Глава 2

Колонна встала на ночёвку засветло, у опушки берёзового леса. В полукилометре лежала деревня, от которой уцелели колодец и половина плетня. Машины загнали под деревья, повозки растащили вдоль кромки, пехота рыла щели и вполголоса материла корни.

Палыч заглушил Клаву, похлопал по капоту и ушёл добывать. Куда и что, никто не спрашивал: к утру он обычно возвращался с тем, чего в колонне не было ни у кого.

Ветров забрался в кузов к установке и с минуту просто стоял над ней. Четыре «максима» в общей рамке, кожухи с водой, патрубки, короба под ленты, кольцевой прицел на кронштейне, две рукоятки со спуском. Ни экрана, ни пульта, ни одной лампочки. Всё наведение — плечи, ладони и глаза.

«Интерфейс на любителя», — решил он, а руки тем временем уже взялись за работу.

Они отвернули пробку на кожухе и слили остатки воды, бурой и тёплой, пахнущей железом. Залили свежую из ведра, которое Малой притащил от колодца. Отстегнули ленту, прощупали её пальцами на всю длину, нашли два криво сидевших патрона, и вбили их ладонью на место. Проверили, легко ли ходят замки, протёрли тряпкой, заглянули в каждый ствол на просвет закатного неба. Ветров не вмешивался. Машина досталась чужая, но исправная, и ему было интересно.

Ванька Ветров, оказывается, был аккуратист. В стрельбе середнячок, в разговоре молчун, а с железом обходился бережно и толково, по-крестьянски: всё на своём месте, всё смазано, ничего лишнего. Руки помнили установку до последнего винта. Зачем вообще стреляют по самолётам, они помнили плохо.

Это помнила голова. Пока пальцы набивали ленту, Ветров прикидывал. Дальность у этой машинки смешная, километр с небольшим, и то если повезёт. По высотному бомбардировщику — только патроны жечь. По пикировщику на выходе — самое то. Трассеры в ленте шли редко, днём их было плохо видно, огонь приходилось править почти вслепую. «Трассеров бы почаще. И бронебойных. Надо узнать, что вообще есть на складе и кому за это давать на лапу».

— Вань, а Вань. — Малой сидел на коробах, держал ленту и смотрел снизу вверх. — А ты как понял, куда он выйдет?

— Куда первый вышел, туда и второй.

— А если б не туда?

— Они по одной схеме работают. Как учили, так и летают. Схему знаешь — знаешь и самолёт.

Малой подумал, шевеля губами, и, видимо, отложил это знание в особый ящик, к самым важным вещам.

Мимо по опушке шли двое пехотинцев с котелками. Малой привстал на коробах и не удержался:

— Мужики! Слыхали? Наш Ванька сегодня — минус один!

Пехотинцы остановились.

— Чего минус?

— Один!

Пехотинцы переглянулись. Один покрутил пальцем у виска, второй махнул рукой, и оба пошли дальше. Малой сел обратно, совершенно счастливый:

— Не поняли. Тёмные.

***

— Ванька!

Через борт перевалилась рыжая голова, за ней широченные плечи, а за ними и весь Гришка, отчего кузов заметно осел на рессорах.

Память откликнулась раньше, чем Ветров успел её позвать. Гришка, соседский. Вместе пасли колхозное стадо, вместе таскали яблоки из председателева сада, вместе бегали на танцы в Заречье, и Гришка всегда уходил оттуда с девкой, а Ванька один. Тёплое, давнее, понятное чувство: Ванька Гришку любил. Майору Громову Гришка показался очень большим и очень громким.

— Гриш.

— Говорят, ты немца сбил! — Гришка уселся на борт, сгрёб его за плечо и потряс. — Я сперва не поверил. Думаю, это который Ванька, наш, что ли? Да ему ж корову не доверяли, она от него к соседям уходила!

— Минус один! — встрял Малой.

— Чего?

— Ничего. — Ветров покосился на Малого, и тот уткнулся в ленту.

Гришка достал кисет, оторвал газетную полоску и протянул всё Ветрову. Руки взяли его сами. Насыпали махорки ровно сколько надо, скрутили, лизнули край, загнули кончик — за пять секунд, не глядя. Ветров посмотрел на готовую самокрутку у себя в пальцах.

Майор Громов бросил курить девять лет назад и с тех пор морщился от табачного дыма. Ему курить не хотелось. Телу хотелось, и очень. Он сунул самокрутку за ухо.

— Ты чего? — Гришка уже чиркал спичкой.

— Потом.

— Ты? Потом? — Гришка замер со спичкой в руке, пока та не обожгла ему пальцы. — Ванька, ты ж с двенадцати лет смолишь. Тебя мать за это коромыслом гоняла.

— Бросаю.

— С какой радости?

— Вредно.

Гришка долго смотрел на него, потом закурил сам, выпустил дым и прищурился.

— А помнишь, как мы на Троицу с моста сигали? Ты ещё штаны потерял.

Память выдала мост — деревянный, на сваях, — тёмную воду внизу, смех, чьи-то белые ноги на перилах. Штанов память не выдала.

— Помню.

— А Нюрку Ковалёву помнишь?

Мелькнули сразу два девичьих лица: у обеих косы, у одной веснушки. Ветров выбрал наугад.

— Помню. Конопатая.

Гришка поперхнулся дымом.

— Конопатая — это Манька, сестра её! Ванька! Ты ж за Нюркой два года ходил! Я ж тебе за неё нос расквасил! Она ж в мае за Федьку Хромова вышла, ты три дня чёрный ходил, всем колхозом тебя жалели!

«Отлично, — подумал Ветров. — Значит, в комплекте ещё и разбитое сердце. Спасибо, Ваня».

— Контузило меня сегодня, Гриш. — Он потёр висок. — Бомба рядом легла. В голове звенит, половина повыпала.

Гришка сразу посерьёзнел и кивнул.

— А-а. Контузия — это да. Это бывает. У нас дядь Митю в германскую контузило, так он потом пять лет всех кур Фёклами звал. И петуха тоже.

— Петуха-то за что?

— А не помнил он, который там из них петух.

Малой хрюкнул в ленту.

Гришка докурил, затушил окурок о борт и всё равно не уходил. Сидел, щурился, разглядывал.

— И говоришь ты чудно. Слова какие-то. Сидишь по-другому. Ты раньше сутулился, а сейчас вон, спина колом. Чего это с тобой?

— Гриш, не душни.

— Чего?

— Не души, говорю. Устал я.

— Вот! — Гришка ткнул в него пальцем. — Вот опять! Это чего за слово такое?

— Это он так, — вступился Малой. — Он сегодня Палычу велел ситуацию отпустить, так Клава сразу и завелась.

Гришка медленно перевёл взгляд с Малого на Ветрова и обратно, открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой, слез с борта и уже снизу ещё раз оглянулся.

— Ладно. Контузия так контузия. Пригляжу за тобой – мамке обещал.

Он ушёл к своей роте и долго ещё мелькал рыжей головой между берёз. Ветров смотрел ему вслед. С этим будет больше всего мороки. Гришка знал Ваньку двадцать лет и замечал каждую мелочь, а врать ему придётся каждый день.

Левая рука сама полезла в карман — глянуть, который час, — и нащупала кисет. Ветров вытащил руку и вместо того, чтобы смотреть время, прикинул в голове пост. «Обзор на первый день. Связи нет, зарядки нет, кофе нет. Есть счетверённый „максим“, рыжий земляк и бывшая, которая вышла за Федьку Хромова. Минус один. В целом семь из десяти, балл снят за махорку».

Подумал и накинул ещё балл. За Клаву.

***

Солнце садилось за лесом, с той стороны, откуда они пришли. Небо на западе стало медным, по низинам пополз туман. В колонне развели крохотные костерки в ямах, запахло пшёнкой. Палыч ещё не вернулся.

Тайгин сидел у переднего колеса, чистил винтовку и поглядывал то на затвор, то на небо. Ветров спустился и сел рядом, на подножку.

Молчали долго. Тайгину это, кажется, нравилось. Ветрову тоже: за последние сутки вокруг него разговаривали больше, чем за весь прошлый год.

— Ты сегодня по-нашему бил. — Тайгин не поднял головы от затвора.

— По-вашему — это как?

— Вперёд зверя. Утку бьют туда, где её ещё нет. Ты раньше за ней вёл, вот и мазал. А сегодня вперёд взял.

— Научился.

— За один день?

Ветров промолчал. Тайгин щёлкнул затвором, заглянул в ствол на свет и отставил винтовку к колесу.

— Мне без разницы, Иван, откуда что берётся. У нас в тайге про всякое говорят. Один на медведя ходил пустой, а вернулся — зверя за версту чует. Другой с этим родился. — Он помолчал. — Мне одно знать надо. Ты завтра так же бить будешь?

— Буду.

— Тогда ладно.

Больше он к этому не возвращался. Свернул самокрутку, закурил и протянул кисет Ветрову. Ветров покачал головой, и Тайгин спрятал кисет без единого вопроса.

— Ерофей, ты как их так рано видишь?

— Самолёты-то? — Тайгин пустил дым вверх. — Немец по дороге летает. Сверху дорогу видно, он по ней и правит. По реке тоже. Где дорога — туда и смотри, оттуда и придёт. А глаз у меня с детства такой. Отец белку в глаз бил, и меня так учил.

«Вот тебе и обнаружение, — подумал Ветров. — На махорке работает, без электричества, дальность километров десять в ясный день. Тактику противника вычислил сам, по наблюдениям».

Тайгин вдруг перестал курить. Самокрутка застыла у губ, а взгляд ушёл вверх и вбок, на восток, где небо уже темнело.

— Летит.

Ветров ничего не видел. Потом расслышал тонкое далёкое гудение на пределе слуха, а ещё через полминуты различил и точку. Высоко, выше любой досягаемости «максима». Точка шла медленно, широким кругом, и в закатном свете у неё блеснуло крыло — одно, поднятое над кабиной на стойках.

«Хеншель. Сто двадцать шестой. Разведчик».

— Костыль, мать его, — донеслось от соседней машины. — Опять повис.

Самолёт сделал над опушкой круг, потом второй, ниже. Спешить ему было некуда. Кто-то из пехоты пальнул из винтовки, кто-то заорал: «Не стрелять, демаскируешь!». Хеншель неторопливо покачал крыльями и ушёл на запад, к закату, растворяясь в медной полосе над лесом.

Тайгин докурил и затоптал окурок.

— Посчитал нас.

— Посчитал. — Ветров поднялся с подножки. — Утром придут.

— К утру, по холодку. Как роса сойдёт.

Ветров оглядел колонну. Машины стояли под берёзами плотно, борт к борту, повозки вдоль кромки, кухня посередине. С опушки на дорогу вёл один выезд. Сверху всё это хозяйство было видно целиком, до последнего ящика, и немцы теперь знали, куда лететь. Майор Громов за такую позицию снял бы командира с должности ещё до обеда.

— Ерофей, найди Палыча.

— Зачем?

— Пусть бензин бережёт. И Клаву заранее уговорит. Ночью поедем.

— Куда?

Ветров посмотрел на дорогу, на тёмный лес за ней, на пологий бугор метрах в восьмистах, поросший кустарником.

— Отсюда.