Глава 4. Дорога

– Автомобили? – шёпотом предположил Гринькович.

Я не ответил. Гул шёл с востока, и первые секунды разобрать в нём не удавалось ничего, кроме того, что его много. Потом ветер оттуда потянул сильнее, и сквозь гудение пробилось ржание. Одна лошадь, следом другая – и голоса тут же утонули в общем шуме.

«Ни одного выстрела, зато лошади, – отметил я. – Значит, там едут, и едут спокойно».

Ветер дунул ещё раз, и вместе с ним донёсся лязг, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз слышал его вблизи.

– Это дорога, – сказал я вслух. – И по этой дороге едут не только автомобили и лошади, но и прут танки. Слышите характерный лязг гусениц?

Все чуть вытянули шеи, прислушиваясь, а Гринькович даже склонил голову набок.

Вскоре члены отряда согласились с моими выводами.

Планшет с немецкой картой так и остался у меня с той первой ночи в ельнике. Я расстегнул его, развернул карту на колене и нашёл то, что и так помнил: две линии на восточном краю листа и надпись «Rollbahn». Пока мы шли лесом, толку от карты не было никакого – сосны да ели, привязаться не к чему. Теперь же привязка нашлась сама и гудела впереди.

– Мы шли вот тут… – Я повёл пальцем от Шумилки на восток, потом вниз, вдоль оврага – на юг, и снова на восток. – Прошли километров пять-семь… Вряд ли больше… Значит, мы скорее всего где-то тут…

Палец остановился совсем рядом с двумя линиями.

Тяпушкин заглянул мне через плечо.

– Это та самая, как её… роль… бан?

– Она. Главная дорога у них, по ней снабжение идёт. Шоссе, можно сказать.

– Шоссе в лесу, – фыркнул тот. – Скажешь тоже.

– К ней мы и шли, – проигнорировал его возмущение я, складывая карту. – Посмотрим, что там делается, и будем думать дальше.

Гимнастёрки за ночь отсырели и липли к спине. Над носилками вилась мошкара, и Маша то и дело отгоняла её от лица Таранова сорванной веткой.

Политрук глаз не открывал.

Ноги, гудевшие ночью, к утру онемели и переставлялись сами, без моего участия. Тяпушкин заметно прихрамывал и на ходу бормотал что-то про немецкие сапоги, которые не на русскую ногу шили, явно не подумав. Если учесть, что ещё менее суток назад он эту обувь хвалил, то, можно сказать, за это время его взгляды на европейский продукт кардинально поменялись.

Носилки переходили из рук в руки. Ковалёв нёс свой край одной рукой, прижав простреленный локоть к боку, и когда пальцы у него на жерди начинали белеть, я молча становился рядом и забирал её. Он так же молча отдавал и шёл дальше налегке, пока рука не отходила.

Сидоренко шёл сам. Лицо у него было серое, глаза блестели нехорошим горячим блеском, и на кочках его заносило. Когда Гринькович потянулся взять его под локоть, Петя дёрнул плечом:

– Сам.

Маша разрывалась между ним и носилками. Поправит Таранову повязку, отгонит мошку – и уже снова рядом с Сидоренко, на полшага позади, чтобы успеть подхватить, если поведёт.

Солнце вставало прямо по курсу, и лучшего компаса нам сейчас не требовалось.

Чем ближе мы подходили, тем яснее гул распадался на части. Проступил скрип тележных колёс, потом донёсся обрывок немецкой команды, и снова заржала лошадь.

Лес начал редеть. Мох под ногами сменился травой и супесью, в стороне от нашего пути попалась свежая колея, глубоко вдавленная в землю, а за ней полоса поломанного молодняка: что-то широкое и тяжёлое прошло здесь напролом, не выбирая дороги: ясное дело, танк, и не один.

Я поднял кулак. Отряд опустился на землю у последней полосы кустарника, за которой начиналось открытое место.

Раздвинул ветки.

Дорога лежала внизу, под пологим склоном, – камнем добросить. И по ней шла колонна, у которой не было видно ни начала, ни конца. Справа она выползала из-за леса, слева в лес уходила, и сколько её прошло или оставалось там, за деревьями, можно было только гадать.

Разглядывал я её по старой привычке – по родам войск. Впереди, в облаке пыли, шли танки, и это их лязг мы слышали в лесу. За ними тянулась пехота: кто на телегах, кто в кузовах грузовиков. Солдаты ехали расстёгнутые, без касок, общались и смеялись на ходу, и на войну всё это походило меньше всего. Скорее на переезд табора.

Следом тянулась конная артиллерия. Тяжёлые упряжки тащили орудия на передках, ездовые покрикивали и щёлкали кнутами. Между подводами, обгоняя всех по обочине, то и дело проскакивала штабная машина с флажком на крыле или одиночный мотоцикл.

«Орднунг, – подумал я. – Идут как на параде. Даже охранения по сторонам не выставили».

Я знал, куда идёт эта колонна: через несколько дней немцы войдут в Минск, а дальше будет Смоленск и много чего ещё. И знал, что в Минске у Тяпушкина остались жена с дочкой, а Маша сама оттуда родом. Но говорить об этом я, конечно, не стал.

А по обочинам лежало то, что осталось от нашего отступления. Прямо под нами, у самого кювета, стояла сорокапятка с задранным в небо стволом. Замка в ней не было: кто-то из расчёта успел снять, прежде чем бросить орудие, и этого неизвестного артиллериста я мысленно зауважал. Левее, на той стороне дороги, в кювете лежала кверху колёсами наша полуторка, а вокруг неё по траве были раскиданы каски и вещмешки.

Немцы обочину не расчищали – просто объезжали, и всё.

Пролежали мы так с полчаса. За это время солнце поднялось над лесом и начало припекать, тени от кустов укоротились, но хуже всего было то, что у меня затекла нога, а шевелиться было нельзя: стоило качнуть ветку, и с дороги нас могли заметить.

– Фронт ушёл, – негромко сказал Тяпушкин, не отрывая глаз от дороги. – Нам его не догнать.

Сидоренко опустил голову и, уткнувшись лбом в рукав, прошипел:

– Это что же делается-то…

Ковалёв аккуратно положил ему руку на здоровое плечо и вздохнул:

– Ничего-ничего… Живы будем – так дойдём.

Я отполз назад, за кусты, и махнул Гриньковичу, Ковалёву и Тяпушкину.

– Надо на ту сторону перебираться, – сказал я, когда они подползли. – Восток там. А здесь нам остаётся только двигаться вдоль колонны, пока не наткнёмся на кого-нибудь из этих.

– Но тут прям аншлаг, – покачал головой Гринькович. – Надо искать, где реже. И где дорога поуже.

– Уже нашёл.

Я показал левее. Там дорога спускалась в низину и сворачивала, и из-за этого изгиба колонну было видно недалеко. Место было что надо – с нашей стороны кустарник тянулся до самого кювета, а напротив, на той стороне, лежала перевёрнутая полуторка.

– По кустам подползаем к ближнему кювету, – стал разъяснять я свой замысел. – Тогда на открытом месте останется только сама дорога. Ждём, когда в колонне будет разрыв, и через неё. Как перебежим, на той стороне сразу за полуторку.

– С носилками быстро не перебежишь, – тут же сказал Ковалёв.

Он был прав. Группа движется со скоростью самого медленного, а самыми медленными у нас были носилки: бегом их не понесёшь, уронишь политрука – и неизвестно, встанет ли он после этого.

Только выбора у нас не было. Дальше по дороге карта показывала какую-то деревню, а за ней ещё одну. Обходить их означало делать такой крюк, на который сил уже не оставалось.

– Может, частями будем перебегать? – предложил Ковалёв. – Сперва двое налегке, займут тот кювет. Потом носилки. Потом остальные.

– Нет. Все разом.

– Это почему?

– Разрывов в немецких колоннах почти нет, – пояснил я. – Три группы – значит, ждать три разрыва и трижды подставляться. Так что все разом, все скопом. Маша с Петей бегут впереди, налегке. А за ними мы. Носилки несём вчетвером. Впереди Артём и Семён Романович, позади мы со Славой.

– А коль заметят? – спросил Тяпушкин.

– Чему быть, того не миновать. Если спалимся, тогда приводим в действие план, который у нас есть на случай обнаружения, – пояснил я.

– Это какой же?

– Берём ноги в руки и бежим вперёд, в лес, дальше от дороги. Не разворачиваться прямо на дороге, а доводить бросок до конца! Вы уходите, я прикрываю!

– А носилки? Ты ж сзади несёшь.

– Бросаю свой край. Втроём дотащите.

Тяпушкин хмыкнул, но спорить не стал.

Когда решили, вернулись к остальным. Сидоренко завалился на бок и отдыхал, рядом сидела Маша, а справа от неё лежал тяжело дышавший политрук с открытыми глазами.

Взгляд у него был мутный, никак не мог на мне сфокусироваться.

– Что… решили? – выдохнул он, вероятно, услышав наши переговоры.

– Переходим дорогу, Андрей Николаевич. Уходим на восток, – ответил я.

Тот долго молчал, и я уже решил, что он снова провалился в забытьё, но губы у него шевельнулись. Голос его хрипел:

– Хреново дело, сынки… Надо на северо-восток, в Осовец путь держать – там наш укрепрайон, немцам его так просто не взять.

– Осовец? – переспросил Тяпушкин и вопросительно посмотрел на меня.

Про эту крепость я кое-что помнил: располагалась она на болотах и ещё в Первую мировую выстояла против тех же немцев. А вот сколько она продержится теперь, память не подсказывала, как я её ни пытался встряхнуть. Про Брестскую крепость слышал не раз… А вот про Осовец – только в общих чертах…

– Делай, – сказал Таранов и закрыл глаза.

Спорить с политруком я не собирался – он прав. Если там большой укрепрайон, то немцы его так просто не захватят, а скорее всего – будут обходить. И тогда у нас будет шанс на воссоединение с нашими.

Да, я понимал, что мы с большой вероятностью всё равно окажемся в окружении. Но всё же мы будем не одни, а с армией. И это уже, мягко говоря, кое-что, ибо повышает шансы не только не быть застигнутым врасплох, убитым или захваченным в плен в любую секунду, но и просто – не умереть с голоду.

Я ещё раз развернул карту. Осовец на ней был – к северо-востоку, по ту сторону двух карандашных линий. Сложил, убрал в планшет и негромко сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

– Если даже и Осовец, то нам всё равно на другую сторону.

К ближней канаве пробирались по кустам, волоча носилки по траве. Легли. Дорога была теперь в нескольких шагах.

Но необходимого нам разрыва не было. Колонна шла и шла. Одна машина проходила мимо и уходила вверх по склону, а из-за изгиба уже выползала следующая, за ней подводы, за подводами снова машины, и так нескончаемым потоком.

Мы лежали в кювете, и я чувствовал, как люди за моей спиной начинают нервничать. Кто-то ёрзал, а кто-то сквозь зубы поминал немцев и всю их немалую родню до седьмого колена. Солнце продолжало палить. Даже здесь, в тени кустов, стояла духота, и пот разъедал глаза.

А потом из-за поворота выкатилась телега, и за ней не показалось ничего.

Намечался разрыв, и, похоже, приличный.

– Приготовиться, – сказал я.

Проводил телегу взглядом, пока она не перевалила через пригорок, и махнул рукой.

Поднялись разом и, пригнувшись, рванули вперёд. Маша с Сидоренко выскочили на дорогу первыми. Мы вчетвером подхватили носилки и побежали следом – впереди Ковалёв с Гриньковичем, мы с Тяпушкиным позади.

Но на середине дороги мой напарник споткнулся. Нога у него попала в вымоину в полотне дороги, его повело в сторону, жердь выскользнула из пальцев, и носилки перекосило так, что Таранов съехал к самому краю.

И тут из-за изгиба донёсся нарастающий треск мотоцикла.

Я подхватил падающую жердь, крикнул Тяпушкину что-то нечленораздельное, и мы с ним одним рывком дотащили носилки до обочины. Ковалёв с Гриньковичем тянули спереди. Все вчетвером, вместе с носилками, мы скатились в дальний кювет, за полуторку, и тут же вжались в землю.

Таранов от тряски застонал. Маша, оказавшаяся рядом, тут же зажала ему рот ладонью.

– Тише… Тише… – зашептала она.

Одиночный, без коляски, BMW R12 выскочил из-за поворота. У водителя была видна сумка на боку, из чего можно было предположить, что это связной.

Я видел его в щель между кабиной перевёрнутого грузовика и землёй. Мотоциклист что-то сосредоточенно жевал на ходу и на обочину даже не глянул: так глубоко в своём тылу бояться ему было некого.

Треск прокатился мимо в нескольких шагах и начал удаляться. Мы лежали, пока он не стих совсем, и за эти секунды я успел пожалеть и о том, что повёл людей днём, и о том, что не взял себе передний край носилок.

– Надо было его шлёпнуть… – выдохнул Тяпушкин, так и не отдышавшись.

– Зачем? – не понял Гринькович.

– Так, а чего он жрёт, когда мы голодные? Проехал и даже не поделился.

Кто-то нервно засмеялся и тут же осёкся.

Маша уже склонилась над Тарановым: от падения повязка у него съехала на глаз, и открылась очень нехорошая рана. Девушка тут же принялась поправлять бинт.

– Ну чего, все отдышались? – осмотрев товарищей по несчастью, спросил я. – Давайте теперь немного в лес углубимся. Не в чащу, как раньше, но и не на виду будем.

За полуторкой начинался небольшой пологий подъём, а за ним березняк вперемешку с орешником. Носилки подхватили Ковалёв с Гриньковичем, и мы быстро втянулись под деревья.

Шум очередной колонны позади показал, что проскочили мы очень вовремя.

Стали углубляться в лес.

Но далеко не ушли – из кустов, что рядом с небольшим овражком, поднялись четыре фигуры.

– На землю! – рявкнул я и упал, уже ловя в прицел ближнего.

Рядом плюхнулся Тяпушкин. А вот остальные наши члены отряда так и остались стоять, хлопая глазами, разве что чуть выше подняли оружие.

Те четверо растерялись не меньше нашего. Винтовка была только у одного, у второго охотничье ружьё, а худой сутулый парень с краю почему-то поднял над головой топор.

Секунду никто ничего не делал. Потом тот, что с винтовкой, опустил ствол:

– Эй, мы свои…

Видя, что никто не стреляет, я привстал на колено, не выпуская его из прицела.

– Какие свои?

– Такие же, как и вы, – сдавленно ответил боец. Был он немолод, угрюм и зарос щетиной до самых глаз. И тут же добавил, уже со злостью: – Вы что, с ума сошли – средь бела дня через дорогу перебегать на виду у колонны?! Мы вот ночи ждём!

– Зачем? – поинтересовался я, поднимаясь и кивком приглашая Тяпушкина последовать моему примеру.

– Чтобы на другую сторону перебежать…

– Так я и спрашиваю: зачем? Что вам там делать? Там немцев больше, чем мух!

– Гм… А мы думали, там наши где-нибудь бой ведут, – вздохнул тот и покосился на носилки: – Это ваш командир?

– Секретная информация, пока не узнаем, кто вы и что вы.

Тяпушкин отряхнулся и отошёл на пару метров назад, встав за дерево.

«Молодец!» – отметил я в ожидании ответа на вопрос.

И ответ не заставил себя ждать.

– Мы… – Боец одёрнул гимнастёрку и выпрямился. – Ефрейтор Ярыгин. Кузьма Антонович. Триста семьдесят четвёртый стрелковый полк.

– Двадцать шестая дивизия? – уточнил Гринькович.

– Она.

– Соседи, значит, – протянул Семён Романович. – Мы из триста двенадцатого.

Ярыгин кивнул на своих:

– Это Серёга. А это Терентий.

Серёга оказался совсем молодым, вероятно, мне нынешнему ровесник. От каждого звука со стороны дороги он вздрагивал и оглядывался, а нож держал неловко: пускать его в ход ему явно не приходилось. Терентий был тот самый, с топором, – худой, сутулый, с запавшими щеками. Он сипло закашлялся в кулак, стараясь делать это потише, и, опустив топор, кивнул:

– Я.

– Мы в увольнительной были, – пояснил ефрейтор, не дожидаясь вопроса. – В субботу отпустили, а в воскресенье – вон оно как. Пока до части добирались, часть уже неизвестно где.

– А винтовка? – спросил я.

– В лесу нашли. И патронов при ней малость.

Я перевёл взгляд на четвёртого, который разительно отличался от троих красноармейцев.

Он всё это время стоял у берёзы, опустив ружьё стволами к земле. Был мужик старше остальных, лет пятидесяти, в стёганке, высоких сапогах, и выглядел заметно опрятнее всех нас, вместе взятых: выбрит, все пуговицы на месте. Двустволку он держал без всякой суеты, из чего можно было сделать вывод, что с этим ружьём прожил не один год.

– Дацкевич, – сказал он, заметив мой взгляд. – Игнат Степанович. Егерь здешний.

– Здешний – это откуда?

– Отсюда. – Он неопределённо кивнул куда-то себе за спину. – Дом там остался. Теперь у немцев.

Остальное рассказал Кузьма. Егерь наткнулся на них вчера в лесу, и те попросили его вывести их. Тот было согласился помочь, но потом впал в растерянность – оказалось, вывести бойцы его просили не куда-нибудь, а к своей части, что на юго-западе. Дацкевичу эта затея не понравилась, потому что он подозревал, что там уже может быть противник. Но спорить он не стал, однако на всякий случай повёл через леса и болота своими тропами. Шли по этой стороне вдоль дороги, а когда рассвело, залегли в кустах: переходить засветло егерь не позволил.

– А нас давно заметили? – спросил я у Дацкевича.

– С тех пор, как вы на той стороне по кустам ползать начали, – ответил он. – Я-то своих поглубже уложил, чтобы не видно было с дороги.

Я посмотрел на кусты, из которых они поднялись, и прикинул, каково это – уложить там троих, один из которых кашляет, а другой дёргается от каждого шороха. Выходило, что можно. Но только если очень хорошо знаешь, что делаешь.

«Грамотно, – отметил я. – К этому дядьке стоит присмотреться».

Егерь, похоже, думал обо мне то же самое.

Мы стояли напротив них, грязные и голодные, и разглядывали друг друга без особого доверия, но и без злобы. Один только Дацкевич выглядел отдохнувшим, одним словом – егерь, который привык передвигаться по пересечённой местности.

Голоса разбудили Таранова. Он зашевелился на носилках, и Маша помогла ему приподняться на локте. Политрук обвёл новых людей мутным взглядом и остановил его на Кузьме.

– Кто такие?

Голос у него был слабый, но спрашивал он так, что отвечать хотелось по форме.

– Ефрейтор Ярыгин, товарищ политрук! – Кузьма вытянулся и оправил гимнастёрку. – Со мной двое бойцов и егерь, местный.

Таранов помолчал, разглядывая их, и стал спрашивать – а они отвечали, и никто не подумал спросить в ответ. Красноармейцы признали единоначалие и командира.

Потом рука у политрука подломилась, и Маша осторожно опустила его обратно на носилки.

Ярыгин только теперь разглядел меня как следует. Взгляд его прошёлся по моему лицу, задержался на немецком оружие и снова вернулся к лицу. Что он видит, я понимал прекрасно: молодой, щуплый, с фрицевской машинкой на груди, а раскомандовался. Кузьма коротко глянул на Серёгу и буркнул себе под нос:

– Ишь ты…

Егерь Дацкевич разговоры разговаривать не стал.

– На восток отсюда не пройти, – сказал он, обращаясь не то ко мне, не то к политруку, который уже снова лежал с закрытыми глазами. – Дальше по всем дорогам немец идёт. А на запад идти вообще глупо – там точно враги. – Он с укоризной покосился на Кузьму, и тот отвёл глаза: поход на юго-запад, выходит, был его затеей. – Идти надо южнее. Там глушь и топи: немец туда не суётся, а оттуда уже можно пробовать повернуть на восток.

Я достал карту. Егерь и Кузьма подошли ближе.

– Трофейная? – догадался егерь.

– Ага.

Южнее дороги, там, куда показывал Дацкевич, на карте было аккуратно выведено «Sumpf», а рядом «unpassierbar».

– Болото, – перевёл я. – Непроходимо. Для машин.

– Для машин, – согласился егерь. – А человек пройдёт, если знает где.

– Погоди, – вмешался Гринькович и обратился ко мне. – Вань, ты ж сам говорил: у дороги держаться надо, а в глушь не лезть. Немец, мол, в глуши и ищет.

– Говорил, – кивнул я. – У дороги мы держались, чтобы до неё дойти. Дошли. А прямо на восток здесь не пустят, сами видели. Обойдём южнее, как местный товарищ предлагает, и повернём.

Гринькович пожевал губами, посмотрел на карту, потом на егеря и махнул рукой:

– Ну, южнее так южнее.

Двинулись от дороги вглубь, оставляя её позади и забирая к востоку всякий раз, когда лес это позволял. Дацкевич пошёл первым, не дожидаясь, пока его об этом попросят.

Идти большой группой оказалось и легче, и быстрее. А всё потому, что переносчики носилок теперь менялись чаще: все четверо без разговоров подменяли старую группу и брались за жердь.

Жара набирала силу. Гимнастёрки снова промокли насквозь, воздух под деревьями стоял неподвижно, дышать было тяжело. Но радовало одно – мошкара, донимавшая нас с утра, куда-то попряталась, и мы перестали колотить себя ладонями.

– Не забываем меняться, – напомнил я, отдав жердь Ковалёву.

Где-то в середине растянувшейся цепочки негромко, но так, чтобы было слышно, проворчал Кузьма:

– Мальчишка командует…

– Этот мальчишка сегодня ночью в одиночку пулемёт снял, – не оборачиваясь, отозвался Тяпушкин. – А ты где был, ефрейтор?

– Ты мне не тычь, – вскинулся Кузьма. – Я по званию…

– По званию ты в увольнительной, – огрызнулся Слава.

– Тихо оба, – остановившись, сказал я и напомнил: – Мы не на прогулке.

Перепалка оборвалась, но спиной я чувствовал, что для Кузьмы она не закончилась.

«Пусть ворчит, – решил я. – Лишь бы шёл».

Маша пару раз оглянулась на кашель Терентия, а потом пристроилась рядом с ним, послушала, как он дышит, и нахмурилась.

К полудню лес вывел нас к дороге. На этот раз к обычной лесной грунтовке, разбитой колёсами, с глубокими колеями, в которых засохла грязь. Уходила она на восток.

Мы с егерем переглянулись. Это была первая за день возможность повернуть туда, куда нам было нужно. Решили идти вдоль неё лесом, не выходя на открытое место.

Шли, может, с четверть часа, когда впереди застрекотала сорока.

Дацкевич остановился. Не говоря ни слова, взял меня за рукав и кивнул вперёд. Про сорок я кое-что слышал ещё в той жизни: сорока трещит, когда видит зверя или человека. Зверь по дороге среди бела дня ходить не станет.

Егерь сделал ладонью короткий жест к земле. Отряд, не дожидаясь команды, сошёл с обочины в густой подрост и, отойдя метров на пятьдесят, лёг.

Ждать пришлось недолго.

По дороге шли пленные. Человек двадцать, босые – сапоги с них сняли, должно быть, в первый же день. Многие были ранены: головы и руки замотаны тряпьём, у кого-то повязка сползла и болталась на шее. Один сильно хромал, волоча ногу. Другого, совсем обессилевшего, тащили под руки двое товарищей, и тащили так, чтобы ноги его хоть как-то переступали: отставших здесь не ждали.

Шли они невдалеке, напротив нашей лёжки, и лица я различал хорошо.

Маша, лежавшая за Сидоренко, смотрела на эти тряпки и кусала губу.

Один из пленных выделялся среди остальных. Держался он прямо, хотя шёл босиком, как и все, и гимнастёрка на нём была командирская. Петлицы с неё сорвали, но на воротнике остались светлые, не выгоревшие пятна. Правая щека у него была рассечена от скулы почти до подбородка, кровь запеклась бурой коркой. Голову он держал высоко и смотрел прямо перед собой, и лицо это – не сломленный взгляд, сразу запечатлелся в памяти.

«Таких людей не согнуть и не сломать!»

Конвоиров была горстка. Шли они по бокам колонны, с винтовками наизготовку, то и дело покрикивали и подгоняли отстающих прикладами. А следом, чуть поодаль, шагал немецкий отряд – человек пятнадцать, при оружии, в касках.

Тяпушкин лежал рядом со мной. Он повернул голову и одними губами спросил:

– Отобьём?

Остальные бойцы лежали молча, косясь на нас.

«Конвой снять можно, – прикидывал я, не сводя глаз с вооружённых солдат. – Если из засады и в упор, с первых выстрелов уложим половину. Только те пятнадцать сзади развернутся в цепь раньше, чем пленные успеют разбежаться. А конвоиры первым делом начнут стрелять по пленным – что у них это в привычке, я видел ещё на берегу. Патронов у нас на один бой. И раненые с Машей останутся в кустах без всякого прикрытия…»

Вариант должен был быть. Я лежал и искал его, перебирая в голове одну комбинацию за другой, и каждая упиралась в те же самые пятнадцать касок.

И тут за спиной, со стороны большой дороги, загрохотало.

Грохот нарастал, и скоро стало ясно, что на грунтовку сворачивает колонна. Первыми из-за поворота выползли танки, за ними потянулись бронетранспортёры и грузовики с пехотой. Конвоиры заорали и прикладами стали сгонять пленных на обочину, немецкий отряд тоже сошёл с дороги, уступая путь технике.

Всё потонуло в рёве и пыли.

Пока идёт эта колонна, о нападении нечего было и думать. И на восток по этой дороге нам тоже было не пройти.

Я повернул голову, проверяя своих, и увидел Кузьму.

Он лежал чуть впереди, у самого края подроста, и смотрел на пленных, согнанных на обочину. Смотрел не мигая, вцепившись пальцами в траву. Губы у него шевельнулись.

– Васька… – разобрал я. – Братка… Как же это?!

И тут Кузьма вскочил и рванулся к дороге.

Окликнуть ли он хотел, кинуться ли на конвой – разбираться было некогда. Я оказался ближе всех. Прыгнул, перехватил его за ворот, развернул к себе и ударил кулаком в челюсть.