждый день, возвращался молча и курил одну за другой.

***

На третий день он вернулся другим.

Сел на пень у шалаша, снял фуражку, вытер лоб. Посмотрел на Ветрова, хмыкнул и долго не начинал.

— Нашёл тебе установку, Ветров.

Малой подскочил с травы.

— Правда?!

— Правда. ДШК. Крупнокалиберный, двенадцать и семь. На станке, в кузове полуторки. — Курбатов помолчал. — Только она у немцев.

Малой медленно сел обратно.

— Неделю назад здесь зенитный дивизион отходил, — Курбатов кивнул на запад. — Колонной, по лесной дороге. Накрыли их пикировщики у Ржавой речки. Колонна вся там и осталась. Разведчики полка вчера ходили на ту сторону, видели. Машины горелые, а одна полуторка в кювете целая, на боку. Говорят, в кузове ДШК, зачехлённый. Немцы его не тронули. Видно, не дошли руки.

— Сколько за линией?

— Километров восемь. Через болото, потом лесом. У речки мост, у моста немецкий заслон: окоп, пулемёт, человек десять, мотоцикл. Колонна за речкой, в полукилометре от моста, в лесу.

— А дорога назад?

— Назад дорога одна. Через мост. — Курбатов надел фуражку. — Пешком по болоту и вброд пройти можно, на машине нельзя.

Ветров посмотрел на запад, где за лесом была линия.

— Сомов знает?

— Сомову я не докладывал, — Курбатов поднялся. — Пусть будет сюрприз.

Ветров хмыкнул. Сюрпризов Сомов не любил, особенно чужих.

— Разведчика тебе дам, сержанта Бурова, он туда ходил. Больше никого не дам, нету. Пойдёшь?

— Пойду.

Палыч, чинивший у шалаша сапог, отложил его в сторону.

— Полуторка, говорите? Целая?

— Разведчики говорят, целая.

— Я пойду. — Палыч встал. — Без меня вы её оттуда не выведете. Вы её даже не заведёте.

— Пойдёшь, Палыч.

— Я тоже, — Малой встал рядом. Плечо у него уже не висело на перевязи, только было стянуто бинтом под гимнастёркой. — Ленты к ДШК тяжёлые. Кто таскать будет?

Ветров посмотрел на него, на плечо, на лицо, на котором было написано, что спорить бесполезно.

— Пойдёшь.

***

Пошли ночью. Вёл Буров — невысокий жилистый сержант лет тридцати с непроницаемым лицом. Нож на поясе он проверял рукой каждые пять минут. Ходил он бесшумно. Тайгин шёл сразу за ним и посмотрел на него один раз, оценивающе. Буров посмотрел в ответ. Больше они друг на друга не смотрели, но шли в ногу.

Линию проползли по болоту, в камышах, мокрые по пояс. Немецкий окоп остался справа, метрах в ста: оттуда пахло табаком и тянуло негромким разговором. Ракета взлетела над болотом, повисла, осветила камыш белым. Все легли в воду. Ракета погасла. Пошли дальше.

За болотом, у края леса, Буров вдруг поднял руку и опустился на колено. Все замерли. Тайгин сделал шаг вперёд, к Бурову, и тоже замер.

По лесной тропе, метрах в двадцати впереди, шли немцы. Трое. Ветров услышал их раньше, чем увидел: звякнул котелок о флягу, кто-то негромко засмеялся. Патруль шёл вразвалку, с винтовками на ремнях, у переднего в руке белел огонёк сигареты.

Буров плавно лёг в папоротник. Остальные легли следом. Ветров лежал щекой в мокром мху и слышал, как рядом стучит сердце Малого.

Немцы поравнялись с ними. Передний остановился прямо напротив и стал прикуривать вторую сигарету от первой. Ветров видел его сапоги сквозь папоротник, в трёх шагах.

У Малого в кармане тихо пискнуло.

Губная гармошка. Малой лежал на ней, при вдохе её придавило к земле, и из неё выдавило короткую тонкую ноту.

Немец поднял голову. Рука Бурова легла на нож.

Немец постоял, прислушиваясь. Потом сплюнул, буркнул что-то своим про лягушек, и все трое засмеялись и пошли дальше по тропе.

Лежали ещё минут пять, пока шаги не затихли совсем. Потом Буров поднялся и, не оборачиваясь, протянул назад руку ладонью вверх. Малой понял не сразу, потом достал гармошку из кармана и положил Бурову в ладонь. Буров сунул её себе за пазуху и пошёл дальше.

— Отдаст? — шепнул Малой Ветрову.

— Как вернёмся.

— А если не вернёмся?

— Тогда и играть некому.

К рассвету вышли к Ржавой речке.

Колонна стояла на узкой лесной дороге между соснами. Горелые машины, чёрные и рыжие от ржавчины, которая за неделю успела проступить сквозь гарь. Перевёрнутые повозки. Лошади. Запах от них шёл такой, что Малой зажал нос рукавом. Две разбитые, обгорелые зенитные установки на машинах. Пушка без колёс в кювете. Людей не было. У обочины стоял холмик с воткнутой палкой и каской на ней: кого-то успели похоронить.

Тайгин снял пилотку, постоял у холмика и надел обратно.

Полуторка лежала в кювете на боку, в самом хвосте колонны, носом к речке. Брезент на кузове вздулся горбом над чем-то длинным.

Палыч подошёл к ней первым.

Медленно обошёл кругом, заложив руки за спину. Присел у колеса, заглянул под раму. Потрогал крыло. Открыл капот, долго смотрел внутрь, не двигаясь. Закрыл. Открыл снова.

— Ваня.

— Ну?

— Это ж «ММ». — Голос у Палыча стал тихий. — Новая, сорок первого года, с завода. Мотор усиленный, пятьдесят сил. Ты глянь, Ваня, какой карбюратор! Какая коробка!

— Целая?

— Целая. — Палыч погладил крыло ладонью. — Аккумулятор, может, сел. Колесо одно спущено. Бензина нету, слили или вытекло. Остальное целое. Её, видно, взрывом в кювет сбросило, а шофёр… — Он помолчал, глядя на пустую кабину. — Шофёр, значит, ушёл.

Он дотянулся до верхней дверцы кабины и откинул её. Дверца подалась туго, со скрипом, и изнутри пахнуло нагретым дерматином и старым табаком. На сиденье лежала пустая пачка «Беломора». Под зеркалом, за козырьком, была заткнута маленькая карточка с обтрёпанными уголками. Палыч вытянул её двумя пальцами.

На карточке стояла девочка лет пяти, в платье с оборкой, с бантом больше головы, и сердито смотрела в аппарат. На обороте химическим карандашом, крупно, по-детски: «Папе от Тани».

Палыч долго смотрел на карточку. Потом поглядел в сторону дороги, туда, где у обочины стоял холмик с каской на палке.

— Был у неё хозяин, Ваня.

— Был.

Палыч не стал класть карточку на место. Достал из кармана медную пробку от Клавиного радиатора, сложил вместе с карточкой в тряпицу, завязал и убрал за пазуху.

— Если доедем, — объяснил он, не глядя на Ветрова, — в часть его напишу. Номер на машине есть. Найдут, чья. Пусть Тане отдадут.

Ветров откинул брезент.

ДШК лежал в кузове под чехлом, на колёсном, по-походному сложенном, станке. Длинный, тяжёлый, с ребристым стволом и раструбом дульного тормоза. Рядом лежал зенитный прицел в ящике и стояли металлические коробки с лентами, шесть штук.

«Двенадцать и семь. По самолёту на полтора-два километра. Пробивает борт бронетранспортёра. Спасибо, ребята, кем бы вы ни были».

***

Работали три часа.

Полуторку подняли из кювета вагой, вчетвером, с Буровым. Командовал Палыч: выбил клин под колесо, подложил брёвна, рассчитал, куда упирать. Машина тяжело встала на колёса, качнулась и замерла на дороге.

Бензин нашёлся в двух горелых машинах, у которых огонь не добрался до бака. Палыч сосал шланг, плевался и набрал полторы канистры. Колесо сняли с другой полуторки и переставили. Аккумулятор и правда сел. Палыч посмотрел на него, сплюнул и пошёл искать заводную рукоятку.

Ветров тем временем разобрался с ДШК. Руки Ваньки этот пулемёт не знали. Громов знал — по училищу, по картинкам, по музею. Хватило. Станок он перевёл в зенитное положение: снял колёса, раскинул треногу, поднял ствол вверх и притянул всё проволокой к бортам. Поставил прицел, заправил ленту. Малой держал тяжёлую коробку двумя руками, прикусив губу.

— Плечо?

— Нормально, — Малой не отпускал. — Держу.

Тайгин с Буровым ушли к речке смотреть мост и вернулись через час.

— Окоп у моста на том берегу. — Буров присел на корточки и начертил ножом на земле. — Вот мост. Деревянный, узкий, одна машина. Вот окоп, полукругом, на бугре, за мостом, справа. Пулемёт там. Мешки с песком. Человек восемь. Двое спят. Мотоцикл с коляской за окопом. Ещё ниже, у воды, двое с удочками.

— С удочками?

— С удочками, — Буров кивнул без улыбки. — Рыбу ловят.

— Пушка есть?

— Нету. Пулемёт и винтовки.

Ветров прикинул. Мост узкий, метров тридцать. Окоп на бугре за мостом, справа от дороги. Чтобы уйти, надо проехать по мосту прямо под окопом, в полусотне метров от пулемёта. На полуторке, которая быстро не разгоняется. Пулемёт успеет дать три очереди. Четвёртая не понадобится.

«Значит, надо, чтобы пулемёт не дал ни одной».

— Ерофей, с этого берега пулемётчика достанешь?

Тайгин подумал.

— Достану. Метров триста.

— Тогда так. Ерофей и Буров ложатся на этом берегу, напротив окопа. Как только Палыч заведёт мотор, немцы услышат. Ерофей снимает пулемётчика и второго номера, Буров бьёт по окопу. Мы выезжаем к мосту, я бью по окопу с ДШК, с ходу, по мешкам. У въезда на мост вы прыгаете в кузов, и проскакиваем.

— А рыбаки? — серьёзно спросил Малой.

— Рыбаки побегут.

***

Палыч завёл с девятого оборота рукояти.

Он крутил её, мокрый и красный, сопя и приговаривая — сначала тихо, по-матерному, потом замолчал. Отошёл на шаг, посмотрел на капот и подумал.

— Слышь, — Палыч наклонился к радиатору. — Я не знаю, как тебя звать. Я тебя неделю назад не знал. Я по Клаве ещё не отплакал. Но ты пойми. Мне без тебя никак. Им без тебя никак. Давай, милая. Не позорь.

Он взялся за рукоятку и крутанул.

Мотор чихнул, кашлянул, схватил и заработал — низко, ровно, с рокотом новой машины. Палыч выпрямился и замер, слушая. Лицо у него стало такое, что Малой отвернулся.

— Работает, — прошептал Палыч. — Ваня, ты слышишь, как работает?

— Слышу. Садись. Немцы тоже слышат.

От речки сухо ударил одиночный винтовочный выстрел — Тайгин. Потом второй. Потом часто застучала винтовка Бурова.

Палыч ударил по педали. Полуторка с рёвом рванула по лесной дороге, мимо горелых машин, к речке. Ветров стоял в кузове у ДШК, держась за рукоятки. Малой лежал на дне кузова с коробкой лент в обнимку.

Лес кончился. Впереди открылась узкая ржавая речка с мостом. За мостом бугор, на бугре окоп, мешки с песком, над мешками каски. Двое у воды бросили удочки и бежали вверх, к окопу. Пулемёт в окопе молчал: пулемётчик лежал на мешках неподвижно, второй номер рядом. Кто-то третий тянулся к пулемёту.

Ветров нажал на спуск.

ДШК ударил так, что полуторку тряхнуло. Звук у него был тяжёлый, глухой, не похожий ни на «максим», ни на немецкий. Каждый выстрел отдавался в ногах, в кузове, в зубах. Пули били в мешки с песком, и мешки разлетались в клочья, песок взлетал фонтанами. Третий, тянувшийся к пулемёту, исчез за бруствером. Ветров вёл стволом по брустверу, слева направо, по мешкам, по каскам.

Из окопа выскочил немец и побежал к мотоциклу. Ветров перевёл ствол. Немца разорвало почти пополам, мотоцикл подпрыгнул, перевернулся, коляска оторвалась и покатилась по склону в речку.

«Двенадцать и семь. По мешкам. По мотоциклу. Весомый аргумент».

У въезда на мост из прибрежных кустов выскочили Тайгин и Буров. Полуторка сбавила ход, но не остановилась. Тайгин зацепился за борт, перевалился в кузов. Буров следом.

— Гони, Палыч!

Полуторка влетела на мост. Доски затрещали под колёсами, мост закачался. Палыч гнал, не снимая ноги с газа, и что-то кричал в кабине. Ветров не отпускал спуск. Окоп был справа, прямо над ними, в двадцати метрах. Из него никто не высовывался.

Полуторка вылетела на бугор, мимо окопа, и ушла по дороге в лес. Сзади, из окопа, наконец ударили винтовки. Пули щёлкнули по борту, по брезенту. Ветров развернул ДШК назад и дал по окопу последнюю короткую очередь. Винтовки замолчали.

Лес сомкнулся за ними.

***

Полуторку загнали в ельник, километрах в трёх от моста. Палыч заглушил мотор и долго сидел в кабине, положив ладони на руль. Потом вылез, обошёл машину кругом. Нашёл в борту три свежие дырки и потрогал каждую пальцем.

— Ничего. Заштопаем.

Он погладил капот и замер, глядя на него.

— Как назовёшь? — Малой сидел в кузове рядом с ДШК, держась за плечо.

Палыч долго молчал.

— Не знаю пока. — Он снова погладил капот. — Имя заслужить надо. Клава восемь лет его носила. А эту я знаю три часа.

— Так ведь довезла.

— Довезла. — Палыч улыбнулся одними глазами. — Довезла, это да. Посмотрим. Как до своих довезёт, тогда и посмотрим.

Буров сидел на подножке и вытирал нож о штанину, хотя нож был чистый. Посмотрел на ДШК, на Ветрова, на Тайгина.

— Хорошо стреляет, — кивнул он на Тайгина. — Двоих с трёхсот. Пулемётчика и второго номера. Подряд.

— Он белку в глаз бьёт.

— Ага. — Буров посмотрел на Тайгина ещё раз, уже по-другому. — Ага.

Потом полез за пазуху, достал губную гармошку и протянул Малому.

— На. Теперь можно.

Малой взял, повертел, дунул тихонько, на одну ноту. Буров поморщился, но отбирать не стал.

***

Обратно шли по другой дороге. Буров знал лесную колею, которая петляла по чаще и выходила к нашей линии с юга, через сухой лог, в обход болота. По ней можно было проехать — медленно, на первой передаче, ломая подлесок.

К вечеру вышли к логу. Солнце садилось. Впереди, за полем, за редким березняком, была линия. Наша.

— Вон там. — Буров показывал вперёд. — За березняком, на бугре. Наш полк. Третий батальон.

Палыч медленно вёл полуторку по полю. Ветров стоял в кузове, держась за ДШК. Малой сидел рядом, Тайгин у борта.

«Немецкая сторона. Наша машина, но с немецкой стороны. По полю, на закате. С пулемётом в кузове».

Додумать он не успел.

С бугра, из березняка, длинно ударил «максим» — по полю, по ним. Фонтанчики пыли побежали по стерне перед капотом. Палыч ударил по тормозам. Следом по всему бугру захлопали винтовки. Пули засвистели над кузовом.

— Свои! — Малой вскочил в полный рост и замахал пилоткой. — Свои! Не стреляйте! Свои мы!

Пуля сорвала пилотку у него из руки. Малой упал в кузов.

Ветров выпрыгнул из кузова и медленно пошёл вперёд по полю, подняв руки.

— Свои! Зенитчики! Батарея Курбатова!

С бугра стрелять перестали. Над березняком поднялась голова в каске, за ней вторая.

— Хенде хох! — донёсся с бугра высокий, ломающийся молодой голос. — Хенде хох, говорю!

— Да свои мы!

— Немцы все так говорят!

— А так немцы говорят?

И Ветров громко и подробно объяснил бугру, что он думает о третьем батальоне, о его «максиме» и о том, кто этот «максим» учил стрелять по своим. Объяснял он с полминуты, ни разу не повторившись. Малой в кузове слушал, приоткрыв рот.

На бугре помолчали.

— Складно кроет, — неуверенно донеслось из березняка. — Может, и правда свои.

Ветров стоял посреди поля с поднятыми руками. Сзади фыркал мотор полуторки. С бугра на него по-прежнему смотрел ствол «максима», а рядом со стволом, в березняке, кто-то всё равно разворачивал сорокапятку.