Глава 9

Курбатов отпустил их до полудня.

— К обеду чтоб был на косе. — Он посмотрел за реку. — Тайгина бери. Больше никого.

Малой стоял у борта Клавы с винтовкой на плече и бинтом через всю голову. На «больше никого» он вытянулся в струнку.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! Я свидетель. Я видел, как он горел. И ранен я им лично.

— Щепкой ты ранен.

— Щепкой от него!

Курбатов посмотрел на бинт, на винтовку, на Ветрова. Ветров пожал плечами. Курбатов махнул рукой и ушёл к мосту.

Палыч проводил его взглядом и вздохнул на всю косу.

— А я, значит, опять при Клаве.

— Борт латать больше некому. Она тебя одного к себе подпускает.

Палыч оглядел изрешечённый борт, дыру в кабине на две ладони от того места, где обычно находилась его голова, и полез под сиденье за инструментом. Ворчал он долго, но уже без обиды.

***

Переправлялись на сапёрной лодке, ниже моста, пока над водой ещё лежал туман. Сапёр грёб молча, вёсла без плеска уходили в воду. Малой сидел на носу с винтовкой в обеих руках и так смотрел на северный берег, что лодке полагалось бы плыть быстрее.

Шестаков встретил их у воды. Его установка стояла в окопе на краю предмостья, под ветками, второй номер спал на коробах, укрывшись шинелью с головой.

— Видел. — Шестаков кивнул раньше, чем Ветров успел спросить. — Над рекой он шёл, когда ты его взял. Правый мотор загорелся над водой. Я ещё подумал — до леса не дотянет. Дотянул. Упал за логом, вон там, где сосны выше. Там поляна.

— Спросят — скажешь?

— Скажу. И второй мой скажет, он тоже видел. — Шестаков помолчал. — Ещё одно. Перед самым лесом от него отделилось что-то белое. Низко, метров триста.

Тайгин молча снял с плеча винтовку.

***

Лес за логом стоял старый, мокрый, с буреломом и высоким папоротником. Тайгин шёл первым. Ногу он ставил мягко и смотрел больше под ноги, чем вперёд. Ветров шёл следом, Малой замыкал и через каждые сто шагов сообщал, который час, пока Ветров не обернулся.

Гарью потянуло издалека. Потом бензином, горелой резиной и тем тяжёлым сладковатым запахом, который ни с чем не путается.

Поляна открылась сразу за сосняком.

«Юнкерс» лежал поперёк неё, переломленный за кабиной. Нос ушёл в землю и выгорел до каркаса, от остекления остались чёрные рамки. Левое крыло задралось вверх и держалось при фюзеляже. Правое оторвало при ударе, оно лежало отдельно, у берёз, вместе с мотором. Хвост уцелел почти весь: чёрный крест с белой окантовкой, а перед крестом на борту четыре знака, буквы и цифра.

Ветров обошёл самолёт кругом и остановился у хвоста. Прочёл знаки дважды и повторил про себя, чтобы запомнить.

Рука тем временем сама полезла в карман. Снять борт с номером, крупно. Потом пробоины, с ладонью рядом для масштаба. Потом общий план с краем леса. Скинуть в чат батареи с подписью «вот вам доказательная база» и ждать, когда начнут ставить огоньки. Пальцы нащупали Ванькин кисет. Ветров вынул руку. Фотофиксации не будет. Будут глаза, свидетели и то, что удастся показать на месте.

Он пошёл к правому крылу.

Мотор сорвало с крыла, он лежал на боку в траве, весь чёрный. Ветров присел у гондолы и провёл пальцем по краю пробоины на нижней обшивке. Края загибались внутрь, ровные, аккуратные. Он заглянул сверху. Там металл вывернуло наружу рваными лепестками. Снизу вверх и чуть спереди назад. Так шли трассы с косы, когда «юнкерс» проходил над ними брюхом.

К левому мотору пришлось лезть по задранному крылу. Гондола выгорела, но пробоины разобрать было можно. Шли они цепочкой по верху, от хвоста к носу, и выходили снизу. Сверху и сзади. Заход истребителя по учебнику.

«Лавров бил по левому, сверху. Мы по правому, снизу. Железо не врёт. Осталось найти того, кто станет на это железо смотреть».

Тайгин тем временем заглянул в то, что осталось от кабины, и отошёл. Снял пилотку, постоял, надел.

— Трое там.

— Четверо их было.

Тайгин спрашивать не стал. Повернулся и пошёл через поляну на восток, к реке, туда, откуда самолёт падал.

Купол висел на берёзе у самой кромки леса, порванный, грязно-белый, стропы свисали до земли. Обрезаны они были ножом, на высоте груди. Под берёзой мох был примят и разворочен, на нём темнели пятна.

Малой присел над ними.

— Кровь.

— Кровь. — Тайгин опустился на корточки рядом, потрогал мох, поднял сломанную веточку и посмотрел на излом. — Сел жёстко. Левую ногу подвернул, может, сломал. Стропы резал стоя на правой: тут каблук глубоко, а левого следа нет. Потом пошёл. Вон туда.

Он показал на запад. В сторону немцев.

— Давно?

— Вчера сел, днём отлёживался. Ночью пошёл. Хромой, в темноте, далеко не ушёл. Лежит где-то.

Ветров прикинул. Один раненый летчик в лесу – это хорошо, потому что у него есть карта, компас и пистолет. Днём идти нельзя: дороги забиты отходящими частями, в каждой деревне свои. Он сам на его месте залёг бы у воды до темноты. Раненому всё время хочется пить.

— Ерофей, вода тут где?

Тайгин поднял голову и посмотрел поверх подлеска.

— Вон ольха. Где ольха, там сыро. Ручей.

***

По следу шли медленно. Ветров ничего не видел: мох и мох, папоротник и папоротник. Тайгин видел всё. Здесь немец отдыхал, привалившись к сосне, на коре остались синие волокна. Здесь тащил ногу, и папоротник лёг полосой. Здесь выломал себе палку. Здесь капнул кровью на лист брусники.

«У нас на такое ставили тепловизор на коптер, — подумал Ветров. — Здесь вместо коптера сибиряк. И батарейка не садится».

Ольха пошла гуще, под ногами зачавкало. Впереди лес обрывался в овраг, по дну журчал ручей. Тайгин остановился у края и поднял руку.

Ветров лёг рядом в папоротник. Овраг был неглубокий, с крутыми склонами. На той стороне, у самой воды, лежала вывороченная ель. Корни стояли стеной, под ними чернела яма.

— Там, — одними губами показал Тайгин.

— Живым. Мёртвый нам ничего не расскажет.

Тайгин кивнул и уполз влево, вдоль края оврага. Папоротник за ним даже не качнулся.

Ветров набрал воздуху.

— Камрад! Хенде хох! Война капут!

Из-под корней ударил выстрел. Пуля щёлкнула по берёзе над головой Малого, сверху посыпалась кора.

— Опять щепкой! — Малой вжался в мох. — Ваня, да что ж они все в меня щепками!

— Лежи, не высовывайся!

«Раз».

Пистолет. Лётчики носят вальтер, у большого восемь патронов в магазине, у маленького семь. Запасной магазин у немца наверняка есть, только менять его, лёжа с больной ногой в яме – это секунды три-четыре. Тайгину хватит.

Ветров отполз за толстую сосну.

— Малой, каску дай.

— Мою?

— Твою. Ты всё равно в бинтах.

Малой передал каску. Ветров надел её на сломанную ветку и приподнял над папоротником, у самого ствола.

Выстрел. Второй. Каска дёрнулась.

«Два. Три».

Он опустил каску и поднял её в двух метрах левее. Немец ударил дважды, торопливо.

«Четыре. Пять».

На той стороне оврага, выше корней, Ветров на мгновение увидел Тайгина. Тот лежал за кочкой метрах в пятнадцати над ямой и ждал.

— Камрад! Шиссен нихт! Вассер — гут! Ком!

Ответом были ещё два выстрела, на голос. Пули ушли в сосну.

«Шесть. Семь».

Если вальтер маленький, всё. Ветров приподнялся на локте. Тайгин над ямой не шевелился.

Из-под корней ударил восьмой. Пуля прошла у самой щеки, Ветров почувствовал её горячим толчком воздуха и упал обратно в мох.

«Восемь. Большой. Ну, давай, Ерофей».

Под корнями лязгнуло железо. Тайгин встал и прыгнул вниз, в яму, с винтовкой наперевес, разом, всем телом. Внизу хрустнуло, кто-то вскрикнул, плеснула вода.

— Взял.

Ветров скатился по склону. Немец лежал на спине в ручье, наполовину в воде. Тайгин стоял над ним коленом на груди, ствол винтовки упирался немцу под подбородок. На камнях валялся пистолет с откинутым назад затвором, а в мокром кулаке немец всё ещё сжимал полный магазин.

Ветров забрал магазин, поднял пистолет. Вальтер. Большой.

Немцу было лет двадцать пять. Белобрысый, исцарапанный, в синем лётном комбинезоне, разорванном на колене. Левый сапог он разрезал сам, голень распухла и посинела, лодыжка была туго перетянута стропой от парашюта. Он смотрел на них снизу вверх, и губы у него дрожали.

— Nicht schießen… Bitte. Wasser.

Ветров кивнул Тайгину. Тот убрал колено. Немец перевернулся на живот и пил долго, жадно, прямо ртом из ручья.

Малой спустился последним. Без каски, с винтовкой наизготовку, бинт сбился набок.

— Ваня. Это ж… Это минус один?

— Плюс один. Пленный.

— А его как считать?

— Никак – пленных не считают, их допрашивают.

***

Обратно шли втрое дольше. Немец прыгал на одной ноге, опираясь на плечо Тайгина. Малой шёл сзади с винтовкой и каждые полминуты напоминал пленному, что тот под охраной. Пленный не понимал ни слова, но всякий раз вежливо кивал.

До поляны оставалось шагов двести, когда над лесом застрекотал мотор. Малой вскинул винтовку.

— Наш. — Тайгин даже голову не повернул.

Над соснами низко и медленно прошёл зелёный биплан с двумя открытыми кабинами. Заложил круг над поляной, второй, ниже.

«У-два. Фанера, перкаль и вера в лучшее».

Биплан сел на поляну, подпрыгнул на кочке, прокатился и встал у самого хвоста «юнкерса». Из задней кабины выбрался лётчик, спрыгнул на землю и на ходу стянул шлем.

Высокий, плечистый, под тридцать, с тёмным чубом и щегольскими усиками. На гимнастёрке орден Красного Знамени. Шёл он широко, по-хозяйски. Подошёл к хвосту «юнкерса» и хлопнул ладонью по кресту.

— Мой.

Тут он заметил их на краю поляны: двое с винтовками, хромой немец, пацан в бинтах. Лётчик широко улыбнулся и пошёл навстречу.

— О! И пленного взяли! Молодцы, пехота. — Он оглядел немца с головы до ног. — Штурман? Отлично. Повезу в штаб, пусть подтвердит.

— Сержант Ветров, зенитная батарея с переправы. Пленный наш, товарищ капитан. И самолёт наш.

Улыбка у лётчика никуда не делась, только стала уже.

— Капитан Лавров. — Он посмотрел на Ветрова сверху вниз, с интересом. — Зенитчик, значит. Знаю я вашего брата. Вы по мне каждую неделю палите. По своим у вас лучше всего выходит.

Козлина.

— Кто там по кому стреляет – не в курсе, но «юнкерса» мы сбили.

— Ну да, ну да. — Лавров махнул рукой в сторону хвоста. — Я его вчера над рекой поджёг. Зашёл сверху, сзади, дал по левому мотору. Загорелся, пошёл вниз. Ведомые видели. Чего тут ещё доказывать?

— Пошёл вниз и выровнялся. Над лесом, метрах на шестистах. И потянул домой на правом моторе. Правый ему разбили с косы. Разрешите показать.

Лавров пожал плечами и пошёл следом.

Ветров присел у правого мотора и показал пробоины в нижней обшивке. Края внутрь. Потом сверху. Края наружу.

— Снизу вверх. Вы снизу на него заходили, товарищ капитан?

Лавров долго смотрел на пробоины. Потом выпрямился.

— Снизу ведомый мой заходил.

— Ведомый по правому мотору бил?

— Бил, куда видел.

— Тогда его ведомый и сбил. Вы-то тут при чём?

Лавров открыл рот и закрыл. Лицо у него медленно потемнело. Малой за спиной у Ветрова хрюкнул в бинт и отчётливо пробормотал:

— Душнила.

— Это что ещё за слово?

— Это он про погоду, товарищ капитан. — Ветров не моргнул. — Душно сегодня.

Лавров посмотрел на небо. Небо было ясное, утреннее, над поляной гулял прохладный ветерок. Потом на Малого. Потом на Ветрова. Не поверил, похоже, ни одному из троих.

***

По лесной дороге к поляне выкатилась телега. Правил пожилой боец, ещё двое сидели сзади с винтовками. Рядом с возницей ехал невысокий худой человек в выгоревшей гимнастёрке. За тридцать, коротко стриженный, лицо неприметное, серые спокойные глаза. Он соскочил с телеги, не дожидаясь, пока она встанет, и огляделся. Посмотрел на «юнкерс», на У-2, на немца, на Лаврова, на Ветрова. Задержался взглядом на вальтере у Ветрова за ремнём.

Лавров подобрался.

— Лейтенант госбезопасности Глебов, особый отдел переправы. — Голос у него был негромкий и ровный. — Сапёры вчера видели парашют над лесом. Я за ним. — Он кивнул на немца. — Вижу, нашли. И вижу, тут уже людно.

Немца усадили на обломок крыла. Глебов опустился напротив на корточки и заговорил по-немецки. Говорил он спокойно, гладко, без запинок, и немец сначала отвечал односложно, потом всё длиннее. Ветров из всего разговора разобрал три слова: «флак», «флюс» и «зандбанк». Майор Громов учил немецкий в школе, а школа кончилась давно.

Малой не выдержал паузы.

— Товарищ лейтенант! А товарищ сержант у него патроны считал! Немец стреляет, а он считает! Восемь насчитал, и ровно восемь было!

Глебов повернул голову.

— Считал?

— У вальтера восемь в магазине, товарищ лейтенант. У маленького семь. Ждал восьмой.

— Ждал. — Глебов кивнул. Посмотрел на Ветрова чуть дольше, чем требовалось, и вернулся к немцу.

Говорили ещё минуты три. Потом Глебов поднялся и повернулся к Лаврову.

— Пленный говорит, их атаковали три истребителя. Тупоносые. Загорелся левый мотор, экипаж его потушил и пошёл домой вдоль реки, на одном, низко. Над рекой их обстреляли с земли, с песчаной отмели. Правый мотор загорелся, и всё. — Глебов помолчал. — Говорит, если бы не отмель, дотянули бы.

Лавров стоял, заложив большие пальцы за ремень. Молчал секунд пять.

— Подбил я.

— Подбили вы, — легко согласился Ветров. — Сбили мы.

— Я доложу, что слышал. — Глебов смотрел на обоих одинаково спокойно. — Остальное решит штаб.

Лавров коротко кивнул, повернулся и пошёл к У-2. У кабины обернулся.

— Сержант! Над переправой встретимся. Ты меня там только не сбей, снайпер.

— А вы, товарищ капитан, сверху работайте. Снизу у нас занято.

Лавров хмыкнул, и усики у него дёрнулись, похоже, против воли. Он сам крутанул винт, мотор чихнул и затарахтел, и Лавров полез в заднюю кабину. У-2 пробежал по поляне, подпрыгнул, оторвался и ушёл над соснами на восток.

— Душнила, — повторил Малой ему вслед, уже с явным удовольствием.

Ветров решил, что больше никогда не произнесёт это слово при Малом, но было уже поздно.

***

Ветров повернулся к Глебову.

— Товарищ лейтенант, разрешите вопрос пленному.

Глебов посмотрел на него с интересом.

— Спрашивай. Переведу.

— Почему шли домой над рекой? Низко, с одним мотором. Над лесом короче.

Глебов перевёл. Немец ответил не сразу, покосился на Тайгина, на винтовку, на свою ногу.

— Говорит, у них было задание. После бомбёжки пройти вдоль реки и посмотреть зенитки. Где стоят, сколько.

— Для кого?

Глебов перевёл. Немец ответил коротко.

— Для пикировщиков. Целая группа, тридцать с лишним машин.

— Когда?

— Как будет погода. Говорит, послезавтра утром, если ясно.

— Откуда пойдут? Где сбор?

Глебов перевёл, выслушал. Брови у него чуть поднялись.

— Сбор над озером к северу, километрах в двадцати, у сгоревшей мельницы. Оттуда по речке, которая из озера впадает в Днепр. По речке не заблудишься, и зениток на ней, кроме как у моста, не было.

— Не было. — Ветров кивнул. — Высота подхода?

— Две тысячи. Потом пике.

— Прикрытие?

Пленный ответил длинно. Глебов слушал, и на последнем слове уголок рта у него чуть заметно дрогнул.

— Сто девятые. Говорит, будет пара охотника. Гауптман Рейнеке. — Глебов помолчал. — Рейнеке у немцев — лис. Сказка у них такая, про лиса Рейнеке.

Ветров промолчал. Тайгин у телеги медленно повернул голову.

— И ещё. — Глебов дослушал немца до конца. — Сегодня ночью к переправе придут бомбардировщики. С осветительными бомбами. Повесят над рекой и будут бить по свету. Днём ваш мост не взяли, возьмут ночью. Говорит, это у них все знают.

Немец добавил что-то ещё, глядя на Ветрова.

— Спрашивает, кто его сбил.

— Передайте — минус один.

Глебов коротко бросил немцу пару слов. Немец не понял и снова вежливо кивнул.

Пленного погрузили на телегу. Глебов сел рядом с возницей, но трогать не велел. Сидел, крутил в пальцах незажжённую папиросу и смотрел на Ветрова.

— Хорошие ты вопросы задаёшь, сержант. Высота подхода, точка сбора, прикрытие. Я бы и половины не спросил. Ты в каком училище учился?

— Ни в каком, товарищ лейтенант. В колхозе.

— В колхозе.

Лицо у Глебова осталось вежливым и ничего не выражало.

— Мне с ними работать, товарищ лейтенант, вот и спрашиваю.

— Ветров, значит. Иван. — Глебов наконец закурил. — Запомню.

Телега скрипнула и покатилась по лесной дороге. Глебов не оглядывался.

Малой проводил её взглядом и почесал под бинтом.

— Вань, а он кто? Хороший или плохой?

— Внимательный.

***

К реке вышли к полудню. Туман давно сошёл, над переправой стояло жаркое белое небо, по мосту шли машины. Выше и ниже моста, у бродов, сапёры уже сколачивали из свежих досок новые светлые полосы на ночь.

Ветров остановился на берегу и посмотрел на реку. Ночью с косы не будет видно ничего: ни самолётов, ни трасс, один гул. «Максим» ночью бьёт туда, куда смотрит наводчик, а наводчик в темноте смотрит в никуда. Если только немцы сами не повесят над рекой свет.

— Ерофей. Ты ночью как видишь?

Тайгин посмотрел на небо, на реку, на дальний лес.

— Хуже, чем днём. Но вижу.

— Значит, сегодня будешь видеть за всех.