Глава 8. Три выстрела

Таранов приподнял голову и повернул её ко мне. Держал, пока хватило сил, а потом опустил обратно.

Больше не стреляли.

Я подошёл к носилкам и присел на корточки.

– Надо идти сейчас. Разрешите?

Политрук посмотрел на меня снизу вверх. Губы у него потрескались, и, прежде чем ответить, он их облизнул и кивнул.

– Только посмотрите… и возвращайтесь. Доложите… а там решим.

– Хорошо.

Выпрямившись, я прикинул, кого брать.

«Дацкевича нельзя, – решил я. – Если немцы пойдут по следу беглеца и выйдут к ельнику, отряд с носилками выведет только он. Значит, Слава. И ещё нужен один с МП-40, чтобы было кому прикрыть».

– Слава, собирайся.

Тяпушкин, морщась, уже натягивал ссохшийся сапог. Куда и зачем, он не спросил – и так всё понятно.

Гринькович сидел под елью и, когда я к нему подошел, посмотрел на меня с явным удивлением в глазах. На совете он был против, и я это помнил.

– Пойдёшь? – спросил я.

Семён Романович на пару секунд задумался, а потом встал, стряхнул с колен хвою и отстегнул магазин, чтобы проверить.

Тут вскочил Серёга.

– Я не подведу, товарищи, – выпалил он, поправляя подаренный пистолет-пулемёт. Потом обернулся и, глядя на всех, сказал: – Я не хочу стоять в стороне, а хочу помочь…

Брать его я не хотел. Оружие он получил от меня ночью, у моста, а разбирать его научился сегодня на привале. Но и гасить его искрений порыв и желание быть полезным было нельзя.

«Почему нет? Пусть будет на прикрытии. Вокруг война, ему надо набрать боевой опыт», подумал я и вслух произнёс:

– Хорошо, пойдёшь – будешь прикрывать. Только без команды никуда не лезть. Где скажу лечь, там и лежишь. Понял?

Серёга закивал так часто, что пилотка съехала ему на ухо.

Ефрейтор, пока я говорил с Серёгой, сидел в стороне и вроде как внимания на нас не обращал, но когда я договорил, поднялся и произнёс:

– И я пойду.

Меня это удивило, тем более что он вместе с Гриньковичем был против этого похода.

– Кузьма, мы же не в бой, а только посмотреть. Троих достаточно. Если будет желание, в следующий раз пойдёшь.

Только договорив, я понял, как это прозвучало. «Кузьма» – без отчества, без звания, на глазах у всех: так отсылают мальчишку.

Ефрейтор сразу же набычился. Слова вылезали из него по одному, сквозь зубы, и каждое давалось с трудом.

– Иван, я старше тебя по званию. Я тебе могу приказывать, а ты мне нет! Помни это!

«Только этого сейчас не хватало», – подумал я.

Ругаться с ним было некогда, а уступать нельзя. Пойди он с нами в таком состоянии, у деревни он первым полез бы туда, где стреляют, и потащил бы за собой остальных.

– Я не претендую на руководство вами, товарищ ефрейтор. Я просто описал суть вещей – вы на взводе и можете помешать операции. Да и народа для разведки действительно более чем достаточно. Разрешите идти?

Кузьма Антонович шумно выдохнул. Возразить, по существу, ему было нечего.

– Идите, – буркнул он и отвернулся.

Дацкевич поднялся, не дожидаясь, пока его позовут.

– Тут русло есть, сухое, – сказал он. – Через луг идёт, до самого леса. По нему и пойдёте. Покажу.

Он повёл нас вдоль ручья вниз, к просёлку. Дорогу мы перешли в низине, где её пересекало русло. Ольха и ивняк стояли здесь стеной и закрывали нас с обеих сторон.

На краю русла егерь остановился.

– Игнат Степанович, – сказал я, – если услышите бой, выходите встречать сюда, к руслу.

Дацкевич кивнул.

– Удачи! – И ушёл назад, к ельнику, не оглядываясь.

Я шёл первым. Тяпушкин замыкал и то и дело останавливался, прислушиваясь.

Серёга молчал недолго.

– Вань, – позвал он вполголоса. – А у меня мамка одна осталась. Я ей письмо так и не написал. Думал, в воскресенье с увольнения вернусь и напишу. А тут война…

Я не ответил. Он помолчал и заговорил снова, торопливо, боясь, что перебьют.

– И в настоящем бою я ещё не был. Думал, на мосту будет бой, и я буду в нём, но стрелять не пришлось. Ты там один со всеми справился. Вот я и думаю: а если у меня не получится… Руки там или ещё что…

– Получится. Ты главное сейчас под ноги смотри. А в бою, делай что скажу, – произнёс я, уже начиная жалеть, что решил взять этого робкого парнишку с нами.

Луг кончился, и русло ушло в лес. Когда деревья поредели и впереди посветлело, дорогу нам перегородил наспех насыпанный бруствер, повёрнутый в ту сторону, куда мы шли. Земля на нём подсохла и осыпалась, в песке тускло блестели гильзы.

У подножия бруствера распластались двое наших. Скорее всего, из тех, кто оборонял деревню до последнего. Мёртвые лежали давно, и мухи вились над ними роем. Ни винтовок, ни подсумков – немцы подобрали всё, что стреляет.

Серёга остановился. Лицо у него побелело.

Тяпушкин обошёл нас, присел над убитыми и полез к поясу одного. Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на него. Но он вытащил чёрный пенальчик смертного медальона. Потом так же, у второго. Оба спрятал в нагрудный карман гимнастёрки и застегнул пуговицу.

– Своим отдадим, – сказал он, поднимаясь.

Я перелез через бруствер и пошёл дальше. Серёга, не глядя под ноги, полез следом.

Скоро лес кончился. Чем ближе к деревне, тем мельче становилась канава и реже кусты, и наконец за последними ветками показалась полевая дорога, а за ней огороды, куда мы и переползли.

Тут картофель вырос знатный и в борозде между рядами можно было лежать так, что с улицы нас бы не заметили.

Но тихо и мирно Тяпушкину не лежалось – он всё время ворочался рядом и бурчал себе под нос.

– Жмут, окаянные. Разуться бы…

Я глянул на него, и он затих.

Впереди скрипнула дверь. Кто-то надсадно закашлялся, потом лениво заговорили по-немецки.

Пора было подползать.

Мы поползли по бороздам, не поднимая голов, пока огород не упёрся в плетень. Лучше всего для наблюдения подходил угол: сквозь дыры в лозе наискось был виден весь двор вместе с воротами сарая.

Справа стояла изба. Сарай с соломенной крышей располагался рядом, задней стеной к огородам. Ворота выходили во двор. Одну створку снаружи подпирало бревно. Рядом стояли двое часовых с винтовками. Между сараем и избой, у дровяника, выстроились три мотоцикла с колясками. В глубине двора торчал колодезный журавль. На лавке под окном сидел немец без кителя и что-то жевал, а из окна доносились голоса.

«Человек шесть-семь, не считая часовых. Выходило больше, чем рассказывал беглец», – понял я, оценивая обстановку.

Под самой кровлей, в том же торце, зиял чёрный проём сеновала. Я отметил его краем глаза и снова уставился на двор.

Хлопнула дверь избы. На крыльцо шагнул немец в пилотке, пистолет в руке, и за ним потянулись ещё несколько. Он коротко сказал что-то караульному. Тот убрал бревно, и двое немцев скрылись в сарае.

Очень скоро они выволокли оттуда нашего. Гимнастёрка на нём была разорвана до пояса, а лицо разбито. Тащили они его по земле за волосы, и он даже не пытался встать, лишь скрёб по пыли босыми ногами. Посреди двора его бросили наземь, подняли за шиворот и поставили на колени лицом к сараю.

Тот, что в пилотке, встал у него за спиной.

– Schau gut hin, – сказал он и засмеялся.

«Смотри как следует», – перевёл я для себя. Значит, повернули пленного к сараю не случайно.

Часовой опять подпёр створку бревном. Другой немец принёс от мотоциклов канистру, свинтил крышку и принялся поливать бензином солому под стрехой на дальнем от ворот углу сарая. Запах бензина долетел и до нас.

Теперь стало ясно, зачем им горючее.

«Вернуться и доложить – до ельника час ходу, – размышлял я. – Пока дойдём, от сарая останутся одни головешки. Дождаться темноты – то же самое. А ударить сейчас, это заведомо воевать меньшинством против большинства. Конечно, на нашей стороне преимущество – нас они не ждут, да и скопились в кучу, но всё равно опасно. С другой стороны, если нападать, то сейчас самое время – они расслабленны. И такого случая больше не будет. Политрук, конечно, приказал только посмотреть и вернуться, но происходящей ситуации он не видит и оценить её не может, а она критическая».

– Ждать нельзя, – наконец прошептал я, приняв решение.

Гринькович взглянул на меня и кивнул. Рядом с ним, вжавшись щекой в землю, лежал Серёга, и глаза у него были круглые.

– Делаем так, – начал рассказывать детали операции я. – Мы со Славой идём вдоль стены к воротам и снимаем обоих часовых одновременно. Семён Романович, ты остаёшься здесь: прикрываешь и смотришь, чтобы нам не зашли в тыл. Дальше стреляем по двору с двух сторон, пока они сгрудились. Серёга, ты по моему свисту – бежишь к воротам, и убираешь бревно. Свист будет двойной. До этого момента ты только наблюдаешь и страхуешь напарника. Всем всё ясно?

Гринькович кивнул. Я повернулся к Серёге.

– Строго по сигналу! Что бы ни случилось, лежи и не показывайся! Ты у нас в запасе, на крайний случай. Понял?

– Да!

Мы со Славой поползли вдоль плетня, и дальше вдоль стены сарая. Держался я под самой стеной, по давней выучке: так тебя не видно ни из окна избы, ни из-за угла.

В двух шагах от ворот, у самого угла, я остановился. Часовые стояли к нам спиной и смотрели туда же, куда и все во дворе: на стоящего на коленях пленного.

Немец с канистрой отошёл от стены, вытер ладони о штаны и полез в карман за спичками.

Я вытащил нож и кивком показал Славе на дальнего часового. Тот понял и достал свой из-за голенища.

Чиркнула спичка.

Я дождался пока Тяпушкин приблизится к своей цели, дал команду на атаку, поднялся и шагнул из-за угла к ближнему. Левой ладонью я зажал ему рот, правой вогнал сбоку нож в шею. Часовой дёрнулся, пальцы скользнули по моему рукаву, ослабли и упали. Ликвидированный фриц оказался тяжелым, но я сумел опустить его медленно и без звука.

Рядом, в руках у Славы, обмяк второй. Тяпушкин опустился над ним на колени и застыл, не отрывая глаз от своего ножа.

Тем временем немец в пилотке приставил ствол пистолета к затылку пленного.

Больше работать тихо было нельзя.

Я убрал нож, сдёрнул с плеча автомат, прицелился и дал очередь. Пули попали точно в цель. Немца развернуло, его пистолет отлетел в пыль, а сам он упал ничком на пленного.

От плетня тут же заговорил ствол Гриньковича.

А тут ещё и Тяпушкин, встав на одно колено, включился. От первых выстрелов упало как минимум трое солдат противника.

Но остальные быстро сообразили, что к чему. Немец без кителя нырнул с лавки в избу, остальные залегли и ударили кто по нам, а кто по воротам. Пули защёлкали по брёвнам над нашими головами, и в лицо мне полетела труха. А Слава всё стоял на коленях посреди этого огня.

Я ухватил его за шиворот и втащил за угол.

– Живой?

Тот моргнул и пробурчал:

– Кажись – да...

Посреди двора, закрыв голову руками, лежал пленный, и пули шли над ним.

А в это время дальний угол сарая уже занялся: пламя пробежало по облитой соломе под стреху, а за стеной закричало сразу много голосов. Кто-то изнутри забарабанил в створку.

– Откройте! Откройте, гады! Откройте!

Немец с канистрой увидев нас отшвырнул её и кинулся к колодцу, чтобы спрятаться. От нас он спрятаться сумел, но вот к Гринковичу-то он оказался спиной и тот без проблем всадил в него пулю.

В этот миг из-за плетня выскочил Серёга. Пригнувшись, с оружием в одной руке, он бежал через открытый огород прямо к воротам.

– Куда?! – крикнул я. – Назад! Я же ещё не зачистил!

Но парень не слышал, а продолжал бежать.

И тут из сеновала над сараем хлопнул выстрел. Серёга словно споткнулся на ровном месте и повернувшись упал на спину, смотря лицом в небо.

Я посмотрел на чёрный проём над крышей дома, и тут до меня дошло, что стреляли оттуда.

«Наверное, там спал немец: сеновал же… Проснулся от криков из горящего сарая, может тоже решил посмотреть, а когда услышал стрельбу, то сам схватился за оружие. И потом увидел Серёгу… Эх Серёга, Серёга… Ну куда же ты?! – твердил я про себя. – Я ж сказал: по сигналу…»

С сеновала хлопнул второй выстрел. У плетня, рядом с Гриньковичем, брызнула лоза. Немец наверху искал кого-то из нас.

Из-под стены проём был мне не виден, а значит, и стрелок в нём тоже. Добраться до него можно было, лишь выйдя на открытое место, туда, где лежал Серёга. Я стиснул зубы и решил рискнуть.

Дождался, пока тот выстрелит, и в тот же миг рванул вперёд: кувырок, перекат через плечо, и вот я уже в ботве, а ствол ПП смотрит прямо на чердак.

Немец только что отстрелялся и теперь лихорадочно перезаряжал винтовку. Я увидел, как он дёрнул рукой, досылая патрон, и по тому, как резко качнулась его голова, понял: он заметил меня. Он заторопился, затвор встал на место, и стрелок начал разворачиваться, одновременно вскидывая приклад к плечу.

Но и ему, и мне было ясно, что он не успевает.

У МП-40, который был у меня в руках, нет переводчика огня, только очереди. Я нажал на спуск и тут же отпустил. Приклад один раз ударил в плечо. Этого хватило.

Стрелка будто рванули за шиворот. Винтовка выскользнула из ослабевших пальцев и упала в борозду, а сам он перевалился через край проёма и повис головой вниз, безвольно болтая руками.

– Слава! – крикнул я. – К избе!

Тяпушкин вскинул автомат и, пока Гринькович вёл огонь по двору, пригнувшись, добежал до угла дровяника. Оттуда немцы были как на ладони, и он ударил по ним сбоку. Один ткнулся лицом в поленья и затих, другой успел отползти за крайний мотоцикл у выезда со двора. Не подставляясь под пули, достать оттуда его Слава не смог.

А тем временем из распахнутой двери избы на крыльцо повалили остальные фрицы, которые очевидно ужинали или спали. Один выбежал в нательной рубахе, сжимая ложку, второй на бегу затягивал ремень с подсумками.

– Alarm! Russen! – надрывались они.

Перевода не требовалось.

Я махнул Гриньковичу на крыльцо. Он понял сразу, и его очередь прошлась по ступеням. Со своего места туда же ударил Тяпушкин, и я тоже нажал на спуск.

Тот, что с ложкой, почти сразу упал. Остальные шарахнулись назад, в сени.

– Пустой я! – заорал Тяпушкин. – Пустой!

Пока Слава, присев, менял магазин, я перевёл ствол на окно и бил по ним короткими.

И это дало неожиданный эффект. В перерывах между очередями, я услышал, как бьются стёкла, только бились они не с нашей стороны дома, а с противоположной.

Вначале я не понял, как так получается.

«Неужели убойная сила у этой «пукалки» настолько серьёзная, что пробивает стены насквозь? Не может быть. Я ТТХ этого оружия изучал и знаю – не пробьёт он бревно, ни за что не пробьёт. И даже пол бревна сруба не осилит», – но вскоре всё стало на свои места, потому, что я увидел что Гринькович, стреляющий от леса, перевёл огонь на огород, что был за домом.

И тут до меня дошло – немцы решили эвакуироваться через окна с противоположной стороны.

Это подтвердилось уже через секунду. Двое фрицев помчались чужими огородами к лесу, а ещё двое нырнули за ближние сараи. Последний же выскочил из-за угла избы и бросился к мотоциклу, где укрывался его напарник.

Залёгший во дворе немец прыгнул за руль, взревел мотор, второй подбежал и вскочил на заднее сиденье, и мотоцикл вылетел со двора на улицу.

По технике я не стрелял: целая, она могла нам пригодиться. Бил исключительно по седокам. И таки попал… После очередной очереди пассажира дёрнуло, пуля, судя по всему, вошла ему в спину, но он не упал, а вцепился в водителя и остался в седле. Беглецы скрылись за дворами, и треск мотора стал стихать вдали.

– Ушли, гады, – крикнул с противоположной стороны двора Слава. – Могут привести своих.

Но я ему не ответил.

Вместо этого я бросился к воротам, краем глаза глядя на лежащего Серёгу.

Он лежал в ботве, на полпути между плетнём и сараем, всё ещё сжимая в руках трофейный ПП. Лицо его было почти спокойным и только брови удивлённо приподнятыми. Судя по стеклянному взгляду и луже крови под ним, помочь ничем я ему уже не мог.

Мне очень жаль было парня. Подожди он у плетня ещё минуту – и стрелка на сеновале мы скорее всего смогли бы обнаружить и снять. Но увы, всё произошло так, как произошло. И ничего вернуть уже было нельзя. Как нельзя спасти и Сергея.

А вот других пленных, которых немцы решили спалить живьём, спасти ещё было можно. И я сейчас из-за всех сил бежал к дверям полыхающего сарая.

К этому времени огонь уже добежал по кровле от дальнего угла до ворот. Солома трещала, сверху сыпались горящие клочья, а из-под стрехи валил жёлтый дым.

Из сарая всё так же били в створку и кричали, вероятно услышав, что идёт бой:

– Откройте! Горим, братцы!

Бревно всё ещё стояло на месте. Добраться до него можно было только через двор, по открытому месту, а из-за ближних сараев постреливали: двое, нырнувшие туда, уходить не спешили.

– Иван, за сараями они! – донёсся от плетня голос Гриньковича.

– Вижу! Прижми их! – крикнул я и обратился к Тяпушкину. – Славка поддержи!

Гринькович перенёс стрельбу на сараи, и я выбежал во двор. Пленный лежал там, где упал. Живой, отметил я и тут же о нём забыл: сначала ворота.

Рядом с моей рукой пуля сорвала щепку с досок. Я обхватил бревно и рванул на себя. Оно подалось не сразу, но потом поползло по земле, и я откатил его в сторону.

Створки висели на кованых петлях и открывались наружу. Потянул к себе ту, что была ранее подпёрта бревном: сперва она едва шевелилась, но потом вдруг резко пошла сама и нижним краем с размаху ударила мне по голени.

В глазах на мгновение потемнело, и на ногах меня удержало только тяжёлое полотно.

«Кость, кажется, цела – на ногу ступить можно, но хромать вероятно придётся долго», – пронеслась очередная мысль в голове.

Но всё это были мелочи. Сейчас главное – спасти людей!

Из распахнутых ворот повалил густой дым. В дыму слышались голоса и кашель.

– Есть кто живой? – крикнул я и сразу же бросился внутрь…