Предисловие + Глава 1. Кровь и песок
ПредисловиеКричали так, что закладывало уши.
Очнулся от боли, падая лицом вперёд. Обрушился грудью на песок, и тот набился в рот, впитывая скопившуюся кровь. Голова загудела как колокол.
Что было до этого, я не помнил. Вокруг стоял надрывный, срывающийся на хрип крик, и слов в нём не было, потому что слов у тех, кто кричал, уже не осталось.
Я лежал, никак не мог сообразить зачем этот крик и откуда он берётся. Потом кто-то ударил мне ногой под рёбра. Воздух из лёгких вышибло разом, до последней капли. Рот ещё больше наполнился песком, и я понял, что один из голосов, похожих больше на хрипы, принадлежит мне.
– Iwan! Schwein! – истерично выкрикнул кто-то над самой головой и тут же нервно и радостно захохотал.
Сапог ударил снова, на этот раз в плечо. По голове не попал, и я закрыл её руками, понимая, куда целится нападавший.
Вокруг опять закричали, разом, на разные голоса. И в этом хоре отчаяния я различал то стон боли, то бессвязную молитву, то возбуждённую немецкую речь, какая бывает у людей, занятых любимым делом.
В следующее мгновение сухо треснул выстрел. Кто-то тяжело упал, и крик, который только что был, оборвался на середине.
Я, наконец, сумел приоткрыть глаза. В правый уже, вероятно, давно попала грязь, он слезился. Но левым я увидел всё, что происходит вокруг.
И представшая перед глазами картина потрясла.
«Съёмки? Учения? Бред? – пронеслась в голове первая мысль, но последовавшая за ней другая задала вопрос, поставивший разум в тупик: – Тогда откуда такая боль? Почему меня избивают? И почему бьют людей вокруг – по-настоящему бьют?!»
Голова не соображала, и ни на один вопрос ответа не находилось.
Поморгал и вновь огляделся: рыжий песок, сапоги с широкими голенищами, латунные гильзы, небо, чересчур синее и чистое для того, что творилось под ним.
Немцы (а это были именно немцы, одетые в военную форму) не спешили. Они били и разглядывали нас, переговариваясь и посмеиваясь. Щуплый солдат в очках ходил между лежащими с фотоаппаратом и выбирал, откуда лучше снять.
Мне хватило мгновения, чтобы понять: здесь они хозяева положения, а мы для них никто.
Чья-то влажная горячая ладонь вцепилась мне в плечо.
– Ванька, лежи, – хрипло зашептали у самого уха. – Не дёргайся, а то пристрелят.
«Ванька? Кто такой Ванька?»
Мысль мелькнула и пропала, потому что справа закричала женщина.
Я повернул голову. Среди лежавших красноармейцев была женщина, которую в этой мешанине легко было принять за мужчину: гимнастёрка, санитарная сумка на боку и испачканное лицо. Пилотка слетела, тёмные волосы рассыпались по плечам, и немцы, разглядев их, на мгновение замерли. Но лишь для того, чтобы почти сразу взреветь от восторга.
– Frau!
– Eine Frau!
Двое схватили её за ворот и за волосы, а третий, гогоча, рванул на ней гимнастёрку, и в прорехе мелькнуло белое плечо. Она отбивалась, плакала и снова кричала, а немцы передразнивали её голос и подталкивали друг друга локтями.
Здоровяк, в форме бойца РККА, с окровавленной рукой рванулся ей на помощь, но его сразу свалили ударом сапога в живот и принялись бить.
Досталось и остальным. Раненых били прикладами не разбирая, кто жив, а кто уже нет. Седой мужчина (судя по малиновым с чёрной окантовкой петлицам и двум кубарям на них – политрук), с перебинтованной головой, лежавший рядом, после очередного удара перестал шевелиться. Рядом щёлкнул фотоаппарат.
Тут ещё один плечистый боец, с разбитым ртом, поднялся и еле-еле стоя на ногах хрипло, на весь берег, крикнул:
– Давай один на один! Слышишь, гад? Один на один!
Два МП-40 рявкнули почти разом. Красноармеец сел, удивлённо посмотрел на свою грудь и завалился на бок, а стрелявшие переглянулись и одновременно захохотали, скорчив рожи. Щуплый в очках присел перед убитым на корточки, навёл аппарат и щёлкнул.
– Мы пленные! Мы же сдались! – закричал тонкий, сорванный голос у самой воды: – С нами так нельзя!
И в этом крике была такая безнадёжная детская обида, что у меня свело скулы. Смех вспыхнул ещё громче.
А дальше я не слышал уже ничего, кроме собственного пульса. Мысль пришла сама, на автомате: «Два конвоира у воды только что стреляли, значит, сейчас магазины у них пусты. Один уже вынул пустой, вставил новый и дёрнул затвор с сухим щелчком. А второй, чертыхаясь, возился с магазином, который не лез в гнездо».
Сейчас было самое время остановить эту вакханалию.
Остальные пятеро стояли ко мне спиной, и всё их внимание принадлежало женщине. До ближайшего конвоира было четыре метра. Песок мокрый, плотный и по идее бежать по нему удобно. И хотя ноги болели, одного рывка должно было хватить. А если нет, то какая разница… – второго скорее всего не будет.
И, собрав волю в кулак, рванул вперёд, распрямляясь как пружина.
Первый успел лишь повернуть ко мне удивлённое и совсем мальчишеское лицо, когда ребро ладони ударило ему в горло.
Хрящ хрустнул под ладонью, и противник захрипел, опускаясь на колени…
В то же мгновение его МП-40 оказался у меня в руках. Но ремень остался у немца на шее, и тот, хрипя, вцепился в него обеими руками. Пришлось сдёрнуть ремень через голову вместе с каской, и на это ушло половина долгой секунды. Левой перехватил оружие за приёмник, помня что за сам магазин МП-40 держать нельзя – перекосит подачу.
Второй, увидев это, бросил так и не вставший на место магазин и потянулся к кобуре, но я ударил его в висок всей тяжестью оружия. Он тоже повалился на песок, присоединившись к корчащемуся первому.
Дальше рассчитывать на то, что меня не заметят, уже не приходилось.
Пятеро обернулись почти разом.
Ближайший – красномордый с бычьей шеей и с закатанными рукавами – успел среагировать и ударил мне прикладом в грудь.
От боли я согнулся, и пистолет-пулемёт чуть не вылетел у меня из рук. В глазах потемнело, и сквозь эту темноту я видел, как двое за спиной красномордого вскидывают винтовки.
Но разгибаться не стал. Ушёл в перекат, на бок, вцепился в ремень здоровяка и рванул на себя. Тот был тяжёлый, но инерция сделала своё дело: рухнул сверху и накрыл меня как щит.
Две винтовки хлопнули почти одновременно одна за другой. Его тело дважды дёрнулось. Пули вошли красномордому в спину под углом, и не смотря на его полноту, пробив насквозь вышли через бок ударив в песок совсем рядом. Тот охнул и обмяк, продолжая придавливать меня.
– Karl! – заорал один из стрелявших, и оба замерли с винтовками у плеча, вероятно осознав что попали в своего.
Их растерянность была мне только на руку. Резким движением я выкатился из-под него на бок – увеличивая обзор, и дал длинную очередь. МП-40 «строчил» размеренно и неторопливо, как швейная машинка, а потому вести такую стрельбу было легко.
Те двое, что стреляли, не успев даже передёрнуть затворы, упали. Очередь прошла по ним от бедра к груди.
Фотограф, стоявший рядом с ними, успел только открыть от изумления рот, и тут же упал, потому что вторая очередь этот рот ему закрыла. Аппарат на ремешке ударил его по груди и лёг рядом в песок.
Рядом, в двух шагах, другой немец оседал на песок. Тёмная и густая кровь шла у него из-под рёбер, рука с оружием качнулась в мою сторону – и безвольно упала: сил на выстрел у него уже не осталось.
Тот, кто хотел убивать, сам оказался убитым.
Выстрелы стихли, и стало так тихо. Так тихо, что зазвенело в ушах. Только река по-прежнему плескалась о берег, ровно и равнодушно, как будто на её пляже только что ничего не произошло. И от этого делалось жутко.
В воздухе витал отчётливый запах крови, к которому я за всю свою жизнь никак не мог привыкнуть.
Сменил магазин, взяв полный у ближайшего убитого, и обошёл всех семерых подонков, дав каждому по контрольному выстрелу в голову.
Огляделся, и больше не заметив противников, устало опустил оружие.
Что-то тёплое текло по подбородку. Провёл ладонью по лицу и нащупал вздувшуюся скулу и рассечённую губу: значит, меня ударили ещё до того, как я очнулся.
Избитые и раненые красноармейцы медленно и с трудом начали подниматься. Их было не более десяти человек. При этом многие удивлённо смотрели на меня, но никто не решался ничего сказать или подойти.
Только глаза – круглые, мокрые и недоверчивые.
Женщина сидела на песке, запахнув порванную гимнастёрку обеими руками, и смотрела туда, где песок темнел от крови.
Мелкий мужик с беспокойными глазами, тот самый, что шептал мне в ухо, стоял в двух шагах.
– Ванька, – тихо сказал он. – Ты это чего… ты откуда так умеешь?
Отвечать мне было нечего, да и рот у меня был полон крови с песком. А потому я просто неопределённо пожал плечами.
В следующую секунду ноги отказали без предупреждения, и я опустился на песок прямо там, где стоял, а МП-40 упал рядом.
Я смотрел на свои руки. Они лежали на коленях ладонями вверх – тонкие, с длинными пальцами, с ссадинами на костяшках – чужими ссадинами, потому что я не помнил, что в последние дни разбивал руки в кровь. Да дело не только в ссадинах – это было бы полбеды. Просто руки у меня были не моими.
Я сидел, смотрел на них и не понимал: кто я?
***
Глава 1. Кровь и песокНо просто сидеть мне долго не дали.
– Слушай мою команду! – Раздавшийся голос был хриплый и срывающийся. – Раненые, отзовись! Оружие и патроны собрать! Да живее! Нужно уходить!
Седой человек с перебинтованной головой, тот самый, которого только что били прикладом, – поднялся с колен, качнулся и вцепился в карабин стоящего рядом красноармейца. Видно было, что ему тяжело. Повязка потемнела и намокла до воротника, а гимнастёрка – хоть выжимай. Красноармейцы, поднимавшиеся с песка, смотрели то на него, то на меня.
Один из них, еле слышно выдохнул:
– Слушаемся, товарищ политрук!
– Ковалёв! – Седой повёл мутным взглядом по берегу. – Гринькович! Тяпушкин! Сидоренко! Отзовись, кто живой!
– Я! Руку задело, товарищ политрук! – произнёс здоровяк.
– Здесь! Здесь! Здеся! – откликнулись остальные, по очереди.
Я перевёл усталый взгляд на сюрреалистичную картину и потряс головой – мираж не исчез. И наоборот, стал казаться самой настоящей реальностью. Люди вокруг, чудом избежавшие смерти, приходили в себя от шока и начинали двигаться.
Здоровяк, прижимая простреленный локоть к боку здоровой рукой, засунул за пояс найденную трофейную гранату и стал помогать подниматься женщине, которая так и сидела на песке и плакала, размазывая слёзы грязной ладонью по щекам.
– Маша, вставай, – твердил он. – Вставай, Машенька, пойдём.
– Да-да, Ковалёв, да, – шептала та, глядя в одну точку.
Порванная гимнастёрка сползла у неё с плеча, и она прикрывала голое тело одной рукой, а другой цеплялась за бойца, как за жердь и пыталась подняться. Но ноги не держали, и она всякий раз оседала обратно на песок.
В это время сухой хмурый мужик, которого называли Гриньковичем, зубами рвал на полосы чью-то нательную рубаху и, чертыхаясь, затягивал ею руку другого бойца – как я понял, то был Ковалёв.
Молодой парень, стоящий напротив, неожиданно согнулся пополам, и его вырвало. Ему тоже, как и всем, было очень плохо. Но он сумел взять себя в руки и начал действовать – вытер рот рукавом и потащил к политруку трофейные карабины – по два в каждой руке, роняя их и подбирая на ходу.
А мелкий, которого звали Тяпушкин – тот, что шептал мне «Ванька, лежи», – как ошпаренный носился между убитыми немцами и выворачивал подсумки.
– Быстрее, сынки! – хрипел командир. Голос у него ломался. – Немцы сейчас придут! Не копаться!
– Да мы и так это знаем, Андрей Николаевич, – буркнул Тяпушкин, не оборачиваясь.
Видя, что все включились в дело, я тоже решил, что отдыхать хватит. Поднялся, подхватил уже свой МП-40 и оглядел берег.
Первым делом сдёрнул с ближайшего убитого свёрнутую на ремне плащ-палатку и, проходя мимо, положил девушке на колени. Она уставилась на неё, не понимая, потом накинула на плечи прикрывая порванную гимнастёрку.
Несколько наших бойцов лежали там, где их и бросили немцы. Одного взгляда хватило, чтобы понять: помочь им уже нельзя. И всё же я подошёл к ним и проверил пульс у каждого. Пульса не было – все погибли.
Гринькович и Сидоренко подхватили политрука под руки. Тот простонал, едва его уложили на плащ-палатку:
– Спасибо, сынки, – поблагодарил он, потом заметил меня и сказал: – И тебе, Безбашев, отдельное спасибо от всего общества. Молодец! Спас!
«Безбашев? Я?» – пронеслось в голове. И в этот момент все пазлы в голове сложились: другое тело, другая фамилия… Судя по всему, я попал в другое время – в прошлое.
Мысль была ошеломляющей, но размышлять сейчас на эту тему было некогда, как и горевать. Да собственно и не о ком. Там, откуда меня выдернуло, меня никто не ждал: родителей я не знал, семьёй так и не обзавёлся. Детдомовскому терять нечего.
«Но тем не менее, если я действительно провалился в прошлое, нахожусь на войне, и вместе с ранеными красноармейцами мы там, где вокруг немцы, то политрук прав – нужно отсюда как можно быстрее сваливать. И подальше!»
Понимая, что слишком увлёкся лирикой, оставив обращение командира без внимания, я быстро произнёс:
– Служу Советскому Союзу!
Седой кивнул и попросил, обращаясь к стоящему рядом бойцу:
– Гринькович, перевяжи меня ещё потуже! – А потом обратился к другому: – Ковалёв, что с рукой? – И к третьему: – Тяпушкин, ты чего там копаешься? Не задерживайся! И уходим!
– Опять в лес? – начал перевязывать Гринькович, поглядывая на стену сосен. – Так там же немцы были! Они же нас оттуда гнали!
– А на берегу нас схватят ещё быстрее, – сухо сказал Сидоренко. – Открытое место. Как на ладони.
– Хватит болтать! – оборвал их политрук. – Уходим лесом, вниз по реке и подальше от дороги. – А потом чуть тише, то ли прося, то ли приказывая: – Понесите меня немного, сынки. Я сейчас маленько приду в себя. И уж потом сам… – И обратился ко мне: – Ванька и ты Пётр, соберите у немчуры оружие, патроны и документы захватите.
Больше никто не спорил.
Работать пришлось на бегу. Я сдёргивал с убитых ремни с подсумками и швырял их на плащ-палатку, которую Сидоренко волок за собой.
«Патроны и ещё раз патроны, а уже потом всё остальное», – крутился в голове один из законов войны.
Тяпушкин стаскивал сапоги с очередного убитого, причём делал это с такой скоростью, словно их у него отбирали.
– Ты бы ещё примерил! – безразлично сказал я, забирая у лежавшего немца трофеи: пистолет и нож.
– На ходу примерю, – отмахнулся боец, но остановился, повертел сапог в руках и хмыкнул: – Хорошие. Мои-то ботинки совсем развалились.
Женщина, наконец, встала: Ковалёв сумел поднять её за локоть. Она подобрала с песка свою сумку, запахнула порванный ворот и, всхлипывая, пошла к деревьям.
Осмотрел берег и заметил, что у куста валяется немецкий ранец, из которого высыпались тетрадные листы и документы. Судя по всему, солдаты противника, обыскав пленных, свалили их вперемешку с письмами, и ветер уже начал перебирать бумаги.
Я подошёл и стал искать свой комсомольский билет, просматривая книжечки одна за другой, пока не остановился на той, у которой уголок был загнут и которая была моей.
С крошечной размытой фотографии на меня смотрел худой парень с растерянными глазами – Безбашев Иван Алексеевич. Бронницы, Московская область.
Я вглядывался в изображение, пытаясь разглядеть черты. Лицо на снимке хоть и казалось почти знакомым, но было точно не моим…
– Чего застыл? Собой не налюбуешься? – Тяпушкин слегка толкнул меня в плечо.
– Себя не узнал, – признался я, суя комсомольский билет в нагрудный карман, и, не давая визави времени задуматься, прибавил: – Меня немец по лицу знатно приложил. Всё из головы вылетело.
– Ого! Оно и видно, – бросил он, уже роясь в подсумке. – Я думал, ты от того удара не встанешь. А ты встал.
Тяпушкин закрыл ранец и произнёс:
– Документы заберём и потом разберёмся. И тебя лечить потом будем! А сейчас быстрее надо! Давай ты вот этого обыскивай, – он показал на тело, лежащее справа, – а я вон того!
Мы без капли угрызений обшаривали немцев. Ремни, фляги, шинельные скатки, ножи в ножнах – нам всё было нужно. У одного на боку висела брезентовая сумка с красным крестом. Я её снял и, не открывая, передал Гриньковичу:
– Ковалёву руку нормально перевяжите, пожалуйста! А то у него всё ещё кровит.
Тот кивнул, порылся в ней, вытащил плоский стеклянный флакон, понюхал и, скривившись, пошёл к раненому.
Фотограф лежал у самой воды, очки съехали ему на лоб. Аппарат я снял с него вместе с ремешком и сунул в мешок Тяпушкину.
– На кой он тебе? – удивился тот.
– Там плёнка. На ней всё, что они тут с нами делали. Тоже документ. Будет возможность, нашим передадим, для контрпропаганды.
Боец пожал плечами, но спорить не стал.
Я воспользовался тем, что никого поблизости больше нет, подался к нему, и тихо, чтобы никто не услышал, спросил:
– Слушай, не подскажешь, какое сегодня число?
Тот удивлённо на меня посмотрел:
– Двадцать четвёртое. Ты чего, Ванька? Тебе и вправду совсем, что ль, голову отшибло?
– Вероятно, – кивнул я и задал ещё один вопрос: – А год? Сорок первый?
– А какой же ещё?! – В его глазах мелькнул испуг. – Может, тебе Машке показаться? Да и Таранову надо сказать.
– Машка, это медсестра. А Таранов, это кто? Политрук?
– Ну да – Андрей Николаевич… И вправду забыл?!
Я не стал реагировать на повторный вопрос. Сейчас у меня в голове крутились совсем другие мысли.
Двадцать четвёртое июня сорок первого. Война идёт третий день. Красная армия откатывается на восток. Немцы наступают по всем фронтам. Идёт настоящая мясорубка. И посреди этой мясорубки оказался я.
Накативший шок от повторного осознания того, что я и так уже понимал и даже где-то в душе принял, продолжался несколько секунд: Тяпушкин уже орал, что пора – пора, чёрт побери.
А потом его тон и смысл сказанных фраз сменился:
– Смотри! Смотри! Там кто-то есть!
Его окрики вернули меня к делу.
Из кустов метрах в тридцати донёсся шорох. Руки с МП-40 сами, на автомате поднялись. Но уже через мгновение я оружие опустил.
Из зарослей, шатаясь и хватаясь за ветки, вышел красноармеец в пилотке набекрень, без винтовки и с кровавой полосой на щеке. Молодой, лет двадцати. Он остановился и улыбнулся нам широкой и глупой улыбкой, а в это время из уха у него тянулась тонкая струйка крови.
– Живые... – сказал он слегка громко и, судя по этому, собственного голоса не слышал. – Я тут в кустах... Контузило... Все побежали, а я...
– Свой! – заметив его, прохрипел Таранов. – Ты с нами, боец! Понял?
– Ась? – Парень приложил ладонь к уху и заулыбался ещё шире. – Не слышу ничего!
Времени объяснять не осталось. Ковалёв махнул ему здоровой рукой, показывая на лес, и парень закивал, но пошёл не туда, а вдоль берега, к опушке, туда, где среди сосен уходила в лес накатанная колея. Я хотел окликнуть его, но тут услышал то, чего боялся с самого начала: дребезжащий рёв моторов, накатывавшийся из-за поворота просёлка. Совсем близко.
– Немцы! – заорал Тяпушкин.
– На землю! – крикнул я. – Все на землю!
Красноармейцы попадали кто где был. Таранов, которого поддерживал Гринькович, и женщина уже добрались до кустарника, остальные растянулись на песке, и только контуженый, ничего не слыша, всё так же брёл к колее.
Из-за поворота, вдоль самой воды, вылетели два мотоцикла с колясками. В коляске головного сидел унтер с ПП, на втором в коляске стоял пулемёт. У водителей за плечами висели винтовки, а третий, сидевший позади водителя, держал оружие в руках.
Ложиться было нельзя. Стоило пулемёту развернуться, и нас разнесло бы на месте: берег открытый, укрыться негде, до опушки не добежать. Оставалось одно: подойти так близко, чтобы ствол не успел повернуться следом.
Я побежал вперёд, по диагонали, наперерез. Песок под ногами проседал, сапоги вязли, и я бежал, как бегают во сне, когда ноги не слушаются. Рёв мотора накатывал навстречу, и сквозь него я слышал только собственное дыхание.
– Ванька! Стой! – закричал Тяпушкин где-то сзади.
Ему вторил хрип политрука:
– Куда ты, Безбашев?! А ну назад!
Я не остановился. Останавливаться было нельзя, да и поздно…
Чёрная точка ствола росла с каждым шагом. Водитель заметил меня, когда между нами осталось метров пятнадцать, и нажал на тормоз. Мотоцикл занесло боком, из-под колёс брызнул мокрый песок. Унтер в коляске дал короткую очередь из пистолет-пулемёта, которая с треском прошла у меня над головой. Вторую он дать не успел: коляску мотало на песке, и ствол гулял из стороны в сторону.
Я вскинул трофейный МП-40 и потянул спуск. Но… выстрела не произошло – осечка.
«Песок! – мелькнуло в голове. – Из-за шока пистолет-пулемёт лежал не на коленях, а валялся на песке рядом со мной, вот и результат».
Перезаряжать было некогда: мотоцикл шёл прямо на меня, и с каждой секундой расстояние таяло.
Я отшвырнул оружие и на ходу выхватил из-за пояса трофеи: «парабеллум» и нож, после чего сразу прыгнул. В лицо ударило жаром от мотора. Немец оказался так близко, что я разглядел ремешок каски, врезавшийся ему в подбородок.
Но в этот момент что-то опять пошло не так...
Подошва скользнула по мокрому борту коляски. Левая рука не удержала веса, и, вместо того чтобы вскочить сверху, я повалился вперёд, вгоняя нож в унтера раньше, чем тот вообще понял, что происходит.
Падение отбросило меня на водителя, который потянулся к кобуре. Выстрел из парабеллума вышел почти вслепую, в упор, – и этого хватило.
Третий, с винтовкой на плече, сидел позади водителя и от толчка мотоцикла качнулся, теряя опору. Винтовка выскользнула у него из рук и упала на песок.
Ещё один выстрел я сделал уже лёжа, не став подниматься.
Пуля попала вражескому солдату в лоб, и он затих.
Три тела – три секунды. В общем – неплохо.
Но это было ещё не всё…
Второй мотоцикл вылетел на песок метрах в десяти от нас. Его пулемётчик развернул ствол и, не целясь, полоснул по берегу. Пули зашлёпали по песку, выбивая частые фонтанчики.
Очередь пришлась по колее, и я увидел, как контуженый, шедший к опушке, споткнулся и упал лицом вниз. Он даже не успел обернуться.
– Гранату! – заорал я, откатываясь за коляску первого мотоцикла. – Ковалёв!
Следующие пули попали туда, где я только что лежал, и песок сыпанул мне за ворот.
Ковалёв поднялся на одно колено, прижав простреленный локоть к боку, и перехватил гранату здоровой рукой. А потом дёрнул шнур и кинул. «Колотушка» с глухим стуком упала под колесо второго мотоцикла, и оттуда через секунду вырвались огонь и облако пыли. Мотоцикл опрокинуло, водитель в кожаном плаще перелетел через руль и остался лежать, пулемётчик повис на коляске, а третий, тот, что сидел позади и до сих пор не сделал ни одного выстрела, вывалился на песок и, ввиду того что уронил винтовку, выхватил пистолет и сразу открыл огонь.
Он лежал, перекатившись на бок, и стрелял почти не целясь. Пули щёлкали по коляске, за которой я прятался, и одна даже пробила металл в ладони от моего лица.
Этот «фриц» оказался единственным уцелевшим.
– Живьём возьмём гада! – закричал кто-то из наших, кажется, Тяпушкин. – Живьём его!
Кричал он из кустов у опушки, но над водой голос отдался эхом, и откуда он шёл, было не разобрать.
Немец услышал чужую речь и на миг повернул голову на звук. За дюной, куда он смотрел, никого не было: ни человека, ни ствола, только песок и трава. Он не нашёл, куда стрелять, и стал разворачивать руку с пистолетом обратно, ко мне.
Разворот у него не получился.
Хотя я и был русским, но играть в «русскую рулетку» не собирался, ибо немец стрелял довольно кучно и в любой момент мог ведь и попасть. А потому ни о каких переговорах с моей стороны речи уже не шло.
И я нажал на спусковой крючок.
Раздался единичный выстрел. Но и этого хватило. Немец дёрнулся, пистолет выпал у него из руки, и он остался лежать, глядя в небо тускнеющими глазами.
Над берегом опустилась тишина, ещё более глубокая, чем прежде. От опрокинутого «Zündapp» тянулась тонкая струйка дыма.
Я встал, отряхнул колени, проверил магазин. От избытка адреналина всё тело немного потрясывало, и я на всякий случай сжал парабеллум покрепче.
Потом подобрал МП-40, который опять упал не туда куда нужно. Отстегнул магазин, выбил о колено песок из приёмника, продул патронник и передёрнул затвор. Затвор ходил туго, со скрипом, но всё же ходил. И так как пока другого у меня не было, придётся пользоваться этим.
Тяпушкин подбежал ко мне, глядя то на меня, то на разбитые мотоциклы, то на лежавшего немца.
– Не получилось живьём?
– Нет.
– Жаль, а то допросили бы, как положено, – проскрежетал он зубами, глядя на тело, а потом повернулся ко мне и вскрикнул: – Ванька! У тебя совсем ума нет?! Прямо на пулемёты! О чём ты думал?
– Не знаю, – честно ответил я.
– Ну ты и безбашенный, – сказал он тише, качая головой, и в голосе его послышалась смесь ужаса и восхищения.
– Все целы? – раздался от опушки голос Таранова. – Проверить своих! Кто ранен? Кто убит? Маша. Лапина! Дочка, ты цела?!
– Да. Всё хорошо, товарищ командир, – отозвалась девушка.
– Ковалёв, идти можешь? – крикнул Гринькович.
– Могу! – кивнул тот, поднимаясь с песка с перекошенным лицом. – Не задело, только локоть заново саднит!
– Целы! – крикнул от воды Сидоренко. – Только вот тот, контуженый...
Он не договорил.
Я подошёл к тому месту, где бойца настигли пули. Контуженый лежал ничком, раскинув руки, и по спине у него расплывалось тёмное пятно. Я перевернул его: глаза были открыты, а на лице застыла та же растерянная полуулыбка, с какой он вышел к нам из леса. Судя по всему, в миг смерти красноармеец так и не понял, что произошло.
Я закрыл ему глаза и накрыл лицо пилоткой.
Дальше всё делалось ещё быстрее. С убитых мотоциклистов забрали два ПП и пистолеты, а у мёртвого командира в кожаном плаще я успел сдёрнуть планшет с картой и сунуть его в мешок Тяпушкина. Пулемёт бросили, потому что он тяжёлый, а нам кроме оружия и всего прочего предстояло ещё нести раненых. Так что лишний вес нам был не нужен. Оставив себе три карабина, Ковалёв с Сидоренко остальные разбили о камни, чтобы не достались врагу.
Перед тем как уйти, я оглядел пляж: вроде бы все, что можно было унести, мы взяли. Теперь будет легче – не будем с голыми руками воевать.
От опушки, куда уже унесли политрука и ушла часть бойцов, донеслись отчаянные крики:
– Уходим! Уходим! Скорее!
– Мотоциклы бросаем! – сказал я Тяпушкину, который, глядя на технику, начал чесать себе в затылке, вероятно обдумывая, что с ней делать. – Слышно за три километра!
– Да я и не собирался предлагать на них садиться! – отозвался он, взваливая вещмешок. – Я хотел предложить их сжечь – чтобы испортить.
– Это лишнее – дым увидят за несколько километров. Так что хрен с ним. Давай лучше уходить, пока ещё не нагрянули.
И мы побежали к лесу. Я бежал последним. И когда мы подбежали к деревьям, сам не зная почему, оглянулся.
Пляж лежал под ярким солнцем, ровный и рыжий, словно несколькими минутами ранее ничего на нём не произошло. Река всё так же безмятежно плескалась у берега, а тёплый летний ветер шуршал листвой. Только неподвижно лежащие тела людей и брошенная техника говорили о том, что это не мирное время, которого уже нет и ещё долго не будет. Война шла третий день, и впереди было ещё без малого четыре тяжёлых и кровопролитных года.
Я смотрел на всё это и понимал: то, что раньше знал только по книгам и фильмам, теперь для меня стало моей жизнью – моей новой жизнью.