Глава 3

Взводного Ветров нашёл у полевой кухни. Лейтенант Ершов сидел на ящике из-под патронов и ел пшёнку прямо из котелка.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

— М?

— «Костыль» над нами два круга сделал. Утром прилетят.

— Видел я твой «костыль». — Ершов не поднял головы от котелка. — Вся колонна видела.

— Колонну бы от опушки увести до света. Хоть в лес поглубже, хоть на дорогу.

Ершов доскрёб ложкой по дну и только тогда посмотрел на него снизу вверх.

— Ветров, ты сегодня одного сбил - может, сбил - и теперь ты мне колонну водить будешь? Колонной командует майор Дорохов. Люди с ног валятся, бензин подвезут к пяти, выступаем в шесть ноль-ноль. Это приказ, и спорить с ним я к майору не пойду.

— Тогда разрешите установку отвести. Вон туда, на бугор. Оттуда и выезд прикрыт, и дорога в обе стороны.

— Установка при колонне. — Ершов поднялся и сунул ложку за голенище. — Где поставили, там и стоит. Всё, Ветров. Иди спать, завтра длинный день.

— Есть.

Ветров вернулся к машине, сел на подножку и долго смотрел на бугор. Отказ был понятный, доходчивый и неправильный. Таких майор Громов за службу выслушал сотни и давно научился с ними жить. Установка при колонне. До бугра восемьсот метров, и с него опушку видно целиком, от первой машины до последней повозки. Из-под берёз установке видно одно небо над выездом, и то в просвет между ветками.

Было и второе, о чём Ершову говорить не стоило. Днём немцы потеряли на этой колонне самолёт. Разведчик сегодня пересчитал машины и наверняка отметил ту, у которой в кузове четыре ствола. Громов на их месте начал бы с неё: сначала гасишь ПВО, потом работаешь спокойно и без помех. Значит, первая бомба утром ляжет туда, где стоит Клава.

Палыч вернулся за полночь, с канистрой в одной руке и свёртком в другой. Канистра была полупустой и булькала при каждом шаге, от свёртка пахло салом. Где он это добыл, Палыч не рассказывал, а Ветров не спрашивал.

— На ночь бензина хватит?

Палыч медленно поставил канистру на землю.

— Куда на ночь?

— Вон на тот бугор. Без фар, тихо, пока все спят.

— Ершов разрешил?

— Нет.

Палыч снял пилотку, вытер лысину и долго молчал. Потом надел пилотку обратно.

— Мне что? Я шофёр. Мне сказали — везу. А кто сказал, с того и спрос. — Он подумал ещё. — Сало тебе оставить, или ты теперь и сало бросаешь?

— Оставь.

— Ну хоть что-то.

Тайгин без лишних слов взял топорик и намотал на левую руку белую запасную портянку. Малой спал в кузове на коробах, подложив под щёку каску, и во сне чмокал губами. Будить его не стали.

Палыч сел в кабину, положил ладони на руль и наклонился к нему.

— Клавочка. Ласточка. Тихонько, без фар, без глупостей. Люди спят. Не позорь меня.

Клава завелась с первого раза. Палыч покосился на Ветрова с некоторым торжеством.

Ехали шагом. Тайгин шёл впереди, белая портянка на его руке покачивалась в темноте, и Палыч правил на неё, поминая шёпотом каждую кочку. Часовой на краю опушки окликнул их, Ветров отозвался: «Зенитчики, на позицию». Часовой, сонный и злой, махнул рукой - на позицию так на позицию.

На бугре Ветров выбрал место чуть ниже гребня, с обратной стороны, в зарослях лещины. Машину отсюда не было видно ни с опушки, ни с дороги, а установка над кабиной поднималась ровно настолько, чтобы стволы смотрели поверх травы. Тайгин рубил ветки, Палыч втыкал их вокруг бортов и проклинал лещину, бугор и всю Смоленскую область. Ветров обходил машину, приседал, вставал за прицел, разворачивал установку и снова приседал.

Опушка лежала внизу целиком: тёмная кромка берёз, выезд на дорогу, светлая полоса ржи перед лесом. Солнце встанет на востоке, за дальним лесом. Немцы придут с запада, но заходить будут от солнца: обогнут, развернутся и упадут на опушку из-за восточного леса, носом на запад. Выходить из пике будут над рожью, низко, задирая нос и подставляя брюхо. Прямо сюда, на бугор.

«Встречаем на выходе».

Он сел на подножку, и правая рука по привычке полезла в карман — завести будильник на полпятого. Пальцы нащупали огрызок карандаша. Будильник здесь был один, и звали его Ерофей.

— Разбудишь до света?

Тайгин сидел у колеса с винтовкой на коленях:

— Спи.

Ветров уснул сразу.

***

Разбудила его рука на плече.

— Светает.

По низинам лёг туман, белый и плотный, с торчащими из него верхушками кустов. Кожухи «максимов» были мокрыми от росы. Внизу на опушке курились дымки кухни, ходили люди, звякало ведро. Колонна просыпалась.

— Палыч, мотор грей. И не глуши, пока не скажу.

— Бензин же…

— Не глуши.

Палыч вздохнул, полез в кабину и что-то зашептал Клаве. В кузове завозились. Над бортом поднялась голова Малого: каска набекрень, на щеке красный рубец от ремня короба. Малой посмотрел налево, потом направо, потом вниз, на опушку, и смотрел долго.

— Вань… А где лес?

— Вон. Внизу.

— А мы где?

— На бугре.

— А как… — Малой перевёл взгляд на воткнутые вокруг бортов ветки. — А когда?

— Ночью. — Палыч высунулся из кабины и зевнул. — Лес от тебя ушёл. Ты храпел, он и ушёл.

— Я не храплю!

— Храпишь, — донеслось от колеса.

Это была первая шутка, которую Ветров слышал от Тайгина. Малой покраснел до ушей.

— Я ж заряжающий… Мне ж положено… Чего не разбудили-то?

— Ты был занят. — Ветров кивнул на короба. — Давай, добивай ленты. Все четыре короба, полные, под горло. И выходи из зоны комфорта.

— Откуда выходить?

— С коробов слезь. Ты на них сидишь.

Малой слез и посмотрел на короба, шевеля губами. «Зона… комфорта». Потом взялся за ленты, молча и очень серьёзно.

Солнце поднялось над восточным лесом, туман в низинах начал редеть. Тайгин стоял на гребне по пояс в траве и смотрел на запад.

— Идут.

Ветров услышал их через полминуты: ровный тяжёлый гул, много моторов. Потом увидел. Шесть точек на западе, высоко, двумя тройками, аккуратным строем.

«Шесть. Восемьдесят седьмые. По наши души».

На опушку они не пошли. Тройки прошли севернее, широко, развернулись дугой над лесом и пропали в солнце.

— Мимо? — Малой даже шептать начал.

— Заходят. От солнца.

На солнце Ветров не смотрел - только глаза жечь. Его интересовало другое: пустой воздух над рожью перед опушкой, где через минуту будет выход.

Внизу наконец заорали: «Воздух!» Опушка заметалась, люди посыпались в щели. Хвостовая установка у дальнего конца колонны застучала наугад, в солнечное пятно.

Вой пошёл с востока, из-за леса. Ведущий первой тройки вывалился из солнца почти отвесно и падал на выезд, на крайние берёзы, туда, где вечером стояла Клава. Колонна его, похоже, пока не интересовала.

От брюха отделилась чёрная капля. Берёзы у выезда подбросило вверх вместе с землёй и дымом. Чуть правее легли ещё две бомбы, с крыльев.

Палыч в кабине мелко, по-стариковски перекрестился.

— Там же Клава стояла…

Ветров не ответил. Ведущий выходил.

Он вышел из пике низко над рожью, тяжело, медленно задирая нос, ровно там, где его ждали. Прямо на бугор, брюхом вперёд, метрах в трёхстах. Ветров повёл кольцо впереди носа и нажал на спуск.

Установку затрясло. Четыре трассы ушли вперёд и вверх, и «юнкерс» сам вошёл в них всем брюхом, от мотора до хвоста. Из-под капота рвануло белым паром. Самолёт ещё тянул вверх, а потом нос пошёл вниз. Стрелок в задней кабине успел полоснуть очередью куда-то в небо. «Юнкерс» перевалился через крыло, пронёсся над бугром так низко, что Ветров разглядел заплатку на обтекателе шасси, и лёг в рожь метрах в трёхстах от дороги. Ударился, подпрыгнул, пропахал полосу и замер. Через секунду над ним встал огонь.

— Минус один! — Малой заорал раньше, чем Ветров успел открыть рот. — Ваня! Минус один!!!

Нормально. С доставкой, прямо к дороге, при всей колонне – такое не засчитать невозможно.

Второй уже был в пике и бил по колонне. Бомбы ушли в лес между машинами, оттуда закричали. Ветров встретил его на выходе двумя короткими. Трасса прошла по крылу, «юнкерс» задымил, но выровнялся и потянул на запад, волоча за собой серый хвост. Третий бросил бомбы с большой высоты, не доходя, торопливо, и ушёл, не снижаясь. Видно, разглядел, что стало с ведущим.

Вторая тройка до опушки не дошла. Её ведущий развернулся над полем, качнул крыльями и пошёл на бугор.

— Нас увидел. — Тайгин сорвал с плеча винтовку.

Ветров прикинул за долю секунды. Встречать в лоб — бомба ляжет раньше, чем «максим» что-нибудь сделает. Стоять на месте — бомба ляжет в кузов.

— Палыч! Вперёд, вниз по склону! Метров сто — и встал!

Клава рванула с места. Ветки лещины посыпались с бортов, Малой улетел на короба, Ветров повис на рукоятках. Вой нарастал сверху, совсем близко. Через сотню метров Палыч ударил по тормозам, и в ту же секунду гребень бугра у них за спиной встал дыбом. Где они стояли, теперь дымилась воронка.

«Второй раз за утро бьют по пустому месту. Обиделись».

Немец выходил из пике низко над ними, и Ветров развернул установку ему вслед. Далеко, неудобно, но очередь пришлась в хвост, и «юнкерс» дёрнулся и ушёл вверх рывками. По выходящим теперь била и хвостовая установка. Последние двое второй тройки сбросили наспех, со своей высоты, и бомбы легли в рожь, далеко от опушки. Строй собрался над полем и потянул на запад. Пять точек, одна из них дымила.

Стало тихо. Только трещал в ржи горящий «юнкерс», да внизу, на опушке, кто-то звал санитара.

— Отработали.

Палыч убрал руки с руля и погладил приборную доску.

— Умница, Клавочка, ласточка моя.

Ветров оглядел опушку. У выезда три воронки, поваленные берёзы. В лесу горела одна машина, у неё суетились люди. Повозки стояли целые. Колонне досталось, но немного, а от того, что прилетело к выезду, не досталось никому, потому что там никого не было.

В голове сам собой сложился пост: «Люфтваффе нанесло два точных удара по местам, где нас нет». Фото воронки, фото горящего хвоста в ржи. Комментарии были бы отличными.

***

Снизу, от опушки, по склону полз мотоцикл с коляской. В коляске сидел Ершов, за рулём — плотный командир в пыльной фуражке.

Память подсказала раньше, чем мотоцикл остановился. Старший лейтенант Курбатов, командир батареи. Финскую прошёл, в батарее его побаиваются и любят. Ванька Ветров за всё время не перемолвился с ним и десятком слов.

Курбатову было за тридцать. Невысокий, широкий в плечах, лицо обветренное, через левую бровь белела нитка шрама. На выгоревшей гимнастёрке висела медаль «За отвагу». За Финскую, подсказала память.

Ершов выбрался из коляски первым.

— Товарищ старший лейтенант, вот. Младший сержант Ветров. Ночью самовольно снял установку с позиции. Я ему прямо запретил.

Курбатов промолчал. Заглушил мотор, слез и постоял. Посмотрел на опушку, где у выезда среди поваленных берёз дымились три воронки. Потом на рожь, где догорал «юнкерс», задрав в небо хвост с чёрным крестом. Потом на свежую воронку на гребне бугра. Потом на Ветрова. Смотрел он без спешки, по очереди, ничего не пропуская.

— Ершов. Где ночью стояла его установка?

— Где приказано, товарищ старший лейтенант. У выезда, под берёзами.

— Вон там? — Курбатов кивнул на воронки.

Ершов посмотрел туда же и промолчал.

— Иди к колонне. Посчитай раненых, доложишь. И майору передай: выступать сейчас, шести не ждать. Эти вернутся.

Ершов козырнул, задержал на Ветрове долгий взгляд и пошёл вниз пешком.

Курбатов обошёл Клаву и положил ладонь на кожух. Кожух был горячий.

— Сколько твоих?

— Один. Ведущий. Ещё одного подбил, ушёл с дымом. Второго зацепил в хвост.

— Ведущего видел. Его вся колонна видела. — Курбатов глянул на рожь. — Этого у тебя никто не отберёт.

Он помолчал.

— Ночью сюда приехал?

— Так точно.

— Ершов тебе запретил.

— Так точно.

— За самовольное оставление позиции, Ветров, знаешь, что бывает?

— Знаю, товарищ старший лейтенант.

— И всё равно поехал.

— Установка при колонне. Отсюда колонну видно целиком.

Курбатов хмыкнул. Достал папиросы, закурил и протянул пачку. Ветров покачал головой, и пачка вернулась в карман. Курбатов курил молча и смотрел на поле, на полосу, пропаханную «юнкерсом» в ржи. Палыч в кабине сидел тихо и делал вид, что его здесь нет. Малой замер у коробов с лентой в руках.

— Разведчик вчера над всеми летал. Все его видели. Ершов видел, майор видел, я видел. — Курбатов стряхнул пепел. — А ночью машину угнал один ты. Сюда, на этот бугор. И встал ровно там, где они из пике выходят.

Он повернулся и посмотрел Ветрову в глаза.

— Откуда знал?