Глава 6. Мост

Далеко уйти мне не дали. За спиной хрустнула ветка. Следом, держа двустволку под мышкой, шёл Дацкевич.

– У реки камыш, – сказал он, поравнявшись со мной. – Под ним топко. Покажу, где ступать.

Спорить я не стал. Если я в первые же минуты ухну в трясину по пояс и начну барахтаться, шумя на весь лес, операцию можно будет сворачивать, не начав.

Позади зашуршали кусты: отряд выдвигался в цепь. У кромки ольшаника, откуда в сумерках уже угадывался мост, я стал разводить людей по местам.

Ковалёва, Гриньковича и Кузьму положил слева от дороги, напротив мешков с песком.

Правый фланг, по другую сторону дороги, достался Серёге с Терентием. По пути Терентия опять скрутил кашель, и он долго давил его в себе, согнувшись и упёршись рукой в колено.

«Этого к мосту ставить точно нельзя, – подумал я. – Раскашляется в самый неподходящий момент, и весь пост сбежится к нему в гости справится о здоровье».

– Твоя задача – смотреть назад, – сказал я и показал на дорогу, уходившую в лес. – Оттуда может прийти машина или патруль. Увидишь что – посылай Серёгу к Гриньковичу.

Серёга лежал рядом, вцепившись в рукоять ножа, и таращился на мост. Я снял с плеча МП-40 и протянул ему вместе с магазинами.

– Держи. Стрелять, если только кипишь начнётся. И не раньше Ковалёва.

– А ты как же?

– А мне твой нож нужнее.

Я забрал у него нож и сунул за ремень рядом со своим.

– Если всё нормально пройдёт, то оружием на посту разживёмся, и я себе другой трофей подберу. А это тебе достанется.

Тут со стороны ложбины послышались неровные шаги. Из темноты выбрался Сидоренко и тяжело сел в траву рядом с Серёгой. Карабин висел у него на плече, и ремень всё время сползал.

– Ты что тут забыл? – спросил я. – Тебе с Машей положено быть.

– Подсоблю самую малость, – выдохнул Петя. – Кого-нибудь да пристрелю – на один выстрел сил хватит.

Его заметно вело даже сидя. Но гнать его назад я не стал: в ложбине он будет просто лежать, а здесь хоть при деле.

Не став ни с кем прощаться, вдвоем с Дацкевичем направились к реке. Тот ставил ногу на корни кочек, туда, где осока росла пучком, и ни разу не шагнул в просвет, где под травой стояла вода. Камыш раздвигал руками и отпускал медленно, чтобы верхушки не качнулись. Я шёл следом и старался делать то же самое. Получалось у меня заметно хуже, но все, же я ни разу не провалился.

У воды егерь остановился. Здесь насыпь ложилась на реку чёрной полосой.

– У насыпи дно твёрдое, – сказал он. – Когда мост ставили, камень сыпали. А к середине глубоко.

Отсюда пост был хорошо виден.

Пока мы расставляли людей и подбирались ближе, стемнело, и четверо из шестерых ушли в будку. Вначале из-под двери пробивалась полоска света. Но потом она погасла.

«Спать легли, – отметил я. – Правильно. Утро вечера мудренее».

У пулемёта теперь не было никого. Часовые ходили по настилу навстречу друг другу, сходились посередине, перебрасывались парой слов и расходились каждый к своему краю. Я смотрел, где они разворачиваются, и запоминал.

Сзади зашелестел камыш. Пригибаясь и вполголоса поминая чью-то мать, к нам пришёл Тяпушкин. Немецкие сапоги, которыми он давеча так гордился на берегу, были по самые голенища в болотной жиже.

– Ну а ты чего припёрся? Цепь кто держать будет? – спросил я.

– Я тебе не нянька, но одного без прикрытия не пущу, – ответил Вячеслав Пантелеймонович и присел рядом. – Отсюда прикрою. Вот вместе с Дацкевичем и прикрою.

Отговаривать его было некогда. Я вытащил из-за пояса трофейный пистолет и отдал ему.

– Хотел тут оставить на время. Но раз вы со мной… Тогда держи.

Тяпушкин взвесил на ладони трофейное оружие и удивлённо на меня посмотрел:

– Как же ты, с одними ножиками-то…

– Справлюсь, – отмахнулся я.

Тот сунул за пояс и спросил:

– Сигнал, если что, какой подашь?

– Как всегда – два «зелёных» свистка. – Я помолчал, а потом добавил то, что говорить не хотелось, но было нужно: – Если до рассвета свиста не будет, или если что… то не надо за меня мстить… Просто уходите и ищите другой способ переправится!

– Ага, щас, – поморщился Тяпушкин.

Но я его уже не слушал, сосредоточившись на спуске к воде. Сверху она была тёплая, а у дна холодная.

– Ты там это… – донеслось с берега. – Не утони. А то я за тобой нырять не стану, я ж не умею.

Отвечать было нельзя. Я только отмахнулся рукой и поплыл.

Плыл не спеша – стараясь не шуметь. Несмотря на то, что ночь была довольно светлая, немцы меня не заметили и я благополучно добрался до цели.

Под настилом было совсем темно. Сваи обросли мхом, ладонь с них соскальзывала.

Наверху заскрипели доски. Шаги прошли прямо надо мной, настил прогнулся, и мне на лицо тонкой струйкой посыпался песок.

Часовой дошёл до середины и встретился со вторым. О чём они говорили, было не разобрать: доски глушили голоса, а у свай журчала вода. Потом шаги разошлись. Один ушёл к будке, другой – к дальнему концу. Постоял там, поскрипел досками и не спеша двинулся обратно.

«Скорее просто гуляет, чем внимательно осматривает близлежащую территорию, – размышлял я, слушая его шаги. – А значит, бдительность у них не на высоте».

Я переждал ещё несколько таких дефиле и всё это время прикидывал, где лучше подняться наверх. Выходило, что на дальнем конце. Ещё с берега я видел, что часовой там подолгу стоит лицом к топи, спиной к посту, и от будки он дальше всех. Если что и пойдёт не так, до его товарищей будет далеко.

Я двинулся туда от сваи к свае и был как раз под серединой моста, когда скрипнула дверь будки. Послышались голоса и смех, потом шаги нескольких человек.

«Смена, – понял я. – Небось, по часам, минута в минуту. Орднунг».

Сменщики дошли до середины и остановились прямо надо мной. Старые часовые подошли к ним. Один из новых, видно, решил показать усердие: щёлкнул карманным фонариком, перегнулся через перила и посветил на воду.

Луч прошёлся вдоль моста, задел соседнюю сваю и пополз ко мне. Вода здесь стояла мне по грудь, и голова моя торчала из неё как поплавок. Ещё немного, и луч упёрся бы прямо в неё.

Над головой проходила поперечная балка, на которой лежал настил. Я ухватился за неё, подтянулся и упёрся ногами в раскос, шедший от сваи наискось вверх. Прижался к балке снизу, под самыми досками, куда луч с перил достать не мог, и повис над водой.

Луч прошёл по тому месту, где я только что стоял.

С меня текло. Капли срывались вниз и звонко шлёпали по воде, и по светлому пятну пошли круги. Я прижал мокрый рукав к балке, и капать стало тише.

Немец держал луч на кругах долго. Я висел, не шевелясь и ждал, что сейчас он окликнет остальных.

Потом он плюнул в воду, выключил фонарик и вернулся к своим.

«Скорее всего, решил, что это рыба», – предположил я.

Слезать я не спешил. Немцы стояли прямо надо мной, и любитель посветить мог в любую минуту вернуться к перилам.

Наверху рассказывали что-то длинное. Рассказчика перебивали, смеялись, и расходиться никто не спешил.

«Стоят, байки травят, сволочи, – зло думал я. – А у меня руки отваливаются».

Да ещё и в ладонь впилась заноза. Пальцы, вцепившиеся в балку, понемногу немели, а в левом предплечье задёргалась жилка: ещё немного, и руку сведёт судорогой.

«В той жизни я бы на таком брусе и десять минут провисел, – думал я, перехватывая балку поудобнее. – А у этого срочника руки к турнику, похоже, отродясь не прикасались».

На шею сел комар. Хлопнуть его я не мог и только пообещал, что до него тоже дойдёт очередь.

Наконец наверху вспомнили, что нужно отдыхать и затопали. Двое ушли к будке, дверь за ними хлопнула, а новые часовые, как и те, что были раньше, судя по шагам, разошлись по своим концам.

Я медленно, старясь не шуметь, опустился в воду.

На балке я провисел я минуты три, не больше, но устал, как будто висел там час или два.

Лезть наверх сразу было нельзя – нужно было отдохнуть. К тому же, сменившиеся укладывались на нары и вот-вот должны были уснуть. А свежие часовые первое время всегда бодрые: «Вертят головами и светят через перила, гады». Надо было дать им заскучать.

Я добрался до последней сваи у дальнего берега, прижался к ней и стал слушать.

Сначала шаги наверху были быстрые и чёткие. Потом стали медленнее, а там и вовсе зашаркали. Часовой на моём конце дошёл до края и остановился. Стоял он, как и прежний, подолгу, а потом зевнул так, что было слышно даже под мостом.

Я начал действовать. Выбрался из-под настила к краю, протянул руку и вцепился в доски – шершавые, влажные от росы. Затем подтянулся и лёг грудью на крайний столб перил.

Часовой стоял в двух шагах. Смотрел на тот берег, где над топью ничего нельзя было разобрать, и тёр глаза. Винтовка висела у него на плече стволом вверх.

Забраться на доски целиком, не издать ни звука оказалось ещё труднее, чем висеть под мостом. Но я сумел это сделать. Дождался, пока фриц снова потрёт глаза, перекинул на настил одно колено, потом другое и присел за столбом с Серёгиным ножом в руке.

Тем временем, тот повёл плечами, развернулся и пошёл обратно к посту, спиной ко мне.

А я шагнул, следом приступив к ликвидации.

Ладонь легла часовому на рот, и я рванул его на себя, на нож. Немец оказался тяжелее, чем выглядел. Он выгнулся, вцепился мне в запястье обеими руками, и каблуки его застучали по доскам. Я держал. Под моей ладонью у него рвался наружу крик, но я сумел этого не допустить. Потом пальцы на моём запястье ослабли.

Я аккуратно опустил того на настил, чтобы не стукнули ни каска, ни приклад и перевернул его на живот.

Второй часовой тем временем дошёл до середины моста и остановился там, где они обычно сходились поболтать. Напарник к нему не шёл.

Я присел у тела в тени перил и затаился.

– Эрих? – негромко позвал немец.

Никто ему не ответил. Он сделал шаг в мою сторону, другой и остановился. Что именно он разглядел в темноте, я так и не узнал.

– Эрих!

Я закашлялся и прохрипел мало разборчивым голосом:

– Меня рвёт. Мне плохо. Помоги. Бэ-бэ…

– Что с тобой, Эрих? – проговорил тот и увеличил шаг.

Но совсем близко не подошёл. А остановился, не дойдя метров пять и вновь крикнул:

– Что с тобой, Эрих?

Одной рукой он полез к груди, где висел фонарик, а другой потянул винтовку с плеча.

Между нами было шагов семь-восемь. Допрыгнуть до него я не мог.

Щёлкнула кнопка. Жёлтый луч скользнул по доскам, задел перила и осветил лежащее тело, а потом пополз в мою сторону.

Я выпрямился ему навстречу, перехватил за клинок собственный нож и, почти не целясь, послал его чуть выше фонарика, туда, где на фоне тёмного неба ещё сильнее темнела каска.

Нож ушёл без звука.

В ту же секунду немец охнул. Фонарик выскользнул у него из пальцев, стукнул о доски и погас. Часового качнуло назад, он навалился спиной на перила и медленно сполз вниз. Винтовка соскользнула с плеча, перевалилась через край и ушла в реку.

Раздался всплеск.

Но слышал я его лишь краем уха, потому что в это время уже бежал на носках, у самых перил, где доски меньше всего скрипят, к будке. У лежащего часового задержался лишь на мгновение и только для того, чтобы выдернуть из тела свой нож и бежать дальше.

Достигнув будки, вжался в стену.

Из-за двери доносился ровный храп с присвистом. Ни всплеска, ни хрипов при ликвидации часовых, никто не услышал, а если и услышал, то решил, что это плещется рыба или просто звуки ночи.

Я взял Серёгин нож в левую руку, свой – в правую и потянул дверь на себя. Петли у немцев были смазаны, поэтому ожидаемого скрипа не последовало.

Внутри было душно и пахло немытыми телами и сапогами. В маленьком окошке напротив двери виднелось небо, которое было чуть светлее темноты. Вдоль стен тянулись нары, и на них лежали спящие фрицы. Винтовки стояли в углу у двери, составленные в пирамиду.

Постоял, давая глазам привыкнуть. Тёмные груды на нарах понемногу стали похожи на очертания людей. Решил начать с того, кто ближе к оружию, и с того, у окна, который ворочался во сне.

Я шагнул к нарам, но в этот момент тот, что у окна, приподнялся на локте и пробормотал что-то сонное. Я застыл посреди будки с ножами в руках.

«Откроет глаза – увидит чёрную фигуру на фоне двери, и тогда тихо уже не выйдет».

Но немец не проснулся. Просто почмокал губами и повернулся к стене.

Я подождал, пока его дыхание снова станет ровным.

Дальше всё происходило быстро и бесшумно, пока очередь не дошла до последнего.

Этот словно бы что-то почуяв, проснулся и рывком сел. Мгновение он смотрел на меня, не веря, что не спит. Потом набрал воздуху для крика и рванулся к винтовкам.

Но добраться до неё он не успел. Я сбил его с нар, и мы вместе грохнулись на пол. Немец бился подо мной, мычал в ладонь и шарил свободной рукой по поясу. Но второй нож был не там, а уже у меня в другой руке… А скоро уже и в нём…

Секунда. Другая... и тот, наконец, затих.

Я поднялся. Увидел висящий на гвозде возле двери МП-40 старшего поста, рядом подсумок с магазинами, закинул ремень на плечо и вышел.

Воздух тут был несравнимо чище…

Облегчённо выдохнул, и огляделся. Впереди, за рекой и топью, далеко в темноте мигали огоньки костров. Очевидно, что на том поле какое-то немецкое подразделение остановилось на ночлег. И хотя расстояние от моста до костров было довольно внушительным, у меня не было уверенности, что начнись тут стрельба, там бы её не услышали.

Я сунул в рот два пальца и негромко свистнул. Потом ещё раз.

Первыми из ольшаника поднялись Ковалёв с Гриньковичем. Кузьма поднялся не сразу. По насыпи, почти бегом, подходили Тяпушкин с Дацкевичем. Следом остальные.

Фонарик второго часового так и лежал на досках посреди моста. Я сходил за ним, включил и, прикрыв стекло ладонью, посветил подходившим под ноги.

Доски у перил были залиты кровью.

Позади заскрипели жерди: Серёга с Терентием принесли из ложбины носилки. Рядом шла Маша, а чуть позади, спотыкаясь, брёл Сидоренко.

Девушка увидела часового у перил и встала, прижав к груди санитарную сумку. Потом перевела взгляд на меня, охнула и подбежала.

– Ваня, ты ранен?

Руки у неё уже работали сами, как положено санинструктору: ощупали плечо, грудь и прошлись по рукам.

– Кажется, нет… – сказал я.

Уверен я не был. В горячке можно не заметить и дыру в боку. Мокро было везде, но нигде не болело.

– Но ты весь в крови…

– Это не моя кровь…

Взгляд Маши сам собой ушёл мимо меня, к будке.

Луч фонаря падал прямо в приоткрытую дверь. В нём был виден край нар и сапог, свесившийся с них носком вниз. Под сапогом на полу темнело широкое пятно, чуть дальше из-под шинели выглядывала откинутая рука с раскрытой ладонью.

Девушка застыла. Губы у неё побелели, и пальцы на моём рукаве разжались.

– Не смотри, – сказал я и отвернул её от неприглядного зрелища. – Там не на что смотреть – там лежат те, кто убивает нас. Так пусть и лежат.

Она кивнула, не поднимая глаз, и отошла в сторону.

Терентий опустил свой край носилок на доски, откашлялся и сипло сказал, глядя на будку:

– Такое я вижу впервые.

Кузьма стоял у перил с винтовкой в руках и молчал. Смотрел то на меня, то на часового, то на дверь будки, и в глазах его было ошеломление.

Я догадывался, что он видит – безусого пацана, наглеца, которому ещё днём хотел свернуть шею. А пацан этот стоит перед ним весь в крови и в одиночку, считай, голыми руками вырезал целый пост. В то время как сам Кузьма за всю эту войну ещё не убил ни одного немца.

Тяпушкин тоже поглядел на часового и хмыкнул, качая головой:

– Ну ты, Ванюша и дал...

Для Славы, у которого на всё находилась прибаутка, это было почти молчание.

Я выключил фонарик, сунул его в карман и сказал:

– Переходим. Пока остальная немчура спит.

Возражений не последовало. Носилки подхватили спереди Гринькович с Серёгой. Сзади взялся было Терентий, но подошёл Кузьма, молча забрал у него жерди и встал на его место. Никто его об этом не просил, но он включился в общее дело сам. И это было добрым знаком.

Серёга, проходя мимо будки, отвернулся от приоткрытой двери. Потом перехватил жердь одной рукой, оглянулся, решил, что никто не видит, и мелко, у самого пояса, перекрестился.

Когда носилки поравнялись со мной, Таранов открыл глаза и посмотрел мимо меня, на будку. Губы у политрука шевельнулись.

– Иван…

Больше у него сказать ничего не вышло. Я кивнул ему, и носилки проплыли мимо.

На посту остались мы с Дацкевичем и Тяпушкиным.

Тяпушкин попросил у меня фонарик и первым шагнул в будку. Не прошло и пары секунд, как он вышел оттуда с мешком в руках, постоял у двери, ничего не говоря, глубоко вдохнул и только потом развязал находку. В мешке оказался хлеб. Слава понюхал буханку и расцвёл.

– Ну вот, а говорили, немец жадный.

– Потом, – сказал я, видя, как он примеривается к горбушке. – Сначала уйдём.

– Да я ж только понюхать.

– Нанюхаешься на том берегу.

Пулемёт Тяпушкин обошёл кругом и погладил по кожуху, как кошку.

– Пулемёт – вещь!

– Вещь, – согласился я. – Только как я и говорил в лесу, вещь эта - тяжёлая. А впереди болота, и носилки на руках.

– Гать двоих с пулемётом не держит, – добавил Дацкевич.

Я вынул из пулемёта затвор и бросил в Шумилку.

Из будки Тяпушкин вынес подсумки и патроны в картонных пачках.

– К нашим винтовкам подойдут?

– К трофейным карабинам подойдут. Так что – бери.

Гранаты я нашёл в ящике под нарами и не глядя сунул за ремень три штуки: граната в хозяйстве лишней не бывает. Дацкевич, ни о чём не спрашивая, стянул с нар одеяло и сунул под мышку. Кому оно, объяснять не требовалось: Сидоренко с вечера бил озноб.

Документы я собрал в вещмешок, как было заведено у нас с первого дня.

– Опять макулатура, – проворчал Тяпушкин и с тоской посмотрел на котелок, висевший на гвозде. Но его не взял, а вместо этого собрал все фляги.

Часовых что лежали на мосту перетащили в будку и хорошенько притворили дверь.

С одного из часовых Дашкевич снял каску, сбежал к воде, зачерпнул и полил доски там, где были пятна крови.

Конечно, при свете это всё будет заметно, но мы все надеялись, что к тому времени наш отряд уже будет отсюда далеко.

Вскоре нагнали своих и прошли через камыш, после которого начиналась гать. Хворост и жерди, уложенные когда-то под воду, давно ушли под неё и заросли. Егерь шёл первым и сперва нащупывал гать ногой, а уже потом переносил вес. Мы шли за ним цепочкой, след в след. Я двигался замыкающим. Вода была по колено, местами по пояс. В таких местах носилки приходилось поднимать на плечи и со стороны казалось, что Таранов плывёт над топью, глядя в небо.

Горящие костры остались слева от нас. Однажды оттуда донеслось лошадиное ржание. Наша цепочка сбилась с шага. Постояли, послушали. У костров было тихо, и мы продолжил путь.

Мост был уже далеко позади, когда оттуда донёсся еле-еле слышимый треск мотоцикла. Какое-то время ничего не происходило. А потом оттуда взлетела ракета. Белый свет повис над камышом и медленно пополз вниз.

– Нашли, – констатировал очевидное Дацкевич.

– Нашли, – согласился Тяпушкин. – Наверное, кто-то часовых не заметил на посту и решил в будку заглянуть. Вот и заглянул…

– Это рано или поздно должно было случиться, – сказал я. – Но нам по большому счёту уже всё равно. Наших следов они не найдут, сколько бы не искали. Так что по тому поводу беспокоится нечего. Пусть ищут.

Но говорил я это в общем-то в пустоту. Всё равно, как бы там не происходило, мы не могли ускориться. По гати быстрее не пойдёшь, как ни торопись. А потому, никто шагу не прибавил.

Небо впереди понемногу посерело. Значит, шли мы на восток, как егерь и обещал. Вскоре под ногами кончилась вода, потом топь, и началась твёрдая земля с березняком.

Дацкевич остановился.

– Может, привал? – тут же предложил Тяпушкин.

И все посмотрели на меня.

Командира я из себя корчить не собирался, а потому произнёс:

– Если никто не против, то давайте отдохнём. Немцы не сразу поймут, как и куда мы ушли, а если и поймут, то уж сразу точно в трясину не полезут. Так что я тоже предлагаю отдых, – а потом покосился на Кузьму и добавил: – Если товарищ ефрейтор не против.

Тот против не был, что и подтвердил, опуская носилки:

– Отряд, привал.

И эта команда была одной из самых желанных в это не простое время.