Глава 3. Без луны

Тот самый крик, что поднял меня на ноги, шёл со стороны Гриньковича и Ковалёва. Сознание ещё тонуло в вязком сне, а тело уже действовало само: рука нашарила в темноте МП-40, пальцы сами легли на цевье и спусковую скобу — тело опередило голову на добрых полсекунды.

– Ложись! – рявкнул я, хотя Тяпушкин уже упал в папоротник рядом, вжавшись лицом в землю.

Ночь стояла без луны: тучи плотно затянули – ни одной звезды не проглядывало, и темнота была такая, что собственная поднятая рука терялась в ней уже на расстоянии локтя. Но конец июня даже такую ночь держит на грани сумерек, не давая ей стать по-настоящему чёрной: над лесом висел мутный серый свет, в котором можно было разглядеть силуэты.

Слева из темноты по нам бил огонь – работали карабины, пистолеты-пулемёты и как минимум один пулемёт.

Были слышны и видны вспышки, трассеры и окрики на немецком.

– К бою! – прохрипел Таранов где-то за спиной, пытаясь подняться.

По паузе между вспышкой и звуком я прикинул: до пулемёта метров двести, может, двести пятьдесят. По числу и разбросу вспышек – стреляет отделение, может, два. Патронов немцы явно не жалели: очереди, хоть и не длинные, шли одна за другой.

Гринькович и Ковалёв открыли ответный огонь наугад. Гринькович – одиночными, из пистолета: другого оружия у него всё равно не было. А Ковалёв – из своего трофейного «Маузера». Так продолжалось минуты две.

Сон, из которого я вынырнул, ещё держал за собой – какие-то обрывки чужого, спокойного мира, где не было ни ночи, ни пулемётов. Он отступал медленно и нехотя, но вскоре я наконец пришёл в себя и вспомнил, где теперь нахожусь и кто я.

С этим осознанием пришло и другое – стреляющие в ночи (и с той, и с другой стороны) жгли впустую – целей никто не видел.

И если на боезапас немцев мне было по большому счёту наплевать, то вот наш скромный боезапас вызывал беспокойство, ибо каждый патрон был буквально на счету.

Не услышав реакции от Таранова, который являлся командиром, я решил взвалить на себя не свойственные и неуставные функции, после чего громко крикнул, обрывая стрельбу:

– Не стрелять! Целей нет, а патронов с гулькин нос!

– Не стрелять, но быть готовым! – эхом откликнулся Таранов, подтверждая мою инициативу.

Наши стволы замолчали. Но так как на фрицев мои мирные инициативы не распространялись, они продолжили палить в нашу сторону.

И тут неожиданно вскрикнул Сидоренко.

– Что у тебя там, Петя? – окликнул того политрук.

– В руку… – он зашипел сквозь зубы. – Выше локтя. Твою ж мать...

Откуда-то из темноты долетело: «Сейчас». Маша подползла к нему и начала перевязку. Руки у неё дрожали, не слушались, но жгут из трофейных бинтов – тех самых, что взяли с убитого санитара на пляже, – она затянула с первого раза.

Вновь ударила пулемётная очередь, на этот раз длинная.

«Не жалеют, гады. Патронов у них, видать, вагон», – подумал я и стал перебирать варианты наших действий. – Отходить? Это отпадает. Преследователи пустятся следом, и мы подставим спины, да ещё и под пулемёт. Так что, тут и думать нечего – вариант отпадает. Второй вариант: отвечать огнём. Но тут возникает вопрос: а чем отвечать, если патронов и так почти нет? На весь отряд едва наберётся пяток полных магазинов! Так что тоже не вариант. А значит, остаётся только одно – снять пулемёт, а заодно закончить земное бытие и самого пулемётчика. Без него остальные немцы в темноту вряд ли полезут, не зная, сколько нас тут и что у нас есть.

– Андрей Николаевич, может, я сгоняю? – крикнул я в сторону Таранова.

– Куда? – прохрипел тот.

– В лес. По грибы.

Таранов не ответил.

– Товарищ командир, каков будет приказ? – позвал я снова.

Тишина. Я повернул голову туда, где должен был лежать политрук, но в темноте не разобрал ничего.

«Неужели пулю поймал?» – мелькнула мысль.

Тут снова захлопали выстрелы, пули срезали ветки над головой, и я вжался в землю.

Голос Лапиной долетел откуда-то сбоку:

– Товарищ политрук без сознания…

– Тогда будем считать, что разрешение я получил, – сказал я себе.

Но Гринькович услышал:

– Ты что, под пули собрался? – правильно понял он мои намерения. – Один? Дурак?!

Я отмахнулся, не желая тратить время на споры, и сказал:

– Как только пулемёт замолчит – свистну два раза. Вот так. – Показал. – Это будет сигнал вам. Как услышите, тогда сразу поднимайтесь и уходите на юг, вдоль оврага, раз на восток путь нам пока закрыт. Командира берите под руки, тащите, если в себя не придёт. Первым пусть идёт Тяпушкин, он глазастый вроде. Я догоню.

Пока все жались к земле от очередной очереди, я пошёл не от вспышек, а на них.

«Опять, конечно безбашенная выходка, – раздумывал я, обползая очередное дерево. – Но что делать – немецкие пулемёты в этом мире будто специально меня манят. Хочешь не хочешь, а приходится с ними взаимодействовать».

Ползти по траве получалось без хруста, если ставить ногу и локоть медленно, проверяя каждую точку опоры перед тем, как перенести на неё вес. Взял дугу метров шестьдесят левее и вышел расчёту за спину.

Только расчёт, который составлял два человека, оказался прикрыт. По бокам от пулемётной точки находились солдаты противника. Ближе ко мне трое, а в отдалении человек десять, может больше. Одни лежали, другие присели на колено, третьи стояли, прячась за стволами деревьев.

Стал обдумывать свои шансы на успех.

«Если внезапно открыть огонь со спины и постоянно менять позицию, у них не будет времени разобраться, что происходит и сколько нас вообще атакует».

И так прикинул и так – выходило, что шансы есть.

Наметил крюк, по которому можно обойти всех и остаться при этом незамеченным, и медленно двинулся по нему, огибая заросли по самой кромке видимости.

Когда обполз уже половину пути, заметил стоящего во весь рост немецкого солдата – судя по позе и неподвижности, это был секрет, поставленный на всякий случай.

Если бы он не стоял, то я бы его вряд ли заметил. А так он, вероятно, решил размять ноги, вот и выпрямился.

И это меня спасло, а его наоборот – нет…

Я подобрался к противнику ближе и с пяти метров метнул трофейный нож. Рука не дрогнула. Тело помнило это движение из другой жизни, которое я оттачивал там годами.

Нож вошёл гитлеровцу в грудь, и тот, захрипев, осел на землю, цепляясь пальцами за кору дерева.

«Готов».

Затаился и прислушался. Вскоре понял, что мои действия остались незамеченными.

Теперь предстояло придумать, как мне ликвидировать пулемётный расчёт.

А тем временем пулемётчик снова ударил по ельнику.

И в этот момент я понял, как мне нужно действовать. А точнее не как, а когда…

Но для реализации пришедшей в голову мысли требовалось немного подождать и подгадать нужный момент. Стрелять сейчас означало выдать себя раньше времени и получить в ответ огонь сразу из десятка стволов. А этого допускать не хотелось: одному выстоять против отделения, даже застигнутого врасплох, будет крайне сложно. Особенно если смысл операции состоит в том, чтобы не просто пострелять, а ещё и остаться после этого живым.

Взял на мушку троих, что были ближе к пулемётчику и ко мне, и, как только пулемёт заработал снова, открыл разящий огонь короткими очередями, прячась под тем же звуком.

Все выстрелы произвёл точно, поразив цели, и тут же перевёл ствол непосредственно на расчёт, после чего прямым попаданием в голову ликвидировал второго номера. За грохотом собственного «MG-34» увлёкшийся очередями пулемётчик не расслышал мой МП-40. А когда наконец сообразил, что вокруг него его камрады давно не в лучшей форме и немножечко мертвы, было уже поздно – очередь дошла и до него, в прямом и переносном смысле.

Он поник, опустив голову на землю. Но слева от него оставалась основная часть солдат, которые, наконец расслышав выстрелы, стали поворачивать головы.

Я дал по ним неприцельный огонь и заорал в темноту:

– Ура! Окружай! Бей их, гадов!

Немцы, до этого спокойно сидевшие или лежавшие в ожидании то ли подкрепления, то ли просто не решавшиеся идти вперёд, не зная нашей численности, всполошились, решив, что их берут в кольцо, и открыли в мою сторону плотный огонь, заодно кинув гранату.

«Бабах!» – раздался взрыв.

Но меня уже на том месте не было, ибо в такой операции, которую я проводил, оставаться на одной позиции больше пяти секунд крайне не рекомендовалось, если, конечно, цель была подольше задержаться на белом свете. А потому взрыв ударил позади, осыпав спину комьями земли и хвоей.

Немцы постреляли ещё немного, но быстро сообразили, что остались без пулемёта и, вероятно, в кольце, и с криками и стрельбой стали отходить к опушке, вероятно, откуда пришли. В предрассветной серости я разглядел их – не больше десяти, а точнее, девяти: меняя позицию, я успел выстрелить кому-то в спину, и количество серых теней сократилось.

Тот факт, что обнаруживших нас солдат противника было относительно немного, было хорошим знаком: значит, из-за нашей работы на пляже никто целенаправленно за нами не гнался – просто прочёсывали лес по своим делам и наткнулись случайно. Организованная погоня выглядела бы иначе: не отделение, а рота, не редкие выстрелы наугад, а плотное окружение, а уже потом огонь на поражение.

Небо на востоке за это время посерело чуть заметнее – не рассвет ещё, но уже близились предрассветные сумерки.

Когда противник скрылся, я подал нашим условный сигнал – два свиста.

Но перед тем как самому уйти, необходимо было кое-что сделать.

Так как собирать трофеи в темноте было опасно – кто-то из подстреленных немцев мог быть ещё жив или вообще остаться в засаде, а пытаться забрать с собой пулемёт было вообще делом на грани утопии, решил ничего не брать. Однако тяжёлое вооружение им повредить всё же стоило.

Приблизился к пулемётной точке ближе и, когда сумел различить очертания «MG-34» с расстояния метров в пять, поочерёдно всадил несколько пуль в приёмник ленты, в затвор (возвратный механизм) и для верности ещё – в спусковой крючок и шептало.

Всё, дело было сделано, а значит, теперь можно было спокойно уходить.

Вот только полностью спокойным возвращение не получилось. Как только я отполз от места боя и уже собирался привстать, чтобы продолжать продвижение перебежками, заметил у дерева силуэт с винтовкой, который целился в мою сторону.

Это мог быть только противник, который устроил мне засаду.

Меня он пока не видел – выжидал, когда появлюсь.

Я тут же перекатился, вскинул оружие и собрался было открыть огонь, но остановился, потому что в силуэте узнал Тяпушкина. И не только узнал по виду, но и узнал его негромкое покашливание.

– Тяпушкин, это ты там? – негромко крикнул я.

– А?! – крикнул тот и залёг, вероятно перепугавшись.

– Я говорю: это ты?

– Э-э… да, – сказал тот, продолжая водить винтовкой из стороны в сторону, а потом спросил: – А это ты?

– Я. А кто ж ещё. Не стреляй, я подхожу.

Когда приблизился к непонятно как оказавшемуся бойцу, сразу же поинтересовался, что он тут делает. Как я и предполагал, он пошёл за мной следом.

– Таранов очнулся и сказал прикрыть…

– Прикрыть или проследить? – уточнил я и кивнул в сторону ельника. – Пошли скорей, а то тут немцы.

– Видел, – сказал тот, следуя за мной. – И видел, как ты их пострелял.

Я хмыкнул и уточнил:

– Так ты здесь прикрываешь меня или следишь за мной?

– Гм, и то и другое, – вздохнул тот, а потом, чуть замявшись, добавил: – Ты не обижайся, но сам пойми – взял, да и ушёл в ночь. И ни куда-нибудь, а прям к немцам навстречу.

В общем, понять я это мог. Действительно для обычной жизни совсем не тривиальная ситуация. Поэтому нет ничего удивительного, что у пришедшего в себя раненого политрука вполне могла зародиться нехорошая мысль насчёт моего возможного предательства. Вот только если бы я и был предателем, зачем спасал их на пляже?

Но я не стал развивать эту мысль.

По большому счёту их подозрения в отношении обычного бойца, который ни с того ни с сего стал так эффективно сражаться, были не беспочвенны. Уж больно быстро произошло моё преображение от тихого замкнутого парнишки в бывалого воина. Обычный удар прикладом по голове не превращает призывника в бойца, который в одиночку, в темноте, снимает пулемётный расчёт – и Тяпушкин, видимо, это прекрасно понимал.

Но что я, в свою очередь, мог с этим поделать? Не мог же я ради легенды позволить врагам убить красноармейцев и самого себя. Ясно же, что не мог.

А потому и вариантов, кроме того, в котором я частично раскрываюсь и показываю свои навыки и умения, у меня попросту не было. Да и сейчас нет – не хочу я умирать и не хочу, чтобы эти мужики и девушка погибли.

Поэтому придётся работать с тем, что есть – пусть привыкают.

Пока же легенда будет простая – после избиения и удара прикладом по голове, которое все видели, у меня поехала крыша, и я стал не просто бойцом, а воином. Со временем, если доживу, можно будет что-то придумать получше, а сейчас на это просто времени нет – голова другим занята.

Вскоре нагнали отряд, который уходил вдоль оврага на юг.

Ковалёв обернулся первым и выдохнул с явным облегчением, когда мы появились. Но вслух сказал только:

– Живые. Ну и хорошо.

– Я за вас переживала, – произнесла Маша, вытирая нос.

– Скольких положили, – еле произнёс пошатывающийся Сидоренко.

– Не положили, а положил – Ванька постарался, – сказал Тяпушкин и хмыкнул. – Вместе с пулемётчиком ухайдакал. А потом ещё и пулемёт расстрелял. Так что фрицы теперь без тяжёлой машинки.

Гринькович смерил меня взглядом, каким смотрят на человека, которого только что мысленно похоронили, и ничего не добавил – просто перехватил свой край плащ-палатки поудобнее, и они с Ковалёвым пошли дальше.

Идти было тяжело.

Таранова несли на плащ-палатке – он несколько раз приходил в себя, но был в сознании не долго, и после пары-тройки ничего не значащих фраз проваливался в небытие. Несли его, меняясь все, кроме ослабленного Сидоренко, Маши и меня.

Я постоянно отставал, прикрывая отряд: путал след – ломал ветки в сторону от настоящего маршрута, осматривался, а потом догонял.

Преследования не было.

Шли до рассвета, спотыкаясь в темноте. Ноги гудели, а сон наваливался при каждой остановке дольше пары секунд.

На привале Сидоренко тяжело опустился на землю, несмотря на то, что политрука он не нёс.

Заметили, что его трясёт и он весь вялый. Маша подошла к нему и осмотрела – открылась рана, и повязка вся в крови. Она перевязала его вновь.

Тот поблагодарил и, глядя на политрука, посетовал, что не может помочь нести командира.

– Да ладно тебе, ты главное сам иди, – сказал Ковалёв. – А с одним мы справимся. Правильно я говорю, Тяпушкин. А, Вячеслав?

– Правильно, – сказал тот. – Справимся, конечно. Вот только нести неудобно, кисть болеть начинает и угол из рук выскользнуть постоянно норовит.

Тогда у меня и возникла идея с носилками, чтобы нести Таранова.

Я её озвучил, и народ поддержал.

Из двух плащ-палаток и двух жердей из молодой ольхи, что потолще и попрямее, срубленных тесаком Ковалёва, соорудили что-то похожее на носилки: жерди просунули через люверсы в углах палаток и стянули верёвкой, чтобы ткань не разошлась под нагрузкой.

Сразу и проверили: я лёг, а Ковалёв с Тяпушкиным подняли за концы. Жерди пружинили, но держали – ткань плащ-палатки не расходилась, даже когда я немного подпрыгнул.

– Ты легче, а Андрей Николаевич потяжелее будет, – вздохнул Вячеслав.

– Ну да ничего, донесём и тяжёлого. Так-то оно всё равно легче будет, потому что нести удобней, – заметил Гринькович.

Тут Сидоренко, в свете утра бледный от кровопотери, повернулся к нам и произнёс:

– Товарищи, оставьте меня, пожалуйста, здесь. Я вам обуза.

– Не пойдёт, и не глупи, – ответил я и, чтобы подбодрить, добавил: – У тебя рана сквозная, так что ты не паникуй раньше времени. Всё с тобой будет хорошо – выздоровеешь!

– Но я не дойду – не смогу, – произнёс он. Было заметно, что его лихорадит.

– Пётр, прекрати! Если надо, и тебя понесём. Носилки ещё одни сделаем – плащ-палатки есть, – вступил в разговор Ковалёв. – Нас четверо, кто без ранений. Так что справимся.

– Не четверо, – покачал головой Тяпушкин. – Трое…

– Это почему?

– А ты сам погляди. Без ранений бойцов, кто может нести, всего трое: я, Ковалёв и Гринькович…

– Так я ж тоже не ранен, – возмущённо напомнил я.

– Ты не ранен? – удивлённо произнёс тот. – Да ты самый раненый из нас. – И, пока мы ничего не понимали, он пояснил свою мысль: – У тебя ж голову – башню оторвало, раз ты в одиночку на пулемёты ходишь. Так что ты безбашенный, а это уже серьёзная контузия на всю жизнь.

Все присутствующие оценили шутку. Шутки на войне помогают не сойти с ума от боли, усталости и страха. Но только не было у нас сил, чтобы хоть как-то адекватно на неё отреагировать. Мы, может быть, и рады были посмеяться от души, да так, чтобы смех был сквозь слёзы, чтобы животы от смеха болели, да челюсти сводило, но вот только из-за нечеловеческой усталости не смогли этого, а смогли лишь хмыкнуть и улыбнуться одними лишь уголками рта.

Дальше пошли молча – нужно было экономить силы.

Лес вокруг понемногу оживал: где-то застучал дятел, на этот стук отозвалась другая птица, а потом другая, другая и другая… От этих звуков леса, таких обычных и мирных, становилось спокойнее, чем от ночной тишины.

Шли, не смотря на карту – смысла разворачивать её не было никакого – за ночь мы совсем немного прошли, да и по лесу мы бы сориентироваться вряд ли смогли.

– Пора поворачивать на восток, к шоссе, – сказал я, прикинув в уме расстояние, что мы преодолели.

– К немцам под нос? – усомнился Гринькович.

– Именно. Немецкие поисковые группы ищут тех, кто уходит в глушь. У дороги искать не станут.

– А если на шоссе они будут? – не сдавался тот. – Мы им прямо на дорогу и выйдем.

– До шоссе ещё топать и топать. И на само шоссе я выходить не предлагаю. Просто пойдём вдоль него, – ответил я.

Тяпушкин порылся в своём вещмешке, вытащил шоколад и галеты, после чего стал делить. Первой предложил Лапиной.

Та отказалась:

– Сначала раненым.

– Не только раненым, но и всем – в шоколаде много калорий, – сказал я. – На длинных переходах организм тратит быстрее, чем успевает восполнить, а тут – быстрые углеводы: уходят в кровь почти сразу и дают взрыв энергии. Жир растягивает этот подъём ещё на пару часов.

Все удивлённо на меня перевели взгляды.

А Тяпушкин прямо спросил:

– А это ты откуда знаешь?

Понимая, что брякнул что-то не то, тут же стал придумывать более-менее правдоподобное объяснение.

– В журнале прочитал. В сороковом наши учёные исследование сделали.

Вроде бы поверили, и больше на эту тему вопросов не последовало.

А я дал себе зарок: впредь следить за своим языком.

Таранов на несколько секунд пришёл в себя, огляделся и, увидев меня проходящего мимо, чтобы вновь из авангарда перестроиться в арьергард и провести разведку там, схватил за рукав:

– Вернулся? Где немцы?

– Уничтожены, – доложил я.

– Обстановка?

– Идём на восток. Преследования не замечено.

– Хорошо, – устало произнёс он и зашарил руками. – А свёрток где? Свёрток!

Я снял свой вещмешок и достал оттуда свёрток политрука:

– Вот.

– Ага… Хорошо… Не отдавай никому, пока я не скажу, – успокоился политрук и закрыл глаза.

– Хорошо, – сказал я, задумчиво убрал свёрток обратно и тут уловил звук. – Тихо, – сказал я, останавливая отряд. – Слушайте.

Все замерли. Даже Таранов на носилках перестал ворочаться.

Звук шёл с востока, куда мы и направлялись, – низкий, ровный гул, будто по земле движется что-то большое и зловещее. И этого «большого» и «зловещего» там было не просто много, а очень и очень много.

***

Интерлюдия. Тяпушкин

Вячеслав Пантелеймонович повидал на своём веку немало. С малолетства пошёл работать – куда отец пристроит, туда и шёл, – и до армии успел побывать и в подмастерьях у кузнеца, и на лесопилке, и извозчиком, и даже полгода при мельнице. Ремесло к ремеслу липло легко: руки у него были толковые, а гонору – самая малость, что при частой смене работы только на пользу.

В армию призвали в срок, как и всех. Отслужил положенное и вернулся на старое место – тогда он уже плотничал в артели, крыл крыши да чинил заборы по всей округе. Там же, под Минском, и встретил Нюру: она торговала на базаре молоком от соседской коровы, а он всё находил повод постоять рядом. Через год сыграли свадьбу, а ещё через два родилась дочь Вера. Жили небогато, но с голоду не пухли, и кусок хлеба в доме всегда был. Дом, семья, работа – и по новой, день за днём, год за годом, без особых событий, если не считать той радости, что иногда случалась – как когда Верка первое слово сказала.

Но в конце апреля этого года вся эта размеренность разом оборвалась. Пришла повестка: явиться двадцать восьмого на шестидесятидневные большие учебные сборы. Нюра всплакнула, но виду, что напугана, старалась не подавать, а сам он, если, сказать по совести, отнёсся к делу спокойно. О том, чтобы уклониться, тогда даже не думали – да и с чего бы: раз государство зовёт, значит нужно, а к тому же какое-никакое, а разнообразие в привычной жизни и даже, можно сказать, командировочное приключение.

Явился в срок, приписали в 312-й стрелковый полк – пополнение спрашивали как раз в его роту. У штабной палатки, дожидаясь распределения, обнаружил рядом двух своих земляков – Прохора, с которым когда-то вместе гоняли скот, и Юзика, чей отец работал в колхозе в соседней деревне. Земляки среди чужих лиц – это везде и всегда хорошо, ведь вместе не просто веселей, но и легче.

Сборы шли своим чередом: с утра – строевая и матчасть, днём – стрельбы и марши с полной выкладкой, вечером – чистка оружия и снова строевая, для верности. Кормили сытно, хоть и без изысков: на завтрак – перловая каша, забелённая ложкой сала, да чай с сахаром вприкуску; в обед – суп с той же перловкой и куском мяса на двоих, а на второе – картошка с подливой; на ужин – снова каша, иной раз с рыбой, а иной раз и пустая. Конечно, не домашняя солянка и не наваристый борщ со шматком говядины, но с голоду никто не пухнул.

Одним словом, нёс службу да посматривал на календарь – окончание сборов для него и его роты значилось 27 июня.

А последние дни, как назло, еле-еле тянулись.

«Ну ничего, скоро домой, к Нюре, к Верочке, за плотницкий инструмент, который заждался хозяина», – тешил он себя мыслями, отрывая очередной календарный листок.

Но на рассвете двадцать второго все эти планы рухнули.

Проснулись не от побудки, а от гула, к которому никто не успел прислушаться, прежде чем земля под казармой вздрогнула. Началась паника. Тяпушкин обувался уже под свист, от которого закладывало уши. Порядка не было ни в один час того страшного дня: приказы отменяли другими приказами, связь обрывалась, а те, кто ещё вчера уверенно командовал, теперь и сами не понимали, куда вести людей.

Происходящая вокруг вакханалия значительно усугубилась после ещё нескольких налётов и начавшегося вскоре артиллерийского обстрела. Двадцать третьего числа рота, от которой к вечеру осталась едва половина, отступала без ясной цели и даже без карты – знали одно: на восток, подальше от гула в небе и канонады орудий на земле, что ни днём, ни ночью не смолкали, ни на мгновение. Земляк Прохор в тот день ещё был рядом, шёл, привычно ворча, что зря поехали на сборы, и что лучше бы дома сидели. Юзик держался рядом.

Двадцать третьего их остатки – человек десять, вперемешку из разных рот, – пробирались лесом, надеясь выйти к своим. Но судьба в тот злополучный день сыграла с ними не добрую шутку – они наткнулись на немцев там, где их, по всем расчётам, быть было не должно, ведь это считалось глубоким тылом Красной армии. Пришлось спешно разворачиваться и уходить обратно в чащу.

В той же чаще, чуть погодя, они и увидели испуганного парня.

Пацан был молодой, неопытный, да ещё и городской. Было видно, что к таким суровым условиям жизни он не приучен и ему приходилось туго.

Однако он держался, правда, при этом полностью уйдя в себя и, казалось, потеряв интерес ко всему происходящему вокруг и к жизни тоже.

Решили взять с собой – лишний боец не помешает, а с карабином и подавно.

Так и присоединился, тихий и безучастный, ничего не просивший – разве что воды из фляги, да и то, когда предложили.

Вместе с ними в тот день пробивался и раненый немолодой уже политрук, с перевязанной головой. В те дни, кто из какой роты, никто уже не разбирал. Держаться группой в лесу оказалось надёжнее, чем в одиночку. Но и это не всегда помогало: немцы, судя по всему, устроили настоящую охоту на разбитые остатки частей – то тут, то там из подлеска бил огонь, и приходилось бросаться в разные стороны, кто куда успевал.

В одном таком броске и потеряли Прохора. Бежали через поляну, и уже на той стороне, у деревьев, обернулись – а его нет. Упал ли там, на открытом месте, или просто отстал и свернул в другую сторону – этого никто не видел. Вернуться бы и поискать, да поздно – сзади уже слышался лай чужих команд…

К ночи вымотались так, что валились с ног на ходу. Но понимали – спать нельзя, а потому вставали, шли, падали и снова вставали.

Под утро, в темноте, не досчитались Юзика. Кто-то помнил, что он был рядом, когда перебирались через овраг, а потом – уже нет. Звать вслух не стали: звук в предрассветном лесу разносится далеко, а значит, услышать и прийти могут те, кого совсем не ждёшь.

Немцы гнали их, по сути, всю ночь. К рассвету уставшие красноармейцы вышли к реке и тут же нарвались на солдат противника, которые их словно бы ждали.

Политрук хотел было воодушевить людей и призвать к сопротивлению. Но немцы его быстро вычислили и не застрелили, а ударили прикладом по голове. То, что он не сразу погиб, было чистой случайностью.

Патронов у бойцов уже не осталось, а в рукопашную против огнестрела не попрёшь…

Решили сдаваться…

Почти все, выполнив приказ солдат, опустились на песок и надеялись, что их просто пленят. Но фашисты приготовили им другую судьбу. Они решили с ними позабавиться и принялись жестоко избивать, не обращая внимания, куда бьют и чем.

Стало ясно, что их просто забивают, как скот на скотобойне.

Тупое и мертвенное отчаянье обуяло всех бойцов, сковав волю к сопротивлению…

Крики боли, страдания и страха заполнили пляж…

И вот тут себя проявил не кто-нибудь, а тихоня…

В одну секунду он буквально взбесился от того, что творили садисты. И тут же напал на ближайшего немца. Отобрал у того МП-40 и бесцеремонно расстрелял всех солдат противника, как собак.

Сказать, что Тяпушкин был в изумлении – это ничего не сказать. Он просто открыл рот, когда наблюдал, что творит застенчивый парнишка, ходя между телами подстреленных гитлеровцев и хладнокровно добивая их.

Однако это было ещё не всё – вершиной его удачливости и невесть откуда взявшегося умения стал бой с мотоциклистами, где он не просто перестрелял их всех из засады, а вначале самолично бросился на них с ножом.

Вот тут уже действительно было что-то совсем уж сумасшедшее.

Один! На пулемёты! Если кому рассказать, никто никогда, ни за что не поверит!

Но это была истинная правда, потому что всё происходило прямо на глазах у Тяпушкина и других бойцов. Безбашев всех немцев зарезал и пострелял – а потом, как ни в чём не бывало, сел отдыхать…

Спас ли он им всем жизнь? Да, конечно, спас! И не раз, включая бой в лесу, где он, вновь в одиночку, подавил пулемёт уничтожив и пулемётчика и несколько солдат врага. Если б не он, то врял ли им удалось бы уйти без потерь. Значит он опять всех спас и теперь они все ему должны. А долг, как известно, платежом красен, и потому Вячеслав Пантелеймонович поклялся, что сделает всё возможное, чтобы помочь Ваньку в трудную минуту.

Сейчас, когда с тех боёв уже прошло время, Тяпушкин мог досконально вспомнить как они происходили и в который раз восхититься удачливостью и умением этого отважного мальчишки.