Глава 3

Пока ехали, я от окна не отлипал. У нас после Катаклизма через дом развалины, а чуть дальше обязательно какая-нибудь банда засела. Здесь же всё целое, чистое. Газоны подстрижены, кусты ровненькие, люди спокойно собак выгуливают. Я даже не думал, что улица может так выглядеть.

Только к одному никак не мог привыкнуть. Бабы в деловых костюмах куда-то спешат, а мужики с колясками ходят. Или с собачками. И ведь никто на них не пялится, кроме меня.

— Красота-то какая, — вздохнул папаша. — Ой, смотри! Госпожа Сузуки новую машину купила. Теперь её мужу будет на чём за покупками ездить!

Я посмотрел, куда он показывал. В здоровенном джипе сидела коренастая тётка в костюме. Рядом с ней мужик в розовой рубашке что-то увлечённо рассказывал, аж руками размахивал.

Да уж. Всё у них наоборот.

Вспомнился мой прежний отец, Кабан-старший. Его у нас каждый знал. Я сам видел, как он главарю враждебной группировки голыми руками сердце вырвал и сожрал перед всей бандой. Специально, чтоб остальные обосрались и сдались. А этот достал зеркальце, поправил чёлку и расстроился:

— Ой, я же ресницы забыл накрасить! Что госпожа Абэ подумает…

Я отвернулся к окну. Посидел немного молча, потом всё-таки спросил:

— Пап, а ты когда-нибудь дрался?

Тот даже зеркальце опустил.

— Иши-кун, что за вопросы? Драки — это для женщин. Мужчины должны словами всё решать. Можно ведь договориться, найти компромисс.

— Понятно.

Значит, надежды на тайную крутизну папаши можно оставить.

Такси свернуло в переулок и остановилось возле белого двухэтажного дома с черепичной крышей. В садике цвела всякая разноцветная хрень. Забор тоже белый, по колено высотой — хочешь, перешагивай, хочешь, сразу вместе с ним заходи. У нас такой дом за ночь по кирпичику растащили бы.

— Вот и приехали!

Папаша расплатился с водительницей. Открыл калитку, и мы пошли к дому по розовой плитке. Даже дорожку, блядь, розовую сделали. На крыльце стояли горшки с цветами, рядом с дверью висела табличка: «Семья Сато. Добро пожаловать!»

В прихожей пахло ванилью и корицей. Ещё чем-то сладким — хоть стой и гадай, домой попал или в кондитерскую. Обои здесь тоже были розовые, с единорогами. Под ногами лежал белый пушистый коврик с блестящей надписью «Home Sweet Home».

— Разувайся, солнышко. Сейчас твои тапочки принесу!

Пока папаша за ними бегал, я разглядывал фотографии на стене. На ближайшей был мелкий я. В шортиках и с бантиками.

Я пригляделся. Нет, точно я.

На следующей фотке уже постарше, обнимаю плюшевого медведя чуть ли не с себя ростом. А вот мы с отцом торт приготовили. Он в фартуке, я в поварском колпаке. Стоим над этим тортом, лыбимся, довольные до усрачки.

— Вот, держи!

Папаша вернулся с тапками. Розовыми, пушистыми, в виде зайцев. У каждого ушки, глазки и носик. Всё как положено.

— Мне обязательно их надевать?

— А что такое? Ты же их обожаешь. Сам в прошлом году выбирал, говорил, что уютнее ничего нет.

Иши, в гробу я тебя видал.

Натянул тапки, сделал шаг.

Пик.

Я посмотрел под ноги. Шагнул ещё раз.

Опять пискнули, суки.

— Пойдём, покажу, что я тут поменял, пока тебя не было!

В гостиной стоял белый диван с розовыми подушками-сердечками. Даже на рамку телевизора стразы налепили. На журнальном столике — искусственные цветы в вазочке и стопка журналов. «Современный домохозяин». «Готовим с любовью». На «Макияже для настоящего мужчины» я читать перестал.

— А вот кухня!

К кухне, как ни странно, придраться было сложно. Всё вымыто, блестит, техники столько, что я даже не сразу понял, для чего половина нужна. Папаша явно здесь обосновался всерьёз. На холодильнике висели магнитики-котики, а между ними — расписание. В понедельник пироги, во вторник запеканка, в среду суши.

— Перекусить хочешь? Я утром твои любимые кексики испёк.

Он открыл контейнер. Ну конечно, кексики тоже с единорогами. Розовая глазурь, марципановые рога, съедобные блёстки. Папаша, похоже, простой еды вообще не признавал.

Живот заурчал. Кроме блинчиков в больнице, я со вчерашнего дня так ничего и не ел.

— Давай один.

Откусил и невольно посмотрел на оставшиеся.

Вот же сука, умеет готовить, его бы к нам в отряд.

Кекс мягкий, крем во рту тает, и даже глазурь не приторная, хотя с виду один сахар. В три укуса его умял.

— Ещё положить? — обрадовался отец.

— Не, хватит. Спасибо. — Вытер рот и отошёл от контейнера. А то сейчас ещё добавки просить начну. На такую стряпню недолго и подсесть.

— Тогда давай наверх. Покажу твою комнату, я там прибрался.

По лестнице поднимались тоже по розовому — здесь уже ковролин постелили. На стенах висели картины с феями.

Папаня открыл дверь и пропустил меня вперёд.

Я зашёл, остановился. В комнате были розовые стены и белая мебель с золотыми завитушками. Над кроватью висел тюлевый балдахин. На покрывале единороги скакали по радуге. Но больше всего их было на полках. Пять полок во всю стену, и все забиты этой рогатой скотиной. Плюшевые, стеклянные, керамические, даже деревянные нашлись. От мелких, с ладонь, до таких, которых обеими руками держать надо. Розовые, белые, голубые. Радужных тоже хватало.

— Я их всех пропылесосил, — похвастался отец. — И Спарки помыл.

— Кого помыл?

— Ну Спарки же. Твоего любимого. — Он снял с полки здоровенного плюшевого единорога. — Ты с ним с пяти лет спишь.

Я промолчал. Тут уже и сказать нечего было. Мне ещё и спать с этой хренью полагается.

— Отдыхай, Иши-кунчик. — Папаша поставил на тумбочку воду и таблетки. — Я пока к ужину всё приготовлю. У нас сегодня гости, но они только в семь придут. А завтра утром Такеши-кун заглянет, он очень за тебя переживал.

— Угу. Спасибо, пап.

Когда за ним закрылась дверь, я ещё стоял посреди комнаты.

Ладно, Петруха. Хватит по сторонам глазеть, давай разбираться, как ты тут жил.

Начал со шкафа. Висели там розовые толстовки с единорогами, белые рубашки с рюшами, свитера с котятами. На джинсах и то цветочки вышиты. Я перебрал несколько вешалок и пока оставил это дело.

В комоде сначала ничего особенного не нашлось. Носки с зайцами и котами, майки. Ниже лежали штаны.

А в третьем ящике были трусы.

— Да вы издеваетесь…

Примерно треть — обычные боксёры. Расцветки весёленькие, но хоть фасон нормальный. Остальное оказалось стрингами. Мужскими, блядь. Розовые, белые, чёрные, ещё и с бантиками спереди. Рядом лежали кружевные боксёры. Вытащил одни трусы, развернул. На жопе ещё и «Sweet Boy» вышито. Ну пиздец. Собрать бы всё это да сжечь к хуям, вместе с бантиками. Бросил их обратно, задвинул ящик и сел на кровать. Посидел, потирая виски. Я уже побаивался дальше рыться — мало ли что этот Иши ещё у себя припрятал.

На полке рядом с учебниками стояли фотоальбомы. Всё-таки встал, взял один. Надо же о парне хоть что-нибудь узнать, кроме того, какие он трусы носил. Сначала шли детские фотки. Лет в пять его нарядили в розовый костюмчик с бабочкой. В семь — зайцем на какой-то праздник. Ну, мелкий ещё, что дали, то и надел. А вот в десять он уже танцует на фестивале. В обтягивающих лосинах, блядь.

Дальше выяснилось, что Иши ещё и на художественную гимнастику ходил. На нескольких снимках с лентами упражняется, старательный такой.

Ты хоть чем-нибудь нормальным занимался, а?

Под конец пошли свежие фотки, где ему лет семнадцать-восемнадцать. Тут вроде обычный пацан в очках, ничего такого. Я уж понадеялся, что с возрастом у него вкусы поменялись, но на следующей странице опять было на что посмотреть. Вечеринка какая-то. Он в футболке с голым пупком — то ли купил такую, то ли по дороге половину проебал. Джинсы узкие, низко на бёдрах сидят. На щеках блёстки. Собирался ведь, небось, перед зеркалом крутился, пока всё это на себя лепил. Рядом оказался снимок с пляжа. Лучше там ничего не стало: розовые плавки с оборочками по бокам. И он в них позирует, спину выгнул.

Всё, нахуй, насмотрелся.

Захлопнул альбом и убрал на полку.

Со столом тоже не повезло. Открыл верхний ящик, пошарил в нём — ручки с помпонами, блокноты с единорогами, стикеры-сердечки. Отодвинул один блокнот, заглянул под него. Ничего интересного, можно закрывать.

Ниже хранилась косметика. Крем, какая-то хрень для волос. Пинцет для бровей тоже нашёлся. Он их себе ещё и выщипывал, что ли? Я взял маленький тюбик, покрутил, нашёл надпись. Блеск для губ. Прозрачный.

Да хоть невидимый, блядь. Он и губы себе мазал.

Следующий ящик я так и не выдвинул, сколько ни дёргал. Заперт, зараза. Пришлось искать ключ, хотя искать там было нечего: лежал в подставке среди ручек. Мог бы уж тогда в замке оставить, чего стесняться.

Внутри лежал розовый дневник, тоже с замочком. Я вытащил его, прочитал на обложке: «Мои сокровенные мысли». Посидел немного, не открывая. Всё-таки чужое, не для меня писали. С другой стороны, мне теперь вместо Иши жить, а я о нём нихрена не знаю. Так что уж прости, парень.

Полистал до последней записи. Писал он красиво, не придерёшься, ещё и завитушки умудрялся выводить. Я бы заебался так каждую букву вырисовывать.

«Дорогой дневник! У меня сегодня суфле на домоводстве получилось! Вот прямо такое, как надо. Учительница похвалила, я потом весь урок довольный сидел. Химико-семпай опять на меня смотрела. Надо было подойти, а я постеснялся. Всегда так с ней: заранее придумаю, что скажу, а увижу — и всё, не могу. Красивая она всё-таки. И сильная… Попробую на фестивале с ней заговорить. Только рубашку надо выбрать самую красивую».

Я закрыл дневник и положил на место. Запер ящик, вернул ключ к ручкам.

Просто пиздос. Как можно к телочке не подкатить, когда она сама хочет? Эх, Иши, ну ты и чувак. Я, конечно, и сам не Ален Делон, но Катюху-то уломал, жаль не дожил.

В дверь постучали.

— Иши, ты не спишь? Можно к тебе?

— Заходи.

Папаня вошёл с подносом.

— Подумал, вдруг ты голодный. Принёс немного перекусить.

Поставил всё на стол. Сэндвичи опять в виде котов, из фруктов тоже каких-то зверушек нарезал. Рядом стоял молочный коктейль с зефиром.

— Спасибо, пап.

— Кушай, тебе сейчас силы набирать надо. — Он присел на кровать. Я думал, ещё что-нибудь про еду скажет, но папаша чуток помолчал и заговорил о другом: — Я тебе про гостей хотел рассказать. Сегодня госпожа Нагасэ с дочерью придёт. Познакомитесь… Мы с Кадзуко-сан уже месяц встречаемся. — Он покраснел. — Мне кажется, у нас всё серьёзно.

За месяц уже определился? Ну ты и шустрый, папаша.

— А дочка у неё замечательная, Рэйка-сан. Представляешь, ей только двадцать два, а она уже медицинский университет закончила. Досрочно! Теперь в центральной больнице работает, нейрохирургом. Самый молодой специалист в стране.

— Нейрохирург в двадцать два?

— Да! Очень способная девушка. И красивая, воспитанная. Правда, может показаться холодноватой, но ты не обращай внимания. Она просто серьёзная, у неё работа на первом месте. Думаю, вы поладите. Будет тебе как старшая сестра.

Ага, «холодноватая». Небось стерва ещё та, а папаша заранее оправдывает. Теперь мне с ней ещё и родниться.

— Ладно, пап. Посмотрим.

— Ну и хорошо. Отдыхай пока. Понадобится что-нибудь — позови.

— Хорошо.

Он встал, дошёл до двери и обернулся:

— Иши, ты только к ужину оденься поприличнее, ладно? Голубую рубашку можешь надеть, с жилеткой. Тебе в ней так хорошо.

— Посмотрю, что найду.

Отец кивнул и ушёл, а я придвинул поднос и взял сэндвич. Вкусный, зараза. Пока жевал, уже было плевать, кота он там вырезал или ещё какую хрень.

Значит, дела у меня теперь такие. Досталось тело парня, который носит кружевные трусы, любит готовить и записывает в дневник, кто на него посмотрел. Папаша встречается с какой-то бизнес-леди. Её дочь всего на четыре года меня старше, а уже людям в головах ковыряется. В школе ещё эта Химико-семпай имеется.

И мне среди всего этого нужно оставаться нормальным мужиком.

Я задрал голову к потолку.

— Богиня, ты садистка, блядь.

После больницы я всё ещё чувствовал себя каким-то липким, не знаю, потным. Да и голову вымыть стоило. Я дожрал сэндвич и пошёл искать душ.

Нашёл.

В ванной тоже всё было розовое с белым, но хоть без единорогов. Скинул одежду в корзину и подошёл к зеркалу — рассмотреть ещё раз, уже внимательней, что мне тут досталось.

Худоват, конечно. Мышцы вроде есть, только до прежнего меня ещё пахать и пахать. Кожа чистенькая, ни одного шрама я сначала не заметил. А повернулся боком — вон он, чуток выше левого бедра. Белая полоска сантиметров десять, тонкая совсем. Потрогал её пальцем. Откуда у Иши такое? Вспомнилась какая-то больница. Операция вроде… Я ещё покрутился перед зеркалом, пытаясь сообразить, что ему там делали. Ни хрена. Даже когда это было, вспомнить не смог. Только покажется, что вот сейчас пойму, и опять всё забыл. Да и хрен с ним.

Полез мыться и задержался под душем. Вода горячая, никуда торопиться не надо. Кайф. Стою себе, плечи под струю подставляю. Блядь, хорошо-то как. У нас холодной из бочки обольёшься — уже считай помылся. И то не всегда такая возможность была. А тут достаточно кран повернуть.

Потянулся за шампунем, выдавил в ладонь. Клубника. Ну чем ещё этому любителю единорогов голову мыть? Потёр ладони и принялся намыливаться. Похуй, пусть клубникой пахнет, лишь бы больничную вонь смыть.

Когда наконец вылез, вытерся и обмотался полотенцем. На обратном пути в комнату посмотрел на часы: гости прибудут через час. Одеться-то успею, было бы во что.

Открыл шкаф. Папаша просил поприличнее, но мы с ним, похоже, разное под этим понимали. Я отодвинул розовую рубашку с рюшами. За ней белая — уже потянулся снять, да заметил бант. Её тоже нахрен. Свитер с котами даже трогать не стал, полез дальше.

О, серая футболка. Вытащил, развернул — обычная, без рисунка. Неужели! Джинсы к ней тоже отыскались нормальные, синие. Проверил даже карманы сзади: ни вышивки, ни страз, чисто. Осталось в верхнем ящике комода белые носки взять.

Оделся, взглянул в зеркало. Одёрнул футболку. Ну вот, нормальный прикид. И к людям выйти не стыдно. Пальцами зачесал чёлку вбок. Волосы длинноваты: спереди до бровей, сзади до шеи. Я раньше коротко стригся, в драках удобнее.

— Постричься бы ещё…

Очки лежали на столе. Надел — сразу видеть стал получше. И с этим что-нибудь придумать надо. Коррекцию, что ли, сделать? Не таскаться же постоянно в очках.

В комоде нашёл дезодорант. На удивление нормальный, мужской, без цветочного приторного запаха. Попшикал подмышки, потом добрался до одеколона. Этот тоже оказался терпимым, свежий запах цитрусов. Сойдёт.

Пригладил волосы расчёской. Всё, теперь хотя бы на человека похож.

Из школьного рюкзака зазвонил телефон.

Я достал розовую раскладушку. На дисплее светилось: «Такеши-кун». Так, это ж вроде тот самый, который завтра собирался прийти?

— Алло?

— Иши! Ну как ты? Живой? Я так перепугался! Хотел в больницу приехать, меня не пустили!

— Всё нормально, Такеши. Уже дома, выписали.

— Ой, слава богу! Я тогда завтра утром зайду, ладно? По магазинчикам пройдёмся, потом в новую кондитерскую заглянем. Говорят, там пирожные очень вкусные!

Магазинчики, кондитерская… Они тут вообще чем-нибудь ещё занимаются?

— А может, в спорт-бар? Или на стадион сходим?

— Ты чего, Иши? — Такеши явно растерялся. — Ты же шумные места терпеть не можешь. И спорт смотреть не любишь. Давай лучше по букинистическим лавкам? Ты ведь первое издание «Маленького принца» найти хотел.

Ну конечно, по букинистическим лавкам. А я ему про стадион зачехляю.

— А, извиняй, бро. У меня после аварии ещё немного башка не варит… Сам понимаешь.

— Э-э... х-хорошо. П-понимаю. Ничего, завтра развеемся. Макарунов твоих любимых купим, в парке посидим. Заодно новую дораму обсудим.

Я потёр лоб. Чего-чего обсудим? Знать бы, что там обсуждать полагается. Ладно, разберусь.

— Ага. Давай.

— Тогда к десяти зайду. Иши, я правда рад, что ты в порядке. Когда про аварию узнал, я… — Он умолк. Кажется, плачет. — В общем, береги себя, л-ладно?

— Спасибо, Такеши. Буду. До завтра.

Закончил разговор, бросил раскладушку на кровать и сам прилёг, глядя в потолок.

Вот значит какой у меня теперь лучший друг? Кондитерские, какие-то дорамы, книжки. И прошлый я, судя по всему, всё это вместе с ним любил.

Во что ж ты вляпался, Петруха…

Раздался стук в дверь.

— Сынуля, гости пришли! Спускайся!

Уже?!

Я набрал воздуха и выдохнул.

— Иду!

Ладно. С бандитами как-то разбирался, от мутантов живым уходил. Неужели ужин с возможной мачехой не переживу?

Встал, одёрнул футболку и пошёл вниз знакомиться с новой семейкой.