Глава 8

Мост чинили всю ночь. Сапёры работали по пояс в воде, при свете луны и пожара на том берегу - подтаскивали понтоны, вязали канаты, настилали доски. Ругались шёпотом. Немецкая артиллерия раз в полчаса укладывала пару снарядов наугад в реку, и тогда сапёры ныряли под настил и пережидали.

Ветров сидел на подножке Клавы и смотрел на мост. Мысль у него была одна и та же уже третий час.

«Четыре километра. Достать нечем. Не достанешь — завтра они снова придут и снова разобьют. Сапёры к вечеру починят, утром опять. Мост им не нужен. Им нужно, чтобы по мосту никто не шёл».

По песку зашуршали две пары шагов. Один высокий, в тёмном комбинезоне танкиста, с биноклем на груди, второй пониже, с автоматом. За ними поспевал Курбатов.

— Расчёт, смирно! Товарищ полковник, расчёт сержанта Ветрова…

— Вольно. — Высокий махнул рукой. — Сидите. Ночь.

Курбатов наклонился к Ветрову и вполголоса добавил:

— Полковник Лизюков. Комендант переправы.

Лизюкову было лет сорок. Худое, резкое лицо, глубокие складки у рта, глаза красные от бессонницы. Он сел на корточки у колеса, рядом с Ветровым, по-простому, и тоже стал смотреть на мост.

— Это вы вчера здесь стояли? И сегодня?

— Так точно.

— Сапёры говорят, при вас мост от пикировщиков стоит, колдовство у вас какое-то. — Лизюков помолчал. — А сегодня его высотные разбили с одного захода. Чем завтра высотных брать будешь, сержант?

— Ничем, товарищ полковник. До них четыре километра. «Максим» бьёт на один.

— Значит, ничем.

— Ничем, кроме обмана.

Лизюков повернул голову.

— Какого?

Ветров показал вниз по реке, за косу, туда, где Днепр делал поворот и где у старого брода к воде спускалась заросшая колея.

— Там брод. Подходы к нему с обоих берегов. Сверху, с четырёх километров, они видят мост полосой поперёк реки. Светлой полосой, свежие доски. А дорогу к нему видят по машинам. Если к утру у брода будет лежать полоса поперёк реки, светлая, из досок, а к ней будут вести следы и стоять горелые машины, а настоящий мост закидать ветками и илом, они будут бить туда, где светлее.

Лизюков долго молчал. Смотрел вниз, на брод, потом на мост, потом опять на брод.

— Ложная переправа.

— Так точно.

— А пикировщики? Они низко ходят. Разглядят.

— Пикировщики придут после высотных, если придут. Мост к тому времени будет цел, и с пикировщиками у нас разговор привычный.

Лизюков вдруг коротко засмеялся, без звука, одними плечами.

— Привычный разговор. Сколько тебе лет, сержант?

— Двадцать два.

— Двадцать два. — Лизюков поднялся, отряхнул колени. — Взвод сапёров дам. Лодки, доски, сколько найдём. Горелых машин на том берегу больше, чем целых. До рассвета успеете?

— Успеем.

— Курбатов. — Лизюков повернулся. — Сержант мне нравится. Береги его.

Он ушёл по песку так же быстро, как пришёл. Курбатов постоял, проводил его взглядом.

— Ты понял, с кем сейчас говорил?

— С комендантом.

— С комендантом. — Курбатов покачал головой. — Он в Борисове на Березине оборону держал. Ладно. Сапёры будут через час. Палыча буди.

***

Ложный мост строили до рассвета.

Сапёры, хмурые, мокрые, злые после ночи на настоящем мосту, сначала ругались. Потом поняли, что строят, и перестали. Связывали лодки, перекидывали поперёк доски, свежие, белые, только что из разбитого сарая. Через реку по броду протянулась светлая полоса, кривоватая, но сверху это не разглядеть.

Палыч таскал горелые машины. Клава цепляла тросом обгоревшие полуторки на северном берегу, переваливалась через брод и волокла их к ложному мосту, оставляя на песке глубокие колеи. Палыч на каждом метре ругался, гладил руль и обещал Клаве двойную порцию масла.

— Я её, Ваня, всю жизнь берёг… А теперь она у меня покойников таскает.

— Она не покойников. Она декорации.

— Чего?

— Ничего. Тащи.

Малой с Лыковым носили доски. Малой носил по две, хотя велели по одной, и при каждом заходе в воду сообщал Лыкову, который час. Лыков вежливо благодарил.

Тайгин с сапёрами закидывал настоящий мост. Ветки, ил, камыш, мешки с землёй. К рассвету настил стал грязно-бурым, неотличимым от берега. Машины по нему пускали только до света, а следы колёс сапёры заметали ветками.

На рассвете Ветров поднялся на пригорок и посмотрел вниз.

Слева, у брода, лежала через реку свежая светлая полоса. К ней с обоих берегов вели колеи. У въезда стояли четыре горелые машины, развёрнутые в одну сторону, носами к воде. На северном берегу сапёры разожгли два костра, чтобы дымили.

Справа, на месте настоящего моста, река была бурой, и кто не знал, моста бы не разглядел.

«Ну что, немец, выбирай».

***

Пикировщики в то утро не пришли – как ожидалось, пришли высотные.

В десять с чем-то Тайгин поднял голову, хотя гула ещё не было слышно.

— Высоко. Много.

Девятка двухмоторных шла с запада на прежней высоте, тем же порядком, тремя клиньями. Гул тяжёлый, ровный, неторопливый. Шли они прямо, не петляя, так, как ходят, когда знают, куда идут.

Ветров стоял у установки и не дышал.

Девятка прошла над лесом, над северным берегом. Подошла к реке. Ветров видел, как от неё отделились точки.

Точки шли вниз долго, со свистом.

Брод вскипел.

Вода у ложного моста встала столбами, лодки взлетели в воздух, белые доски полетели во все стороны, одна горелая полуторка подпрыгнула и перевернулась на бок. Над бродом поднялось облако дыма и брызг. Грохот докатился до косы через секунду и ударил в уши.

Настоящий мост стоял - бурый, грязный, никому не нужный, и как будто даже обиженный этим.

— Ваня… — Малой стоял с открытым ртом. — Ваня, они ж… они ж туда!

— Туда.

— Обманули!

— Обманули.

Малой подпрыгнул, потом ещё раз, потом обнял Палыча, который выглядывал из кабины.

— Палыч! Обманули! Мы немцев обманули!

— Ага, — Палыч высвободился. — А машины-то мои. Я их всю ночь таскал. Я, а не ты.

Ветров смотрел вверх. Девятка развернулась над рекой и пошла назад, на запад, так же неторопливо, с чувством выполненной работы. Её никто не трогал.

А потом над восточным лесом блеснуло. Раз, другой.

— Наши! — заорал кто-то с моста. — Ястребки!

Три тупоносых истребителя шли наперерез девятке снизу, набирая высоту. Короткие, коренастые, с круглыми лбами. «И-шестнадцатые. Ишачки». Они вылезли выше строя, зашли сзади, сверху, и Ветров видел, как от них к «юнкерсам» потянулись дымные трассы.

Строй не рассыпался. Стрелки «юнкерсов» отвечали, со всех девяти машин, и вокруг истребителей запрыгали огоньки. Один «ишачок» отвалил в сторону, потом выровнялся и снова полез вверх.

Крайний «юнкерс» в правом клине вдруг задымил. Левый мотор у него вспыхнул, он клюнул носом, отвалил от строя и пошёл вниз. Он снижался крутой спиралью, теряя высоту. Истребитель проводил его, потом отвалил и полез обратно к строю.

— Подбили! — орали на мосту.

Ветров следил за подбитым. Тот выровнялся над лесом, низко, метрах на шестистах, и потянул на запад, домой, на правом моторе. Левый ещё дымил. Курс его шёл вдоль реки, чуть севернее, прямо над…

«Над нами. Он идёт домой по реке. Низко».

— Малой, ленты! Палыч, мотор! Ерофей, держи его!

— Держу.

Ветров развернул установку на восток. Подбитый шёл низко, но быстро, быстрее «восемьдесят седьмого», и шёл ровно, без пикирования. По прямой — это почти полигон. Только конус на полигоне в ответ не стреляет.

«Юнкерс» вышел на реку в километре выше моста. Ветров видел его целиком: длинный, двухмоторный, с остеклённым носом, левый мотор дымил чёрным, правый ревел на полных. Метров четыреста высоты. Шестьсот метров дистанции.

Он дал очередь с упреждением.

Трассы ушли вперёд. Подбитый шёл прямо в них, ему было не до манёвров. Трассы вошли в правое крыло, в правый мотор. Мотор вспыхнул.

«Юнкерс» проскочил над косой, и тут из нижней гондолы, назад и вниз, ударил стрелок. Ветров увидел огоньки под брюхом и услышал, как по кузову Клавы застучало. Щепки от борта брызнули во все стороны.

Малой вскрикнул.

Ветров не отпустил спуск и довёл трассы следом, по фюзеляжу, по хвосту. «Юнкерс» уходил низко, правый мотор у него горел.

Самолёт клюнул носом и пошёл вниз, пологой дугой, через реку, на северный берег. Пропал за кромкой леса. Через секунду там встал столб огня и чёрного дыма.

— Минус один.

Ветров повернулся к Малому.

Малой сидел на коробах, прижимая ладонь к щеке. Между пальцами текла кровь.

— Покажи.

Малой отнял руку. На щеке, от скулы до уха, шла длинная красная царапина. Щепка от борта. Кровила сильно, но была неглубокой.

Ветров выдохнул.

— Жить будешь.

— Вань… — Малой посмотрел на свою окровавленную ладонь, потом на Ветрова. Глаза у него сделались круглые, а потом медленно засияли. — Вань. Я ранен.

— Царапина.

— Ранен я! В бою! Ваня! Меня «юнкерс» ранил!

— Щепка тебя ранила. От Клавы.

Палыч высунулся из кабины.

— От Клавы? Это Клава его так?

— От борта.

Палыч посмотрел на исковерканный пулями борт, на Малого с окровавленной щекой. Промолчал. Достал из-под сиденья фляжку со шнапсом, трофейную, полил на тряпку и протянул Малому.

— Прижми. Щипать будет.

Малой прижал и заорал.

***

До обеда Малой рассказал о своём ранении четыре раза.

Сначала Лыкову, который пришёл с обрыва поздравлять со сбитым. Потом Шестакову, который приплыл с северного берега на лодке. Потом сапёрам на мосту. Потом санинструктору, который пришёл перевязать и которому Малой не дал этого сделать, пока не досказал.

С каждым разом история становилась лучше. В первый раз «юнкерс» стрелял по Клаве. Во второй раз «юнкерс» стрелял прямо в Малого, прицельно. В третий раз Малой в этот момент подавал ленту, не обращая внимания на пули. В четвёртый раз Малой в момент ранения лично указывал наводчику цель.

— Ага, — Палыч слушал четвёртую версию, развалившись на подножке. — А я, значит, рядом стоял и всё видел. Меня в прошлом году петух сильнее клюнул. В ухо.

— Петух не «юнкерс»!

— Петух злее.

Санинструктор, наконец, замотал Малому щёку бинтом через всю голову, и Малой ходил в этой повязке гордо задрав подбородок. Тайгин посмотрел на него и молча протянул кусок сахара. Малой взял сахар, но с ощущением, что ему положено больше.

Ветров сидел у колеса, перебирал ленту и думал.

«Шесть. Если по-честному. Одного не засчитали, двоих Сомов забрал. Остаются три, вместе с сегодняшним. Ничего, Сомов. Давай посмотрим, кто кого».

***

Курбатов пришёл ближе к вечеру. Сел на подножку, снял фуражку и долго смотрел на реку, на брод, где плавали обломки ложного моста, на настоящий мост, по которому шли машины.

— Полковник доволен, — сообщил он наконец. — Сказал, теперь будем каждую ночь строить. Два ложных. Выше и ниже.

— Хорошо.

— А теперь слушай плохое. — Курбатов надел фуражку. — Звонили из штаба. С аэродрома под Вязьмой доложили: капитан Лавров сбил в районе Соловьёвой переправы бомбардировщик «Юнкерс-88». Лично. Сбит, упал на северном берегу, ведомые подтверждают.

Ветров перестал перебирать ленту.

— Лавров его подбил. Он от них ушёл, на одном моторе. Сбил его я.

— Я знаю. Половина переправы видела. — Курбатов покачал головой. — А Лавров — ас. Девять сбитых. В газете про него писали. Его на аэродроме все знают, и ему на слово верят. А нас там никто не знает.

— Значит, надо доказать.

— Как?

Ветров посмотрел на северный берег. Над лесом, за рекой, ещё тянулся тонкий дым.

— Обломки. Пулевые пробоины. У нас калибр семь шестьдесят два, винтовочный. У ишачков тоже. Но у нас трассы шли снизу, в брюхо, в правый мотор. Лавров бил сзади, сверху, по левому. Обломки покажут.

Курбатов посмотрел на дым над лесом, потом на Ветрова.

— Обломки за рекой. В лесу. Там уже никто не знает, чей лес - то ли наш, то ли немецкий.

— Значит, надо идти туда первыми.

От автора: большое спасибо за внимание к моей новой книге. Если она вам нравится, поставьте, пожалуйста, лайк. Спасибо!