Глава 5

Деревня называлась Ключи, и ключей в ней было два: колодец посреди улицы и родник под горкой у пруда. На второй день марша колонна встала здесь на полуденный привал. Лошадей повели поить, кухня задымила у колодца, пехота разлеглась по тени вдоль плетней и сразу уснула.

Ветров выбрал для Клавы место на плотине у пруда, на западном краю деревни. Отсюда было видно небо во все стороны и большак, по которому пришли. Курбатов разрешил выбирать самому, и Ветров выбирал с удовольствием.

Палыч заглушил мотор, вылез и обошёл Клаву кругом. Остановился у левого крыла, потрогал пальцем дырку от пули, потом пустое место, где было зеркало.

— Лиходей, — сообщил он небу. — Рыжий лиходей. Попадись ты мне на земле.

— На земле он тебе не попадётся.

— Кто знает? Я подожду. Я терпеливый.

Палыч снял гимнастёрку, намочил в пруду, выжал и надел обратно мокрой. Блаженно зажмурился и ушёл к колодцу, откуда пахло кашей.

Малой сидел на коробах и в пятый раз за утро спрашивал у проходящих, который час. Часов в колонне было мало, на расчёт ни пары. Малому никто не отвечал, а он всё равно спрашивал: ему нравилось знать время.

Тайгин лежал на спине в траве у колеса, сдвинув пилотку на глаза. Ветров решил, что он спит. Потом Тайгин снял пилотку и сел.

— Моторы.

Ветров прислушался. Над деревней висел обычный полуденный шум: ржали лошади, гремели котелки, кто-то колол дрова. А под ним, далеко, на самом краю слуха, жужжало. Много моторов, мелких, неровных, с подвыванием на подъёме.

Шли они по земле, с севера, со стороны полевой дороги, которая уходила через рожь к дальнему лесу.

«Мотоциклы. Разведка. Прорвались».

В июле сорок первого немецкие мотоциклисты шныряли по советским тылам, где хотели. Громов много об этом читал. Отсюда всё выглядело проще: никакого фронта вокруг не было, были дороги, по которым ездили все.

— Малой, ленты. Ерофей, Палыча сюда. Бегом.

Тайгин уже бежал к колодцу. Ветров развернул установку на север и опустил стволы. Небо из прицела ушло, в кольце появилась улица, а за ней плетни, огороды и крыши. Сараи, баня, яблони. Дорога с севера входила в деревню где-то позади этих огородов, и оттуда, с плотины, её было не видно совсем.

Жужжание выросло, раскатилось, и в нём ударила короткая очередь, а следом длинная.

У колодца заорали. Пуля звякнула по котлу на кухне, и из пробоины плеснуло пшёнкой. Пехота у плетней вскакивала, хватала составленные в козлы винтовки, падала обратно. Лошадь у колодца оборвала повод и понеслась по улице, волоча за собой ведро. Посреди всего этого бежал Палыч, в мокрой гимнастёрке, с котелком каши в руке, и котелок он не бросал.

— Кто?! Где?! — Он с разбегу ввалился в кабину. — Котелок подержи!

Малой подержал.

Ветров прикинул: немцы вышли к деревне с севера и бьют вдоль улицы из коляски, через огороды. Сколько их, не видно. Минута, и они въедут на улицу и пройдут колонну насквозь. Колонна стоит, люди только поднимаются по тревоге, винтовки в козлах, а на плотине стоит единственное, что может эти мотоциклы остановить, и стоит оно спиной к бою.

— Палыч, видишь сарай с белой трубой?

— Вижу.

— За ним огород, за огородом улица. Надо туда. Встать на улице боком к ним.

Палыч посмотрел на сарай, на плетень, на огород с капустой, на Ветрова.

— Там же плетень.

— Вижу.

— И капуста.

— Вижу.

Палыч помолчал, потом сплюнул в окошко, положил ладони на руль и наклонился к нему.

— Ну, Клавдия. Держись, девка.

Клава завелась с пол-оборота, слетела с плотины, развернулась на месте и пошла через огород.

Плетень она взяла грудью. Хрустнуло, затрещало, через кабину полетели жерди. Капуста легла под колёса. Из-под самого бампера с возмущенным квохтаньем вылетели куры. Малой, держась одной рукой за борт, а другой за котелок, проорал что-то восторженное и неразборчивое. Ветров стоял у установки, согнув колени, и ловил в кольцо проём между сараем и баней, где через секунду откроется улица.

У сарая Палыч ударил по тормозам и вывернул руль. Клава пошла юзом по мокрой траве, развернулась и встала ровно боком к улице.

Улица открылась целиком.

По ней шли мотоциклы. Пять, нет, шесть, с колясками, по двое в ряд. В колясках пулемёты, пулемётчики в касках и очках бьют вдоль улицы, по колонне. Ещё двое сзади, на въезде, только выворачивают из ржи. Метров сто пятьдесят. На улице никого, кроме них.

Первый мотоциклист увидел полуторку, вылетевшую из огорода. Ветров видел, как у него открылся рот.

Ветров нажал на спуск.

Счетверённый «максим» создавали против самолётов, но по мотоциклам на открытой улице, со ста пятидесяти метров, он работал ещё лучше. Четыре трассы прошли вдоль улицы на высоте колясок. Передний мотоцикл кувыркнулся, второй врезался в него. Третий вылетел на обочину, перемахнул канаву и с размаху въехал в плетень. Пулемётчик четвёртого успел развернуться, по борту Клавы стукнуло, и над ухом Ветрова что-то свистнуло. Ветров перевёл стволы на него. Пулемётчик пропал из коляски. Экипажи двух последних посыпались с сёдел в канаву.

Задние двое у въезда развернулись на месте и рванули обратно в рожь. Ветров довёл огонь вслед, по дороге, длинной, пока стволы не упёрлись в угол бани. Один мотоцикл слетел с колеи. Второй ушёл.

На улице стало тихо. Дымился перевёрнутый мотоцикл, крутилось в воздухе колесо, из канавы кто-то стрелял, коротко, из пистолета. Оттуда же, из канавы, мелькнули две каски.

— Эй! — донёсся из-за плетней знакомый голос. — Зенитчики! Не стреляйте, тут наши!

Из-за плетней на улицу вывалилась пехота: с винтовками наперевес, с матом. Впереди всех бежал рыжий здоровяк без пилотки. Он махнул прикладом над канавой, и пистолет там замолчал. Через минуту из канавы подняли двоих немцев с поднятыми руками, без касок, в серой пыли.

Гришка выпрямился над канавой, посмотрел на улицу, на мотоциклы, на Клаву поперёк огорода. Потом нашёл глазами Ветрова.

— Ванька, это ты, что ли?

— Я.

— Из зенитки? По мотоциклам?

— А по чему ещё? Самолётов не было.

Гришка открыл рот, закрыл, хлопнул ладонью по борту Клавы и пошёл сдавать пленных, мотая головой.

Ветров разжал пальцы. Палыч сидел в кабине, не снимая рук с руля, и смотрел перед собой. Потом медленно повернулся к Малому.

— Котелок цел?

Малой гордо поднял котелок. Каша в нём даже не просыпалась.

— Вот, — Палыч забрал котелок. — Вот это я понимаю расчёт.

***

Пехоту отвели к околице, выставили посты по всем дорогам. Двоих пленных увёз на подводе куда-то в голову колонны хмурый капитан из штаба. Хвостовая установка, с замотанными кожухами и новым наводчиком, вылезла на северный край деревни. Немцы больше не появились.

На улице остались шесть мотоциклов. Четыре разбитые, два почти целые.

Палыч обошёл их все, медленно, вдумчиво, заложив руки за спину. Возле одного, серого, с коляской, почти без царапин, он остановился надолго. Присел, заглянул под бак, потрогал рукоятку газа, покачал мотоцикл за руль. Вздохнул.

— Хорошая машина? — Тайгин встал рядом.

— Машина, — Палыч погладил бак, — хорошая. Чистая. Немец, он к железу с понятием. Ты глянь, Ерофей, какой тут поплавок. Какой карбюратор.

За его спиной громко брякнуло: с бампера Клавы сполз обломок плетня и ударил по железу. Палыч дёрнулся и обернулся.

Клава стояла поперёк огорода, с переломанным плетнём на бампере, с пробитым крылом, с капустным листом на капоте. Палыч долго смотрел на неё.

— Не начинай. Ничего такого. Посмотрел просто.

Он убрал руку с немецкого бака и пошёл к Клаве, снимать с бампера плетень.

Трофеями занялся Ветров. С ближнего мотоцикла он снял пулемёт: длинный, ухватистый, с сошками, на турели. «Эм-гэ тридцать четыре. Хорошая машинка». Руки Ваньки Ветрова этот пулемёт не знали. Руки майора Громова держали его дважды, на занятиях по иностранному оружию. Хватило, чтобы снять с турели и разобраться с лентой.

В коляске нашлось ещё много хорошего. Две жестяные коробки с лентами. Ранец. В ранце бритва, мыло, кусок колбасы в бумаге, губная гармошка. Ветров передал гармошку Малому. В другой коляске нашлись фляжка со шнапсом, которую Палыч конфисковал как медицинское средство, и картонный ящик, а в ящике — банки.

Банки были плоские, жестяные, с орлом на крышке. Палыч вскрыл одну ножом, понюхал и просиял.

— Мясо. Ребята, мясо.

Делили на подножке Клавы, по-честному, под присмотром Палыча. Палыч ставил банки рядком, одну к одной, и раскладывал. Каждому по банке. Ещё по банке каждому на завтра. Остальное в запас, под сиденье, в мешок.

— Под сиденье — это, значит, кто распоряжается? — Палыч подумал. — Значит, я.

— Это база, — одобрил Ветров.

— Какая база?

— Правильно, говорю.

Палыч покосился на него, потом на банки.

— Ну, база так база.

Малой ел тушёнку прямо из банки, щепкой, зажмурившись. Тайгин ел медленно, вдумчиво, отрезая по кусочку ножом. Палыч съел половину и вторую половину отложил. «На вечер. С картохой». Ветров ел и думал, что ничего вкуснее не пробовал лет двадцать. Тело Ваньки Ветрова мяса не видело с июня.

В кармане немецкого ранца, когда Ветров уже хотел его выбросить, что-то звякнуло. Он сунул руку и вытащил часы. Наручные, на чёрном кожаном ремешке, со светящимися стрелками. Часы шли.

«Три сорок две. Наконец-то».

Он повертел их в руке. Рука сама потянулась застегнуть ремешок на запястье. Потом он посмотрел на Малого. Малой смотрел на часы.

Ветров протянул их Малому.

— Держи.

Малой не взял. Он смотрел на часы, потом на Ветрова, потом опять на часы.

— Мне? Насовсем?

— Насовсем. Будешь в расчёте за время отвечать. Должность такая.

Малой взял часы обеими руками. Застёгивал ремешок долго, пальцы не слушались. Потом поднёс запястье к уху и замер, слушая, как тикает.

— Вань, три сорок четыре.

— Хорошо.

Через минуту:

— Три сорок пять.

— Малой.

— Чего?

— Говори, когда спрошу.

Малой кивнул и до самого вечера ни разу не открыл рта - только иногда поднимал руку к уху и слушал.

***

Курбатов приехал на мотоцикле, когда солнце уже клонилось к лесу. Слез, прошёлся по улице. Оглядел разбитые немецкие мотоциклы, переломанный плетень, Клаву с капустным листом, который Палыч так и не снял. Остановился у пустой турели.

— Пулемёт где?

— Какой пулемёт, товарищ старший лейтенант?

Курбатов посмотрел на Ветрова. Потом на кузов, где под брезентом, поверх коробов с лентами, лежало что-то длинное. Потом опять на Ветрова.

— С турели.

— Не могу знать. Пехота, может, взяла?

— Пехота. — Курбатов прищурился. — Ладно. Пехота так пехота. Если пехота его кому-то вдруг отдаст, пусть патроны к нему тоже прихватит. Без патронов он железка.

— Есть передать пехоте.

Курбатов сел на подножку, снял фуражку и вытер лоб. Сидел долго.

— Значит, так. Колонна пойдёт дальше без нас. Батарею забирают: тебя, меня, хвостовую. Через два часа выходим.

— Куда?

— На Днепр. Соловьёва переправа. — Курбатов надел фуражку обратно. — Там дорога на Ярцево и Смоленск, одна-единственная, и все по ней идут, туда и обратно. Немец её бомбит каждый день, с утра до ночи, без выходных. Зенитчики там были. Позавчера.

Он встал.

— Херово там, но с нами будет чуть лучше.