Глава 10. Хутор

За деревьями впереди заблеяла коза. Дацкевич остановился и поднял ладонь. Я встал рядом, перенеся вес на здоровую ногу. Коза заблеяла снова – сердито и даже как-то требовательно, – а следом там же стукнуло ведро.

«Где коза, там люди, – подумал я. – А где люди, там еда».

Из ельника мы ушли на рассвете, оставив под старой елью два холмика. Ночью, не приходя в себя, умер Лукин – вероятно кровоизлияние в мозг после избиения. Маша ничего не смогла сделать.

Шли всё утро на восток, всё ещё надеясь где-нибудь свернуть к Осовцу, а ели в последний раз вчера вечером – по куску хлеба на брата.

– Хутор там был, – Игнат Степанович прислушался. – Кто живёт, не знаю.

Дальше он не двинулся: повернулся лицом к лесу, откуда мы пришли, и переложил двустволку на сгиб локтя. Кто-то должен был стеречь тропу на случай, если за нами шли, и егерь остался. А к хутору пошёл я – один и налегке, чтобы не светить весь отряд, пока не выясню обстановку.

Лес вскоре кончился. Я лёг под куст орешника на самой опушке и стал смотреть.

Изба, крытая почерневшей соломой стояла на пологом склоне. Рядом – сарай и огород. Ниже огорода луг уходил к реке, а за рекой лежала ровная низина без единого деревца – болото.

Шагах в пятидесяти от избы находилось второе подворье: дом без крыши, чёрные стропила и пустые окна. Было видно, что там никто не живёт. Уцелел один дощатый забор, вдоль которого по пояс вымахала крапива. Между двумя дворами, у самого этого забора, торчал колодезный журавль – колодец, выходит, у соседей был общий.

Во дворе кололи дрова. Старик в выцветшей рубахе навыпуск ставил на колоду чурбак и без спешки раскалывал его с одного удара. У дровяника белобрысый мальчишка лет десяти складывал поленья.

Мальчишка заметил меня первым и шмыгнул деду за спину. Топор старик опускать не стал – держал у бедра, лезвием вниз.

– Свои, отец. Красноармейцы.

– Свои вчера прошли, а немцы сегодня. Утром были.

– И ушли?

– Да.

– А вас тут есть кто?

– Нет. Мы вдвоём живём. Я и вот внучёк – Сашка.

– Нам бы поесть и отдохнуть чуток. Раненый у нас на носилках, голова пробита.

Старик помолчал. А потом, наконец, проговорил:

– В двадцатом я с красными на Варшаву ходил, так что вы для меня не чужие – помогу. Приходите, только тихо.

Что бывает с теми, кто прячет красноармейцев, этот дед понимал не хуже меня. Но ещё неделю назад он жил при советской власти.

Топор вошёл в колоду.

– До вечера побудете. Потом уйдёте. Уговор?

– Уговор! Спасибо, отец. Как звать-то тебя?

– Прокоп Савельевич.

Я вернулся к опушке и сообщил что нам дали добро. Первыми из леса вынесли носилки.

В избу хозяин нас не пустил.

– Окна на дорогу, – объяснил он. – Ступайте в сарай.

Спорить не стали. Бойцы опускались в сено там же, где останавливались, и вставать больше не собирались. Носилки Таранова поставили у самой двери, в тени – держать политрука в духоте Маша не хотела.

Внук Прокопа Савельевича, Сашка, принёс от избы чугунок, обхватив его тряпками, и опустил на землю. Хозяин шёл следом с караваем под мышкой и крынкой в руке. Картошка в мундире, хлеб, молоко. Тяпушкин подобрался к чугунку раньше всех, выхватил картофелину, охнул, перекинул из ладони в ладонь и, не став чистить, откусил вместе с кожурой. Соль он брал из тряпицы щепотью и сыпал сверху, как сахар на пирог.

Юдин забился в угол и ел там один, низко склонившись, спиной ко всем – будто отгораживался. Доел, долго вытирал пальцы о сено, а потом заговорил – глухо, ни на кого не глядя:

– Куда мы идём? Всё равно конец… Жрать нечего, наших нету. Я так не хочу.

В сарае стало тихо. Прокоп Савельевич поднялся, не торопясь подошёл к чугунку, выловил две картофелины и молча положил ему на колено.

– Ешь, раз нечего.

Тот посмотрел на картошку, потом на деда – взял и стал есть.

После приёма пищи расставили посты охранения и стали отдыхать.

Всё было тихо и спокойно.

Но так продолжалось только до вечера, когда со стороны луга, пригибаясь, прибежал Кузьма, была его очередь дежурить. Добежал до избы, упёрся руками в колени и выдохнул:

– Немцы идут. Пешком… От реки. С собакой.

– Сколько? – Спросил Таранов.

– Собака одна.

– Да не собак, а немцев?!

– Вроде четверо… Без собаки. А с собакой, стало быть, пятеро.

Зубров вышел из сарая, на ходу снимая с плеча МП-40 Серёги.

– Встретим у ворот. Четверо – это немного.

– Верно, – поддержал Кузьма. – Из сарая в упор, и вся недолга.

– Подождите, – остановил я их. – Если постреляем – хутор сожгут. А старика с мальчишкой к стенке.

Таранов приподнялся на локте.

– В сарай. Все.

Бойцы один за другим ушли в сарай. Я остался снаружи – приказ приказом, но дверь у сарая одна, и если собака приведёт немцев прямо к ней, кто-то должен ударить им в спину.

Собака. Кузьма сказал – овчарка. Если она возьмёт след к сараю, стрельба начнётся раньше, чем нужно. Нужно что-то, что собьёт её с толку. Что-то живое.

Катька стояла у кола и жевала. Я отвязал верёвку и потянул козу к сгоревшему подворью. Ветер дул от двора к забору – собаке меня не учуять.

– Ты зачем козу берёшь? – высунулся из дверей Тяпушкин.

– Для компании.

Я лёг в крапиву у забора, перед щелью, через которую был виден весь двор. Рядом чернела дыра в прогоревшей доске, а за ней виднелся серый сруб общего колодца. Катька находящаяся сбоку обрывала крапиву.

Немцы вошли во двор без опаски. Каски, карабины на ремне, у старшего, унтер-офицера, на поясе висел планшет. Собака – крупная овчарка – шла впереди на поводке и водила носом по земле. Проводник еле за ней поспевал.

День был жаркий. Унтер снял каску, отстегнул планшет, положил и то, и другое на сруб колодца и потянул ведро. Пил он долго, запрокинув голову, и вода текла ему за воротник.

Планшет лежал в шаге от дыры в заборе.

«Гм, планшет тема интересная. Если там есть карта, то на ней очень вероятно изображены участки, где проходят облавы», – подумал я.

А собака тем временем стал рваться к сараю. Натянула поводок, заскулила и поволокла проводника к двери. Один из немцев снял с плеча карабин и пошёл следом. До двери ему оставалось шагов десять.

Я подтянул Катьку за верёвку, скинул петлю с её шеи и толкнул козу в пролом.

Катька проскочила под забором и выскочила во двор прямо под ноги старшему. Овчарка среагировала мгновенно: развернулась, поводок вырвался у проводника из рук, и псина с лаем кинулась через двор. Коза шарахнулась – к избе, к колодцу – и одним прыжком взлетела на дровяник. Немцы захохотали. Тот, что шёл к сараю, опустил карабин, и вновь согнулся в хохоте.

Я просунул руку в дыру, нащупал на срубе планшет и втащил его за забор.

Карта была подробная, местная – с хуторами и ручьями. Поверх топографии кто-то прошёлся синим и красным карандашом: прямоугольники участков с номерами рот, стрелки, даты. Реку и хутор я нашёл сразу. «27.6» стояло на участке, через который мы прошли утром. «28.6» – на участках восточнее, куда мы шли.

Я хотел было попробовать перерисовать всё в свою трофейную карту. Но понимал, что не успею. А потому стал запоминать.

На всё времени не хватало, и я сосредоточился на районах нашего будущего движения. Возле участков с завтрашней датой синим было выведено «04.00», и это я запомнил. Выше по реке, у изгиба, стояла пометка «Furt» – брод. Его тоже. Осовца на листе не было: он лежал где-то дальше, за краем.

Сложил карту по старым сгибам, той же стороной засунул под целлулоид и застегнул.

Сквозь щель было видно, как унтер повернулся от дровяника и пошёл обратно к колодцу.

Я просунул руку в дыру и толкнул планшет к срубу. Выдернул руку, когда унтер уже подходил.

Тот увидел, что карта лежит на земле, но не обратил на это внимание. Отряхнул планшет, пристегнул его к поясу, надел каску, и ткнул пальцем в дровяник:

– Die Ziege nehmen wir mit!

«Козу берём с собой», – перевёл я.

Катька стояла на дровах, расставив ноги, и смотрела на немцев сверху.

Прокоп Савельевич сообразил быстрее, чем я успел испугаться за четырёхногую спасительницу. Он окликнул немца, шагнул к курам, которые жались у стены избы, и поймал одну за ноги. Курица забилась и заголосила на всю округу. Дед сунул её унтеру в руки.

– Козу не дам, пан. Внук её молоком живёт. Вот, курицу бери.

Немцы снова захохотали. Унтер повертел курицу, перехватил поудобнее и что-то сказал своим.

Потом замотал головой и показал на сарай.

«Всё-таки решили проверить. Значит, придётся их валить. – Я потянул к себе оружие и снял с предохранителя. Четверо в упор – это быстро, но громко. Да и старику нужно будет потом уходить».

Унтер обернулся к деду. Ткнул пальцем в сарай, потом в курицу в руках солдата, потом растопырил два пальца.

– А-а, – догадался Прокоп Савельевич. – Ещё курочку? Сейчас, пан, сейчас.

Дед шагнул к стене избы, где жались куры, нагнулся и выхватил вторую за ноги. Та заорала не хуже первой. Старик сунул её ближайшему солдату и коротко поклонился.

Больше не обращая внимания на старика, патруль вышел со двора на дорогу и направился вдоль леса. Прокоп Савельевич постоял у крыльца и зашёл в дом, а я смотрел в щель, пока последняя каска не скрылась за деревьями. Полежав ещё немного, на всякий случай, и убедившись, что они не возвращаются, поднялся и негромко свистнул.

Первым из сарая выбрался Тяпушкин, увидел у колодца козу, потом меня – и сказал:

– Для компании, значит. – Он покосился на животину и добавил. – Спасла она нас.

Ну что тут сказать? Он был прав. Катька действительно нас выручила. Но сейчас мне было не до этого. Я быстрым шагом вернулся в сарай, развернул карту прямо на земле у носилок и стал зарисовывать, вспоминая что, где и как.

Таранов повернул голову, а Зубров присел рядом на корточки и спросил:

– Ты чего делаешь?

– Это информация с немецкой карты, – пояснил я. – У унтера в планшете была. Участки облавы, по ротам. Сегодняшние мы прошли. Завтрашние – вот, восточнее. Начинают в четыре утра. И брод на реке, выше хутора.

– А как ты смог их карту-то прочитать? – удивлённо спросил лейтенант.

Я рассказал.

Стоящий рядом Тяпушкин крякнул:

– Ну, Ванечка опять фортель исполнил…

А вот Зуброву моя инициатива не понравилась. Он нахмурился и произнёс:

– Без приказа полез? Ты же нас всех опасности подверг.

– Приказа ждать некогда было, – пояснил я. – А что касается опасности, то она тут на каждом шагу. Вот я рискнул, и из-за этого мы в завтрашние опасности не попадём.

Зубров помолчал, подождал пока я закончу, провёл пальцем по карте и повернулся к носилкам.

– Товарищ политрук, если ваш боец ничего не напутал, то к четырём надо быть за этими квадратами. Придётся идти всю ночь.

– Значит… всю ночь, сынки, – согласился Таранов.

Скрипнула дверь сарая и внутрь вошёл Прокоп Савельевич. В руке у него был наполовину заполненный мешок. А в другой тряпица, в которой было что-то завернуто.

– Товарищи… Вот тут картошка и сало. Ещё есть хлеб и соль. Вам надо уходить. Эти за козой обязательно вернутся, а могут и с подводой прийти, тогда всё вычистят.

Мешок он поставил на землю, а тряпицу протянул мне отдельно.

Зубров кивнул:

– Вы правы. Мы уходим. Тем более, нам пора… Спасибо вам, что дали кров и сумели укрыть от врага. Признаться, когда они к дверям пошли, мы уж решили, что боя не избежать. И за продовольствие – отдельное спасибо!

Мешок принял Тяпушкин, взвалил на плечо и, кажется, впервые за день ни на что не пожаловался.

Мальчик стоял у двери и смотрел, как мы собираемся. Старик положил ему руку на плечо и придержал: то ли не хотел отпускать от себя, то ли берёг от нас.

– Прощайте, дедушка, и ты, Сашка, прощай, — сказал Тяпушкин, проходя мимо. — Мы ещё вернёмся. С победой.

Прокоп Савельевич кивнул, а Сашка поднял руку и помахал.

«Вернёмся, — подумал я. — Только не скоро, а через три долгих года. Но всё же обязательно вернёмся…»