Глава 2

Госпожа доктор оказалась бабищей под два метра ростом, в плечах шире меня прежнего. Взялась за мою башку обеими ручищами и принялась ощупывать. Я сидел, терпел. Ещё бы постучала по ней, как по арбузу, для верности чтоб я реально сдох.

— Гематома не большая, — прогудела она. — Но сотрясение есть. Иши-кун, помнишь, как тебя зовут?

Естественно! Петруха я! Пётр Кабанов, твою мать!

— Иши, — выдавил я.

— А фамилия?

Тут я и завис. Имя-то уже слышал раз двадцать, а фамилию никто не удосужился назвать. Не Кабанов же я здесь?

Я покосился на папашу.

— Сато, милый. Сато Иши, — подсказал тот и промокнул глаза платочком.

Опять плачет. Да что ж он никак не уймётся?

— Сато, — повторил я.

— Частичная амнезия, — сказала докторша, делая пометку в планшете. — Не пугайся, это пройдёт. Сейчас тебе нужен покой. Никаких нагрузок, в школу как минимум неделю не ходишь.

— Неделю без школы? — Я чуть не улыбнулся. Хоть что-то хорошее.

— Но у него же скоро контрольная! — забеспокоился отец. — По домоводству!

Я повернулся к нему. По какому ещё домоводству, блядь?

— Здоровье важнее, господин Сато. Учёба подождёт. Завтра заберёте его домой, а пока пусть отдыхает.

Доктор ушла, медбрат поторопился следом. Папаша ещё повозился возле кровати, подвинул ко мне контейнер.

— Ты поешь, солнышко. Там фрикадельки сердечками, как ты любишь.

Пришлось пообещать, что поем. Только тогда он наконец собрался и оставил меня в покое.

Когда все вышли, я стянул больничную рубашку, осмотрел себя. Худой, хотя не совсем дохляк. Мышцы вроде имеются, пресс виден, а толку? Как у этих корейских певцов: для фоточек нормально, но ударишь такого — сложится. Потрогал плечо, согнул руку.

— Пиздец.

Натянул рубашку обратно и полез в тумбочку. Нашёл телефон. Тоже розовый, сука, ещё и котик на брелоке болтается. Хорошо хоть пароль подбирать не пришлось — приложил палец, и он разблокировался.

На обоях был я с каким-то парнем. Оба лыбимся, показываем сердечки руками.

Блядь, стыдоба.

В галерее оказалось несколько сотен таких же фоток. Я в очках, я без очков, с друзьями — все такие же прилизанные красавчики. Попался и снимок с отцом. На папаше фартук с надписью «Лучший папочка».

Среди фоток попалось видео «Мой танец на школьном фестивале». Ну, я и включил — интересно же, чем этот Иши занимался.

Зря, блядь.

Он танцевал в облегающих коротких шортиках. Я даже телефон к самому носу поднёс, пытаясь разглядеть: может, показалось, и это штаны такие? Нихуя. Стоит на сцене, бёдрами крутит под какую-то к-поп хрень, а из зала девчонки верещат. И ему нравится! Лыбится, ещё старательнее задницей виляет.

— Да ну нахуй, хватит с меня.

Вырубил видео и полез в сообщения. Там нашлись «Папуля», «Такеши-кун», «Юки-чан» и ещё куча народу. Открыл одну переписку, другую… Сердечки, смайлики, все друг другу пишут, какие они милые. И «кавай» этот ебучий повсюду. Я уже читал всё это с интонациями медбрата.

Вышел оттуда, открыл браузер. В новостной ленте первым делом наткнулся на такое:

«Женская сборная по боксу разгромила мужскую со счётом 10:0. Капитан мужской сборной Ямада расплакался на пресс-конференции».

Погоди, женская — мужскую?

Я ещё раз прочёл заголовок. Именно так. Бабы отмудохали мужиков всухую, а их капитан потом сидел перед журналистами и плакал.

Ни хуя себе тут бокс.

Стал листать дальше. Президент «Мицубиси» Ханако Аяко повысила зарплату секретарю. Секретарь, кстати, её муж. Следом — новость о первом мужчине-модели на обложке журнала для домохозяев. А ещё ниже какая-то бизнесвумен избила мужа: он ей суп пересолил.

Я убрал телефон на одеяло и потёр лицо ладонями.

Теперь хоть понятно, чего папаша над супчиком трясётся. Бабы здесь главные, мужики ревут по любому поводу, а мне достался школьник-ебанат. И розовый ободок носит, сучара.

Богиня, я тебя найду. Убью, сука, и уж торопиться не стану.

Ночью толком поспать не давали. Медбратья, ни одной бабы среди них так и не увидел, постоянно заглядывали узнать, «как спит наш красавчик». Да никак он, блядь, не спит! Только закрою глаза, опять дверь открывается.

Башка тоже раскалывалась. Сотрясение, конечно, но от всего, что я за день узнал, легче ей точно не стало.

А потом полезли воспоминания.

Не мои. То есть теперь вроде как мои, только я ничего этого не делал. Вспоминался школьный класс, лица учителей, какие-то разговоры с приятелями. Всё вперемешку, попробуй разберись.

Иши Сато был отличником. Учителя его обожали. Тихий, скромный, слова поперёк не скажет. Ему комплимент сделают — он уже краснеет, глазки прячет.

Ещё в кружок икебаны ходил. Цветочки составлял, сука. А дома писал стихи в розовый блокнотик.

Поклонниц у него при этом хватало. Шоколадки дарили, после школы провожали. Даже дрались, кому рядом с ним сидеть.

А он сидел и терпел. Ему же неудобно вмешиваться!

— Ну и тряпка ты, — пробормотал я в подушку.

Куски памяти понемногу складывались. Здесь так все жили. Бабы сильные, командуют, решают, кому что делать. Мужикам полагается быть нежными, заботливыми и плакать, если расстроились.

А мне среди всего этого надо остаться мужиком. Иначе та сука меня вообще сотрёт.

Ладно, Петруха, хватит уже лежать и охуевать. Восемнадцать лет есть, после Катаклизма как-то прожил, здесь тоже разберёшься. Сначала надо из больницы выбраться. Дома хоть спокойно выясню, что к чему, без этих красавчиков у кровати. Потом подумаю, как выполнить задание богини. Только перевоспитывать себя не позволю. Обойдутся без ещё одного любителя розовых ободков.

На этом я наконец вырубился.

Утром проснулся от запаха блинчиков.

Открыл глаза — папаша уже тут. Держит поднос, а на нём тарелка с блинами в форме зайцев. Шоколадные глазки, улыбки из варенья. Всё как положено, блядь.

— Доброе утро, зайчик! Я приготовил твой любимый завтрак.

Я сел, подложил под спину подушку и постарался не скривиться. Он ведь старался, а меня от одного вида этих ушастых уже мутило.

— Спасибо, пап.

— Пап? — Он заморгал. — А раньше всегда «папуля»… Моя маленькая булочка взрослеет!

И опять слезу пустил.

Господи, дай мне сил.

Батяня Кабан четыре района держал. Я сам видел, как он голыми руками башку оторвал главарю «Ржавых цепей». А этот стоит в фартучке с котятами и радуется, что я его папой назвал.

Откусил зайцу ухо и замер.

Блять. А вкусно же!

Блинчик мягкий, краешек поджаристый, варенье домашнее… Я откусил ещё, потом уже целого зайца в рот затолкал. Опомнился, когда на тарелке ничего не осталось. За минуту всё сожрал.

— Как же ты проголодался! — Папаша так и просиял. — Давай ещё положу? У меня с творожной начинкой есть.

Я уже хотел согласиться, но вовремя спохватился.

Так, Петруха. Ты ещё от блинчиков растай, совсем хорошо будет.

— Не, спасибо, наелся.

Облизнул губы и отодвинул тарелку подальше.

Отец возился с моими вещами, а я смотрел на него и думал: может, зря я его сразу в слабаки записал? Ну печёт блинчики, и что? Вдруг он и тут не хуже моего бати, просто я пока чего-то не знаю.

— Вот, одежду тебе принёс. Переодевайся, милый.

Он подал мне пакет. Я вытащил розовую толстовку с единорогом, потом заглянул, что там ещё. Белые джинсы в обтяжку и блестящие кеды. Всё это мне, значит.

— Пап, а другого ничего нет?

— А чем тебе эта не нравится? Твоя же любимая толстовка. Ты её сам выбирал!

Иши, ну ты и конченый, блядь.

Пришлось надевать. Не в больничной же рубашке домой ехать. С зеркалом я и так за сегодня наобщался, больше смотреть туда не стал. Зато папаша был доволен: стоял рядом, поправлял на мне толстовку.

— Как же тебе идёт! Не зря девочки в школе по тебе с ума сходят.

— Ага, ещё бы.

Хорошо хоть выписали быстро. Докторша снова ощупала мне башку, выдала кучу таблеток и напоследок велела беречься.

— Ты ведь такой хрупкий, Иши-кун…

Промолчал. Пусть хоть хрустальным считает, лишь бы домой отпустила.

Такси уже ждало у больницы. За рулём сидела здоровенная тётка с татухами. Едва меня увидела, сразу заулыбалась:

— О, наш красавчик проснулся! Давай садись, сладкий, прокачу с ветерком!

Отвечать ей я не стал, забрался назад. Папаша сел рядом и сразу подался к водительнице:

— Домой, госпожа Ямада. Только поаккуратнее, пожалуйста. У меня мальчик после травмы.

— Да не боись, Сато-сан! Как хрусталь довезу!

И тут же дала по газам так, что я вцепился в ручку над дверью.

Господи, куда ж я попал-то, блядь…