Глава 5. Колонна

От удара голова у Кузьмы мотнулась, руки взлетели, и он повалился навзничь у молодой ели. Я ухватил его за ворот и рывком втащил обратно под ветки. Встать во весь рост я ему не дал, и он попытался рвануть к дороге с колен, загребая руками землю. Из разбитой губы на подбородок бежала кровь, а глаза смотрели мимо меня – туда, где на обочине сбились в кучу пленные.

– Держите его! – зашипел я и навалился ему на спину.

Несмотря на то, что колонна шла по грунтовке метрах в пятидесяти от нас, и рёв моторов глушил всё: и удар, и возню, и мой крик, громко говорить я не решился.

Первым подоспел Тяпушкин и вцепился Кузьме в плечи. Ковалёв здоровой рукой прижал к земле его лопатку. А тут ещё и Терентий подоспел и упал ефрейтору на ноги. Весу в нём было конечно немного, да к тому же его тут же скрутил кашель, но ног он не отпустил.

Убедившись, что держат крепко, я подполз к краю подроста и выглянул.

Конвоиры стояли к нам спиной и прикладами сбивали пленных плотнее к кювету. Немецкий отряд, шедший следом, тоже сошёл на обочину и пережидал технику. Кто-то из солдат снял каску и вытирал лоб рукавом. По грунтовке, в сизом дыму и пыли, ползли бронетранспортёры и в основном смотрели на них, а потому, ни одна голова в нашу сторону даже не повернулась.

«Не заметили кипиша, – отметил я. – Оно конечно и понятно – рядом пыль и грохот. Тут и собственных мыслей не услышишь».

Винтовка Кузьмы осталась лежать у берёзы, где он выронил её, когда вскакивал. Приклад высовывался из травы. Дацкевич, не поднимаясь, подобрался к ней, подцепил ремень стволами двустволки и потянул на себя. Винтовка проехала по земле и скрылась под ветками. Егерь положил её рядом с собой и накрыл ладонью. Отдавать её хозяину находящемся в таком неадекватном состоянии он явно не собирался.

– Правильно… – донёсся сзади хриплый голос.

Таранов лежал на носилках с открытыми глазами. Сколько он успел увидеть, я не знал, но главного не пропустил.

– Правильно, – повторил он громче, и далось ему это нелегко. – Молодец, Иван!

Маша склонилась над ним и поправила повязку, на которой снова проступило тёмное пятно. Но политрук на этот раз в забытьё не провалился. Он лежал и смотрел на меня.

Легче мне от этой похвалы не стало.

Кузьма её тоже услышал. Он перестал вырываться, вывернул шею к носилкам и уставился на политрука. Ещё утром он тянулся перед ним и отвечал по форме, а теперь командир оказался не на его стороне.

Тут к нему подполз Серёга.

Весь день парень вздрагивал от каждого звука со стороны дороги, а сейчас сам полез ближе к ней, туда, где грохотало сильнее всего. Лёг рядом с Кузьмой, почти щека к щеке, и негромко, стараясь убедить, заговорил:

– Да ты чего, откуда тут взяться твоему брату? Он же у тебя на финской границе служит. Ты ж сам мне об этом говорил!

Кузьма замотал головой.

– Нет! Это Васька был – брат!

Он снова дёрнулся, но уже слабее. Серёга про границу и про расстояние, но ефрейтор его не слышал – просто смотрел поверх травы на дорогу и шевелил разбитыми губами.

Я тоже посмотрел туда.

Кого Кузьма принял за брата, понять было невозможно. Пленные стояли на обочине тесной кучей, одинаково серые от пыли, и с одинаковыми тряпками на ранах. Взгляд сам нашёл того, кого я запомнил ещё на подходе, – командира с рассечённой щекой. Тот находился с краю, поддерживая под локоть соседа, и глядел вдаль – за дорогу, в лес на той стороне. Мыслями он явно был где-то далеко.

– Ладно, отпустите, – сказал Кузьма. – Не пойду я никуда. Обещаю!

Я хмыкнул, и чуть ослабил нажим. Остальные бойцы последовали моему примеру.

Кузьма сдержал слово и больше не рыпался, смотря прямо перед собой пустым взглядом.

А колонна всё шла. Бронетранспортёры сменились грузовиками с пехотой, те – подводами, за подводами снова потянулись грузовики. Голова колонны, наверное, давно упёрлась в какую-нибудь деревню, а хвоста всё не было видно. Впрочем, хвост у любой колонны рано или поздно показывается. И тогда у нас будет шанс.

«Колонна пройдёт, и конвой снова погонит пленных к большой дороге, – прикидывал я. – Отряд пойдёт за ними. На грунтовке пусто, все смотрят в спины пленным. Если ударить с двух сторон разом, ни последние, ни первые не успеют залечь, и им станет не до пленных. Всё решат первые секунды».

Вскоре, как я и рассчитывал, показался конец колонны.

Думать дальше было некогда.

Я отполз к Гриньковичу и расчистил ладонью клочок земли от прошлогодней листвы. Тяпушкин и Ковалёв, оставив Кузьму на Терентия и Серёгу, подползли следом. Пальцем я провёл по земле линию – грунтовка. Ткнул в неё – пленные. Чуть дальше – немецкий отряд. Показал на Семёна Романовича и на себя и повёл пальцем влево, к хвостовым. Тяпушкину с Ковалёвым – вправо, на конвой. Дацкевич, подобравшийся последним, получил середину и кивнул раньше, чем я закончил.

Остальное решилось без слов. Маша, Серёга и Терентий оставались при носилках. Кузьма – там же, без винтовки, под присмотром Серёги. Сидоренко, которого после утреннего перехода опять трясло, подтянул к себе карабин и лёг так, чтобы видеть подход к носилкам со стороны дороги.

Кузьма смотрел, как мы расползаемся по местам, и молчал. Потом отвернулся.

Тяпушкин с Ковалёвым устроились справа, за старым, наполовину сгнившим пнём. Мы с Гриньковичем залегли слева, в лещине, откуда обочина была видна как на ладони.

Я оттянул затвор пистолета-пулемёта и стал ждать.

Но хвоста колонны мы так и не дождались.

Из её середины вывернули два грузовика. Съехали с колеи, прокатились по обочине и встали прямо возле пленных и немецкого отряда. Из кузова первого посыпались солдаты, и охраны у дороги разом стало больше.

«Всё, – подумал я. – Стволов у них теперь вдвое против прежнего, а машины им вместо укрытия. Первый выстрел – и они все развернутся на нас. А пленных положат первыми».

Тяпушкин повернул ко мне голову. Я покачал головой.

Солдаты противника из первого грузовика откинули задний борт и вместе с конвоем прикладами погнали пленных к кузову. Кто не мог залезть сам, того закидывали свои: подсаживали, тянули за руки и за ворот. Самого обессилевшего, того, которого с утра тащили под руки, подняли несколько человек разом.

Командир с рассечённой щекой забирался последним. Уже ухватившись за борт, он на миг обернулся – то ли на дорогу, то ли на наш подрост. Лицо его я видел отчётливо, а вот куда он смотрел, так и не понял. Может, просто в последний раз глядел на лес.

Немецкий отряд, шедший за пленными, погрузился во второй грузовик. Оба взревели моторами, выбрались на колею и втиснулись в колонну между подводами. И вся эта махина продолжила путь на восток – туда, куда нужно было и нам.

«Поле за колючей проволокой, осень сорок первого и люди в ямах, вырытых руками», – всплыла перед глазами музейная фотография из той жизни.

Я отогнал её.

А за спиной, со стороны большой дороги, опять нарастал лязг: на грунтовку сворачивала следующая колонна.

– Уходим, пока тут грохочет, – сказал я. – Под такой грохот можно уйти хоть с песнями.

Мы направились вглубь леса, на юго-восток, подальше от грунтовки.

Первым шёл Дацкевич. Он выбирал дорогу между завалами и ни разу не оглянулся проверить, идём ли мы за ним.

Носилки подхватили Тяпушкин с Ковалёвым, задний край достался Терентию. Шагов через сто его согнуло кашлем, жердь поехала из рук, и я забрал её, не дожидаясь, пока он уронит политрука.

Таранов на каждом толчке охал сквозь зубы. Маша шла рядом и то и дело заглядывала под повязку.

Первое время Кузьма брёл как пьяный: спотыкался на ровном месте, сплёвывал кровь и трогал челюсть, проверяя, на месте ли она. Маша, оставив на минуту носилки, догнала его, на ходу ощупала скулу и подбородок, а потом заставила открыть рот.

– Цела, – сказала она.

Ефрейтор поморщился, отвёл её руку и даже не поблагодарив побрёл дальше.

А потом он пришёл в себя. Узнал я об этом по тому, что Серёга с Гриньковичем перестали его поддерживать и начали держать.

– Сопляк, – сказал Кузьма мне в спину. – Слышишь? Сопляк! Там брат мой был, а ты испугался… ты не захотел его освободить…

– Отставить! – донеслось с носилок.

Голос у Таранова был слабый и сиплый, но командирский, и ефрейтор осёкся на полуслове.

Я не ответил. Руки были заняты жердью, да и отвечать было нечего.

«За брата я бы и сам пошёл на риск, – подумал я. – Если бы брат у меня, конечно, был. Но только не бездумно. И не так чтобы самому умереть, и товарищей своих подставить!»

Шум за спиной понемногу слабел, дробился на отдельные моторы и наконец стал похож на далёкий гул – шла очередная колонна.

Дацкевич, не сбавляя шага, взял южнее.

Лес понемногу пошёл под уклон, и скоро мы вышли к сухому оврагу. Дно заросло папоротником, из склонов торчали корни, вымытые весенней водой. Егерь повёл нас по самой кромке, где кусты прикрывали со стороны, и земля не осыпалась под ногами.

Где-то через полчаса пути, когда мы, постоянно сменяя друг друга на переноски носилок, уже изрядно устали, егерь опустился на одно колено.

Он не обернулся и ничего не показал рукой. Просто встал на колено и повернув голову влево стал прислушиваться. Мы, опустили носилки на землю, и сделали то же самое.

Сначала я ничего не услышал. Потом донёсся мерный топот, скрип колёс и то особое позвякивание, какое бывает на марше, когда у каждого на поясе болтаются котелок, фляга и лопатка.

Сразу же залегли. Я подполз к Дацкевичу и выглянул из-за куста.

Впереди, за редкими соснами, тянулась лесная дорога в две колеи. На моей карте её не было. Зато немцы её, вероятно, знали прекрасно, и сейчас тут шла пехота. Шли они походным порядком – не торопясь.

«Рота, не меньше», – прикинул я.

Назад уходить было поздно: сосняк за спиной редкий, просматривается с дороги насквозь, а голова строя уже поравнялась с нами. Я махнул рукой – вниз, в овраг.

Сползали по одному, цепляясь за корни. Тяпушкин с Ковалёвым спустили носилки на руках и уложили на дно, в папоротник. Политрук при этом стиснул зубы и не издал ни звука. Последним спустился Дацкевич и лёг под самым склоном, откуда была видна кромка оврага.

Дороги отсюда было не разглядеть. Над нами нависала земля, поэтому приходилось слушать.

А слушать было что. Топот, скрип, фырканье лошадей, обрывки разговоров и чей-то смех. Звуки не приближались и не удалялись – просто текли мимо, не прерываясь.

Потом с дороги донеслась громкая команда.

Топот оборвался. Заскрипели останавливающиеся повозки. Рота встала на привал.

Я лежал на боку, прижавшись плечом к склону, и слушал, как совсем рядом, в полусотне шагов, немцы рассаживаются по обочине, стаскивают ранцы и отвинчивают крышки фляг.

Рядом кто-то шумно втянул воздух.

Терентий лежал на земле, уткнувшись в папоротник. Он побагровел, давя подступивший кашель, и плечи у него ходили ходуном. Маша, находящаяся рядом, повернулась к нему и прижала палец к губам. Терентий кивнул, уткнулся ртом в рукав и затрясся. Кашель рвался наружу, а он давил его и из рукава доносилось только глухое сипение.

Сверху, со стороны дороги, захрустели ветки.

Шаги были неторопливые, вразвалку, и шли прямо к оврагу.

Немец вышел к самому краю, в десятке шагов от нашей позиции и не видел он нас только потому, что овраг в этом месте немного углублялся. Фриц был довольно молодой. Винтовка висела у него за спиной, а руки были заняты другим делом: он расстёгивал штаны.

Я смотрел на него метров с пятнадцати сбоку, сквозь кусты и держа палец на спуске.

Рядом дёрнулся Кузьма.

Он подобрался, упёрся ладонями в землю и начал подниматься. Огнестрельного оружия у него не было, ножа тоже, и лезть наверх он собирался с голыми руками. Кем для него сейчас был этот белобрысый парень на краю оврага, гадать не приходилось.

Я положил ладонь ему между лопаток и прижал к земле.

Кузьма рванулся раз, другой.

– Отпусти! Дай я хоть одну падлу придушу! – прорычал он сквозь зубы.

– Нельзя! – прошипел я ему в ответ, навалившись всем весом. – Его не досчитаются и пойдут искать. И тогда нас найдут. И мы все погибнем! Бессмысленно – так и не отомстив!

Вроде бы подействовало, и через пару секунд тот обмяк.

А немец у обрыва не торопился. Насвистывал что-то себе под нос, и поглядывал по сторонам. Потом взгляд его пошёл по дну оврага.

Из рукава Терентия вырвался сиплый звук, и в ту же секунду под моей ладонью снова напрягся Кузьма.

«Увидит… Значит что? Кидаю нож? – стал лихорадочно прикидывать я. – Вряд ли попаду – слишком большое расстояние. Тогда что? Стреляю? И после этого сразу же начнётся бой – наш последний и очень скоротечный бой, потому что кучка раненых людей вряд ли сможет противостоять более сотни хорошо вооруженных солдат».

С дороги донёсся окрик. Немец отозвался, застегнулся, поправил ремень винтовки и, не оглядываясь, пошёл обратно.

Их привал длился недолго. Снова раздалась команда, загремели котелки, заскрипели повозки, и топот двинулся дальше, на восток, понемногу стихая.

Я выждал немного, и начал было подниматься.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Дацкевич, не глядя на меня, покачал головой:

– Рано…

Я тут же скомандовал группе:

– На землю! – Оставшись лежать.

И не зря: не прошло и минуты, как на дороге снова заскрипели колёса. На этот раз потянулся обоз – повозки, лошади и ездовые, переругивающиеся между собой. Тянулся он долго. Вылези мы из оврага чуть раньше – вылезли бы прямо на них.

Когда скрип колёс стих, а обоз ушёл следом за ротой, Дацкевич убрал руку.

Подошли к дороге.

Колеи были свежие, разбитые копытами и колёсами, трава по обочинам вытоптана. Дацкевич присел на корточки у самой колеи и долго разглядывал следы.

– Вчера этой дорогой немец не ходил, – сказал Дацкевич глядя на землю. – Следов старых нет.

– А сегодня ходит, – вздохнул я.

Дацкевич поднялся, отряхнул колени и стал загибать пальцы:

– На востоке все дороги под немцем, это мы видели сами. На юге топь, та самая, которую немцы пометили на карте как непроходимую. За топью речка. Через речку в здешних местах мост всего один, – и закончил: – Остаётся мост.

– А мост, небось, охраняют? – прищурился Гринькович.

– Небось, – согласился егерь.

– Значит идём туда и уже на месте решим, – сказал я.

Больше спорить было не о чем. Дацкевич закинул двустволку за плечо и пошёл первым, лесом, чуть в стороне от колеи. Ковалёв с Тяпушкиным подхватили носилки. Я пошёл замыкающим.

Шли до самого вечера.

На привале у ручья Кузьма, явно демонстративно, сел ко мне спиной. Извиняться он явно не собирался.

Более того, когда поднимались, я прошёл мимо него к носилкам, и он бросил мне вслед, не поворачивая головы:

– Командир выискался…

Ответил ему не я.

– Ты, Кузьма Антонович, его сопляком больше не зови, – сказал Тяпушкин, закидывая свой МП-40 за спину. – Нас на берегу немцы уже в расход пускали, как в тире. Он один их всех положил и нас спас. А ты что сделал? Только в морду заработал, и то за дело.

Кузьма поморщился и только буркнул:

– Ишь, защитниками обзавёлся... шпингалет…

Слава ему тоже больше ничего отвечать не стал.

К вечеру под ногами зачавкало, и между деревьями блеснула вода.

Берега, перекрывающей нам путь реки, заросли осокой. Из тёмной воды торчали коряги. Я достал карту и повёл пальцем от грунтовки на юг, туда, где мы сейчас, по моим прикидкам, находились. Палец упёрся в синюю нитку водной преграды. Я проследил её вверх по течению и присвистнул.

Это была река Шумилка. Та самая, у которой стояло Полюшко и на берегу которой для меня всё началось. Где-то выше по течению она проходила под большой дорогой, делала петлю на юго-восток, а здесь, у нас под ногами, растекалась в ту самую «Sumpf».

– Шумилка, – сказал я вслух.

Тяпушкин подошёл и сунулся к карте.

– Это что ж, мы два дня по кругу ходили?

– Не мы, – я провёл пальцем по синей петле. – Это она за нами два дня бегает.

Таранов услышав про карту, потянулся к ней рукой. Маша подложила ему под плечи скатку, и я развернул лист у него на груди.

Палец у политрука дрожал, но Осовец он нашёл сам – к северо-востоку, за грунтовкой, по которой днём шли колонны. Долго разглядывал его, потом перевёл взгляд на реку и на нас.

– Правильно идём?

– Правильно, Андрей Николаевич, – ответил я. – По-другому не пройти. Через мост, потом топями на восток, а оттуда на север.

– Топями? – засомневался политрук.

– Пройдём, – подал голос Дацкевич. – Гати я знаю.

Таранов кивнул и опустил руку на карту, прямо на крепость.

– Значит правильно идём, сынки, – он поднял усталый взгляд на Машу и улыбнулся, – и дочка. Всё правильно… Скоро наших встретим.

Слова про наших, которые всё ближе и ближе, валили в сердца людей надежду. Впервые за два дня у нас была ясная цель, которую можно было показать пальцем и, дойдя туда, мы могли бы хоть немного перевести дух.

Оставалось до неё добраться.

– Как дальше пойдём? Неожиданно спросил Серёга, глядя на реку вдали. И заметив наш взгляд, пояснил: – Я просто плавать не умею, если вы переплыть вдруг решите. – Он сглотнул и добавил: – Может, брод поищем?

Дацкевич ничего не говоря взял у Терентия топор, срубил в ольшанике длинную жердь и воткнул её у берега в бурую траву. Жердь ушла вся, без остатка, и егерь едва успел выдернуть руку.

– Тут непролазная топь, – сказал он, вытирая ладонь о штаны. – Брод найти будет нелегко. А пройти по такому не получится.

Вернулись на сухую землю и направились в сторону моста.

Когда он оказался в прямой видимости, устроили для всех привал, а мы с Дацкевичем поползли смотреть.

Мост оказался узким – для одной повозки, деревянный и стоящий на почерневших сваях. На подъезде к нему колеи были свежие. Очевидно, немцы об этом мосте знали, но подъехав понимали, что грузовики и уж тем более бронетранспортеры и танки, он не выдержит. А потому разворачивались и уезжали к другому мосту.

Но всё же охрана у этого была оставлена, и более того место охранения оборудовано по всем правилам.

У въезда громоздились мешки с песком, из-за них торчал ствол пулемёта, а за мешками стояла низкая дощатая будка, напоминающая небольшой квадратный сарай. Двое часовых ходили по настилу туда и обратно. Остальные – четверо, сидели за мешками и то ли играли в карты, то ли ели.

Часовые гостей явно не ждали: один из часовых зевал на ходу, другой облокотился на перила и смотрел на воду.

– Шесть человек и пулемёт, – доложил я общую обстановку остальным, когда мы вернулись. – Движения по мосту практически нет. За полчаса, что наблюдали, только немецкий велосипедист проехал.

Первым, к моему удивлению, заговорил Кузьма. С самого привала он молчал, а тут подал голос раньше всех.

– Надо всем разом напасть – скопом, – сказал он. – И мост наш.

– Скопом – это патроны нужны, – ответил Ковалёв. – А у нас их на один бой, и то жидкий.

Кузьма зло засопел, но спорить не стал.

– Отвлечь их на что-то надо, – предложил Гринькович. – С того берега пошуметь, а тут, пока они туда смотрят, подкрасться, чтобы бить в упор.

– На том берегу поле, – сказал Дацкевич. – Как там пошумишь? Враз заметят и начнут стрелять. Если даже и не попадут, то стрельбу могут услышать.

– А я предлагаю, дождаться ночи и гранатами, – подал голос Тяпушкин. – Две штуки у нас есть – с пляжа ещё остались. Подкрасться как Семён Романович предложил и не из ружей по ним полить, а взорвать ко всем чертям.

– Граната – это шум, – не согласился Гринькович. – А на шум могут прибежать. Рота какая-нибудь примчится, наподобие той, что мы в лесу встретили и что тогда будем делать? – Он почесал затылок. – А ежели – обойти? Ниже по течению. И всё же переплыть? Серёгу как-нибудь вдвоём попробуем поддерживать?

Маша, сидевшая у носилок, подняла голову.

– Андрей Николаевич вряд ли переправится, – сказала она. – И Петя тоже. – Помолчала и добавила: – И я плавать не умею.

– И я тоже, – сказал Ковалёв.

– И я, – влез в разговор Серёга, напомнив.

– Да куда ж ОСОАВИАХИМ-то смотрит?! – возмутился Тяпушкин, а потом повернулся ко мне и развёл руками: – Я тоже плавать не умею…

– Охренеть можно… какой-то совсем уж не водоплавающий отряд попался, – заключил я. – Тогда выбора у нас нет. Хотим мы того или нет – нужно брать мост. Только брать его надо тихо.

– Решаем вместе, – слабо сказал Таранов. – Пусть все выскажутся.

Все повернулись к носилкам.

За всё время политрук ни разу не спрашивал нашего мнения, а тут не отдал приказа. Он лежал, глядя в темнеющее небо, и ждал, что скажут другие. Это заметили все, и на несколько секунд в ложбине стало тихо.

Остальные один за другим отвечали, что согласны со мной.

Решив, что это является разрешением к действию, поднялся, забрал у Дацкевича винтовку Кузьмы и протянул хозяину. Тот взял её не сразу, но всё же взял.

Я же повернулся ко всем и произнёс:

– Товарищи, раз шуметь нельзя, то я иду один. Остальные все, кроме раненых, занимают позиции для прикрытия. Вопросы есть? Нет? Ну, я пошёл, остальные за мной.

И, оставив всю честную компанию с открытыми ртами, проверил свои магазины и направился на проведение операции.