Глава 7. Совет

– Жрут, гады, – Тяпушкин хлопнул себя по шее и глянул на ладонь. – Фрицы не доели, так эти доедят.

Комаров было немного, но они были. И все они (по словам Славы) слетелись на него. На остальных же эта напасть распространялась существенно меньше.

– Вас вообще не едят, а меня жрут с потрохами, – сетовал тот, беспрерывно осеняя себя шлепками.

Мы ему сочувствовали, но не очень сильно, потому что на сильное сочувствие сил уже ни у кого не было.

От березняка, где нас застал рассвет, Дацкевич вёл отряд краем болот. Шли с гривы на гриву, от одного сухого места к другому, а где сухого не было, прыгали по кочкам. Носилки переходили из рук в руки так часто, что никто уже не помнил, чья очередь. К полудню болото отступило влево, за полосу ольшаника, под ногами зашуршал песок, и вновь начался сосновый бор.

Здесь егерь и остановился.

– Привал, – сказал он и первым сел под сосну.

Костра, разумеется, не разводили. Тяпушкин развязал мешок взятый на посту и стал делить хлеб. Отрезал по куску и раздавал каждому. Еда была простой, но это было хоть что-то. Таранова пришлось кормить. Как, собственно, и Сидоренко, который лежал под трофейным одеялом, натянув его до подбородка. В бору было душно, но Петю знобило, и он всё кутался и кутался. Маша сидела рядом, трогала ему лоб, поила из немецкой фляги, по глотку и протягивала ему маленькие кусочки хлеба, который она разломила.

Караул выставил Кузьма. Поднялся, тронул Ковалёва за плечо и показал ему туда, где за соснами, по словам Дацкевича, шёл просёлок. Терентия отправил в другую сторону, к болоту.

«Правильно, – отметил я. – Оттуда никто не придёт. А раскашляется – так хоть подальше от дороги».

Вмешиваться я не стал. Ефрейтор был у нас старшим по званию, и то, что он начал этим званием пользоваться, меня только радовало.

Сон накатывал на всех без спроса. Кто-то клевал носом, привалившись к дереву, вздрагивал от комариного писка у самого уха и снова клевал. Спать никто не собирался, но противится сну было тяжело.

Чтобы хоть как-то этому противостоять каждый занимался своим делом, кто-то копался в вещмешках, кто-то приводил свою форму в порядок, я собрался почистить своё вновь приобретённое трофейное оружие, а вот Тяпушкин тем временем стянул сапог и мял его в руках.

– Ссохлись, – пожаловался он. – После болота. И самое интересное, только вчера – сидели как влитые, сегодня жмут заразы и всё тут. Хоть разувайся и босиком иди. Ну, или я уже и не знаю, что делать…

Договорить ему не дали. Ковалёв у крайних сосен поднял руку, и спор оборвался на полуслове.

– Тихо!

Со стороны просёлка донёсся треск мотора. Сперва далеко, потом ближе. Люди легли кто где сидел.

Я перекатился за сосну и положил МП-40 стволом к дороге.

Мотоцикл прошёл за деревьями, не прибавляя хода, и стал удаляться. Когда он стих совсем, Ковалёв, пригибаясь, вернулся к нам.

– Двое, – доложил он. – Ехали тихо, да по сторонам глядели.

«Ищут, – отметил я. – Только вопрос: нас? Или кого-то ещё?»

Тяпушкин поднял голову от хвои, сплюнул песок и снова сел мять свой сапог.

Я вернулся к разборке пистолета-пулемёта. После гати в нём хватало болотной грязи, причём столько, что на магазинах подсыхала бурая корка. Разобрал, протёр полой нательной рубахи, продул, где надо и быстро собрал. Ремень, заметно натёрший за ночь плечо, перекинул на другую сторону. Под гимнастёркой саднило, но терпеть было можно.

Дошла очередь и до фонарика. После моста я сунул его в карман не глядя и с тех пор так и не доставал. Теперь настало время посмотреть, что именно это за прибор.

Фонарик оказался плоский, чёрный, с красной и зелёной заслонками над стеклом и надписью Daimon на корпусе. Нажал на кнопку – горит. Фонарик работал от батарейки, а потому энергию надо было экономить. Другую батарейку к нему здесь взять было негде.

«Ну да ладно, пока работает, и то хорошо. Вещь в походе нужная – глядишь, и пригодится…» – подумал я и тут же выключил.

Тут ко мне подсел Серёга. На коленях у него лежал уже его МП-40, который я отдал ему у моста. Держал он машинку бережно и неловко, словно боясь сломать.

– Вань, – позвал он и замялся. – А его как… ну, чистить? Я ж такой ни разу не разбирал.

– Ничего сложного, – сказал я. – Смотри.

Я расстелил на земле плащ-палатку и стал разбирать его МП-40, нарочито медленно, чтобы он успевал следить за каждым движением. Детали я выкладывал на ткань одну за другой, по порядку, чтобы при сборке брать их в обратной последовательности. Затем так же неторопливо собрал автомат, и тот снова лёг в руки целым. Второй раз вышло быстрее. В третий я уже не заметил, когда перестал смотреть на оружие: руки действовали сами, на ощупь, и каждая деталь находила своё место без помощи глаз.

Серёга следил за моими руками не отрываясь. Наконец он поднял глаза и прошептал:

– Удивительно. А где ты так научился?

В бору стало тихо. Никто на меня не смотрел, но я знал, что слушают все.

– Всё там же – в ОСОАВИАХИМе, – в который уже раз озвучил я старую легенду. – Стрелковые курсы там были. – Потом подумал и решил ещё немного приврать. – Я отличником там шёл. И меня даже в разведку хотели взять…

Тяпушкин крякнул и полез ногой обратно в сапог. Эту историю он слышал не в первый раз и мог бы рассказать её за меня.

Серёга кивнул. Вероятно, такого объяснения ему хватило. Но вот другим – вряд ли.

Они все как-то разом хмыкнули, но продолжили заниматься своими делами.

Я понимал, что постоянно озвучиваемая шитая белыми нитками легенда каждый раз трещит по швам всё сильнее и сильнее. Отличник ОСОАВИАХИМа мог метко стрелять в тире. Мог! Это вполне укладывалось в образ отличника боевой и политической подготовки. Но вот разбирать не глядя немецкий МП-40, которого ещё на этой неделе в глаза не видело 99,9% населения СССР и вообще могло не подозревать о существовании такого вида оружия, подобный отличник уметь точно не мог – у него просто не было и даже теоретически не могло представиться возможности такому научиться.

Но не было у меня другой легенды и взять было негде. Вот я уже забил большой болт, на попытки скрывать свои профессиональные навыки, решив, что подобное сокрытие может существенно уменьшить шансы отряда на выживание. Я не хотел, чтобы кто-то из моих новых знакомых погиб. А потому, чтобы подобной трагедии не случилось и пришлось жертвовать своей и без того кривой и косой псевдо-легендой.

Через полчаса отдыха выступили.

Ниже же, где бор спускался, по словам егеря, начинался ельник с ручьём. Вскоре сосны расступились, и впереди показался просёлок: две колеи в сером песке и полоса травы между ними. За дорогой лежал некошеный луг, а за лугом снова поднимался лес.

Дацкевич остановился у самой обочины.

Я подошёл к егерю. Тот молча показал подбородком на землю.

На песке темнели капли. Дацкевич присел, тронул одну и поднёс палец к глазам. Сверху капля уже схватилась корочкой, но под ней оставалась липкой. Это была кровь, и совсем свежая. Поперёк колеи, размазав две капли, шёл рубчатый след шины: машина проехала здесь после того, как кровь упала на песок.

– Свежая, – пояснил егерь.

Я присел рядом, и дальше мы читали вдвоём, почти без слов.

Со стороны луга трава у обочины была примята полосой, и полоса эта шла поперёк дороги. Кто-то полз через просёлок на брюхе, вжимаясь в колею, чтобы не заметили с открытого места. У нашей обочины полоса обрывалась, и начинались следы босых ног. Шаг широкий, носки вдавлены глубже пяток: скорее всего здесь человек поднялся и побежал.

– Босой, – сообщил я очевидное и предположил: – С пленных сапоги снимают.

Тяпушкин подобрался к нам на корточках и заглянул мне через плечо.

– Может, немец?

– Немец босиком не бегает.

– Значит наш, – заключил Слава и тут же произнёс: – Так это, может быть, его искали на том мотоцикле?

– Может быть, – согласился я. – Проехал по этим каплям и ничего не заметил.

Дацкевич поднял на меня глаза и чуть заметно кивнул.

Я подошёл к ефрейтору.

– Кузьма Антонович, мы с Игнатом Степановичем и Славой пройдём по следу. Вы пока остаётесь здесь, с отрядом.

Тот ничего не ответил, только кивнул. Ковалёв, не дожидаясь приказа, отошёл к самой опушке, откуда просёлок просматривался в обе стороны.

Мы двинулись по следам босых ног. Впереди шёл Дацкевич, я держался чуть сбоку, а Тяпушкин замыкал, держа оружие наготове.

Судя по следам, сначала шаг человека, что тут недавно прошел, был ровным и широким. Потом они стали заметно короче. Судя по всему, его начало шатать из стороны в сторону. На коре одной из сосен остался смазанный кровавый отпечаток ладони: здесь он хватался за ствол, чтобы не упасть. Чуть дальше песок был изрыт двумя ямками. Скорее всего: тут он упал на колени, посидел, но всё-таки поднялся и пошёл дальше.

С каждым нашим шагом пролитой крови на земле становилось всё больше.

Потом следы шагов кончились: идти человек больше не мог. Теперь по мху тянулась кровавая полоса, рваная, с остановками. Он полз, отдыхал и полз дальше. Полоса привела к густому можжевельнику на краю небольшой поляны.

Мы остановились и присмотрелись. Под кустом кто-то дышал.

Тяпушкин вскинул автомат, но я остановил его ладонью, осторожно обошёл куст сбоку и раздвинул колючие ветки.

Там на боку лежал красноармеец. Его гимнастёрка, без ремня, выгорела на плечах добела. Штанины до колен были в грязи и крови, босые ноги сбиты и облеплены песком и хвоей. Он был совсем молодой, чуть старше Ивана, в чьём теле я теперь жил.

Дышал парень часто и со свистом. Услышав треск под моей ногой, он вздрогнул и попытался отползти глубже под куст, но сил на это у него не хватило.

– Свои, – сразу сказал я, чтобы успокоить. – Свои, браток. Не бойся.

Парень смотрел на меня мутными глазами, перевёл взгляд на немецкий ПП у меня на плече, а потом на двустволку Дацкевича, стоящего за моей спиной. Слово дошло до него не сразу. Он разглядел звёздочку на пилотке Тяпушкина и только тогда перестал пытаться уползти.

Я присел рядом и аккуратно перевернул его, придерживая за плечо. Гимнастёрка на спине почернела от крови. Пуля вошла пониже лопатки и вышла спереди, под рёбрами.

«Не жилец, – понял я. – С таким и в госпитале не каждого вытаскивают. А до ближайшего хирурга – не один десяток километров».

– Слава, сходи за Машей, – сказал я, не оборачиваясь. – Только давай побыстрее. И пусть все сюда подтягиваются.

Тяпушкин исчез в соснах.

Девушка прибежала довольно быстро. Упала рядом на колени и распахнула сумку. Рванула зубами обёртку индивидуального пакета и сунула мне в ладонь белую подушечку.

– Прижимай сюда, – сказала она. – Крепче. Ещё крепче.

– Держи здесь, – сказала она и сунула мне в ладонь пакет. – Крепче. Ещё крепче.

Следом, отдуваясь, подоспел Гринькович. Жердь носилок он, видно, сдал кому-то на ходу.

– Приподними его, – велела Маша. – Вот так. Держи, чтобы не заваливался.

Семён Романович подсел сзади, взял раненого под мышки и посадил, прислонив спиной к себе. Маша мотала бинт вокруг груди, виток за витком, туго и быстро. Губы у неё были сжаты, на висках выступила испарина. Гринькович подавал ей пакеты из сумки, не дожидаясь, пока попросит.

Я видел, что делают они всё правильно и слаженно, но знал, что всё это напрасно. Знал, но молчал, потому что больше ничего сделать было нельзя.

Во время перевязки раненый открыл глаза.

– Откуда ты, браток? – спросил я.

– Из сарая… – выдохнул он и мотнул головой куда-то в сторону. – Деревня там… – Он нащупал мой рукав и вцепился в него. Запястье у него было стёрто верёвкой до мяса. – Там наши, пятеро. Завтра их увезут. Не бросайте. Охраны шесть-семь солдат. Ты меня слышишь?! Помогите им…

– Слышу, – сказал я.

Тот хотел было добавить что-то ещё. Губы шевельнулись, но звука не вышло. А потом его пальцы на моём рукаве разжались и он, не моргая стал смотреть в небо.

Маша ещё какое-то время мотала бинт, но потом остановилась, и увидев его лицо медленно опустила руки.

Парень умер, так и не назвав своего имени.

Копать было нечем, да и некогда. Мы отнесли его в сторону от следа, под старую ель. Мы наломали лапника, и тело закидали ветками. Постояли рядом с могилой и простившись продолжили путь.

До ручья в ельнике дошли, не сказав друг другу ни слова.

Утолив жажду и набрав во фляги воды, все продолжили молчать.

Поэтому разговор начать пришлось мне.

– Там, за лесом, деревня, – сказал я вполголоса, для тех, кто лежал в соснах и не слышал. – В сарае пятеро наших. По словам погибшего красноармейца, завтра их должны будут увезти и вероятно сдать в концентрационный лагерь. После этого шансов выжить у них практически не будет. Поэтому, если мы им хотим помочь, то нужно действовать этой ночью.

Первым отозвался Гринькович. Говорил он тихо и смотрел при этом на меня.

– Иван, твои чаянья понятны. Ты молод, и тебе хочется всех спасти. Но ты должен понять, что мы на войне и это не получится сделать. Всех ни ты, ни мы спасти не сможем! Да и носилки у нас. А скоро вторые понадобятся. Сидоренко вон еле живой.

Маша повернулась к Пете.

Тот сидел, завернувшись в одеяло, бледный до синевы под глазами. Услышав свою фамилию, упёрся ладонью в землю и попытался встать.

– Да нормальный я, – прохрипел он. – Показывайте, где немцы, сейчас я им всыплю по первое число.

– Да, сиди ты, – буркнул на него Тяпушкин. – Отдыхай.

Сидоренко успокоился и вновь закутался в одеяло.

Кузьма долго молчал, трогая распухшую челюсть, а потом произнёс, едва разжимая зубы.

– Красноармеец Гринькович прав – всех не спасём и сами погибнем.

Тяпушкин сидевший рядом с ним, хмыкнул:

– Так там – свои же! Почему не помочь, раз можем. Охраны-то там не много.

Тут с носилок донёсся хрип. Таранов открыл глаза и повернул голову к нам. Слова давались ему с трудом, и между ними он подолгу переводил дух.

– В свёртке… – начал он. – Который у меня… Там знамя. Полка знамя. Я его… вынести обязан. Им рисковать… не имеем права.

Тяпушкин вновь хмыкнул и повернулся к Маше.

– А ты что скажешь, Мария?

Девушка ответила не сразу. Вначале посмотрела на носилки, на Петю и только потом на нас.

– Товарищи, я не знаю возможно ли спасти тех, кто в плену. Но если возможно, то считаю, что нужно попробовать.

Остальные бойцы по очереди стали высказываться. Вскоре стало ясно, что большинство находится в затруднении и не знают, что и ответить. С одной стороны они не хотели рисковать, а с другой, очевидно представляя себя на месте пленных, предлагали этих самых пленных всё же попытаться спасти.

Пока они говорили, я прикидывал в уме:

«Если беглец не ошибся, то охраны, относительно, не много. Днём к сараю скорее всего подступиться будет проблематично. А вот в сумерках по идее – попробовать можно. Однако точные шансы на успех, отсюда, не увидев обстановки на месте, сказать не возможно. А значит, перед решением, нужна как минимум разведка».

Когда очередь высказывать своё мнение дошла до меня, я озвучил мысли на этот счёт, после чего предложил:

– Давайте так, – сейчас большой привал. Всем отдохнуть, Пете отлежаться. А как начнёт темнеть, мы с Игнатом Степановичем и Славой сходим и посмотрим: где сарай, подходы к нему, сколько там немчуры и какой дорогой их собираются оттуда погнать. Посмотрим и вернёмся. Остальные ждут здесь.

Дацкевич не возразил.

– Посмотреть не значит ввязаться, – сказал Таранов. – разницу понимаешь?

– Не значит, – согласно кивнул я. – Просто сходим, посмотрим и доложим.

– Тогда ждём вечера, – устало произнёс политрук и попросил воды.

Маша открыла флягу и помогла ему пить.

Люди, услышав, что привал, стали устраиваться. Кузьма снова расставил караул.

– Иван…

Звали с носилок. Я подошёл и присел рядом.

Таранов лежал с открытыми глазами и смотрел вверх, в еловые лапы. На мосту он сказал мне только это слово и больше ничего не смог. Теперь, похоже, собирался договорить.

– Если я не дойду, знамя понесёшь ты. Обещай.

– Вы дойдёте. Но если что, понесу.

Таранов прикрыл глаза.

Я посидел с ним рядом в ожидании что он ещё что-то скажет, но не дождавшись вернулся к своей ели.

Надо было отдохнуть, и может быть даже поспать.

Но уснуть никто не успел.

За лесом, со стороны деревни, хлопнул одиночный выстрел. Выждав немного, выстрелили второй раз. Потом, через такой же промежуток, третий.

И снова стало тихо.

Я повернулся ко всем бойцам, которые сейчас смотрели в сторону деревни и произнёс:

– Товарищи, немцы, наверное, начали мстить за того, кто ушёл от них. До вечера ждать нельзя – нужно идти сейчас.