Глава 9. Пятеро

Шагнул в дым, выставив перед собой руку, и зажмурился. Глаза сразу резануло, а дышать я перестал ещё на пороге. Слева кашляли, и кашель этот то и дело срывался в хрип.

Рука наткнулась на чьё-то плечо. Я нащупал ворот, вцепился в него и поволок человека назад, к светлому проёму за спиной. Тот не упирался и перебирал ногами, стараясь не упасть.

На свету он повалился на землю и долго не мог продышаться. А из дыма, спотыкаясь, уже вываливался ещё один. Лицо у него было разбито, глаза ошалелые, и на меня он смотрел, не понимая, кто я такой.

Рукав его гимнастёрки тлел, но боец этого не замечал: стоял, согнувшись пополам, и хватал ртом воздух. От плетня к нему уже кинулся Гринькович. Семён Романович схватил его за локоть, сбил огонь ладонями и прижал рукав к земле. Парень охнул и лишь тогда понял, что горел.

От избы подоспел Тяпушкин. Вдвоём мы нырнули обратно в дым и выволокли ещё одного – того, кто сидел у самой створки, привалившись к ней спиной. Встать сам он не мог: правая нога под ним подламывалась. Тяпушкин подхватил его под руку и повёл подальше от огня, к плетню.

Тем временем первый, которого я вытащил, опустился на колени и зашарил ладонями по земле. Он изо всех сил щурился, и лицо у него было растерянное. Наконец у самых ворот, среди тлеющих клочьев соломы, что сыпались с крыши, он нащупал очки. Поднёс их к лицу, повертел – стёкла уцелели.

Протерев очки о подол гимнастёрки, он нацепил их на нос, поднял голову и первым делом увидел меня.

– Теперь вижу, кто нас спас. Вы хромаете.

Я глянул вниз. Голень действительно разболелась всерьёз.

– Я красноармеец Полозов, Вячеслав, – представился очкарик. – А вы?

– Тёзка! – влез Тяпушкин и чуть не выронил бойца, которого уводил под руку.

– А я Иван. – Я повернулся к воротам, где в дыму ещё кто-то копошился. – Прошу всех на выход. И побыстрее, пока немчура не вернулась…

Последний вышел сам, держась рукой за косяк. Едва он переступил порог, над воротами затрещало, и горящая стреха осела вниз, туда, где он только что стоял.

Из-за соседних сараев больше не стреляли. Похоже, те, кто там засел, подались вслед за мотоциклом, и теперь во дворе слышно было лишь, как гудит на крыше огонь.

– Кто такие? – крикнул я сидевшим и лежавшим на земле, уже бывшим пленным.

– Красноармейцы. Из 315-го стрелкового полка, – отозвался хриплый голос.

– Сколько вас всего там было?

– Четверо. Пятого во двор выволокли.

«Значит, всего пятеро, – вспомнил я про бойца, которого чуть не расстреляли. – Кстати, а где он?»

Я быстро пересчитал тех, кто был рядом, и понял, что в сарае никого не осталось. Но на всякий случай всё же крикнул туда, в дым.

Никто не отозвался, и я пошёл к месту, где немцы собирались расстрелять нашего пленного.

Он по-прежнему лежал ничком, закрыв голову руками. Тяпушкин, усадив раненого, догнал меня. Приблизились, я тронул лежащего за плечо. Тот дёрнулся всем телом, не убирая руки с головы.

– Вставай, браток, – сказал Тяпушкин. – Немцев больше нет.

Вдвоём мы подняли его на ноги. Он схватился за рёбра и дышал ртом.

– Свои? – Прошептал он, шаря по нам испуганным взглядом.

– Свои, – подтвердил Слава.

– Лукин я, – выдохнул он. – Знатно меня эти сволочи помяли.

– Видели… тебя ж за волосы тащили…

– Меня, собаки… – Лукин потрогал затылок и поморщился. – Слушай, друг, – тот обратился почему-то ко мне, – а врач у вас есть?

– Есть. Зовут просто – Мария. В лесу ждёт.

Мы повели его к остальным. На полпути Лукин сбился с шага, но выровнялся и дальше пошёл сам.

Вздохнув, я оглядел освобождённых. Стояли они кучкой между убитыми немцами и не двигались. Один глядел на горящий сарай, другой себе под ноги.

«Пытаются прийти в себя, – подумал я. – Оно и понятно. Рихтанула бойцов жизнь не слабо. Ну пусть приходят, только не здесь. Надо их растормошить, иначе простоят столбом, пока немцы не вернутся».

– Слушайте меня внимательно, товарищи, – громко, чтобы все слышали, произнёс я. – Кто хочет в Берлин рабом, оставайтесь. А кто хочет въехать туда на танке, айда с нами!

Один из освобождённых ухмыльнулся разбитыми губами.

– А ты кто? – прохрипел тот, кто вышел из сарая последним.

Был он постарше остальных, и держался прямо, хотя левый локоть прижимал к боку. Петлиц на гимнастёрке не было, на воротнике остались дырочки от ниток. Тон его был явно командирский.

Правую щёку ему от скулы почти до подбородка рассекал рубец под бурой коркой. Как мне показалось, это лицо я уже видел – там у грунтовки, в колонне пленных.

Представился:

– Красноармеец Безбашев.

– Простой боец? А разговорчив как генерал.

– Буду генералом, товарищ командир, и вам приказы отдавать буду. Я же не ошибся? Вы командир?

Он смерил меня взглядом, кивнул и повернулся к своим.

– Красноармейцы, кто не знает – я лейтенант Зубров.

– Вот и отлично, товарищ лейтенант. Предлагаю дать команду собрать трофеи и еду, а потом уходить.

– Разберёмся, – поморщился он и, откашлявшись, повысил голос: – Бойцы, приказываю обыскать двор и избу, взять оружие, боезапас и еду! Потом уходим в лес.

Приказ подействовал. Люди задвигались и разбежались по двору.

Тяпушкин с тем, кому Гринькович тушил рукав, направился к ближнему немцу, и я пошёл с ними.

– Тебя как зовут? Рука болит?

– Бабкин. Красноармеец Бабкин, – сказал тот. – А про руку… так болит, зараза, зато голод утолить можно. – Он показал на кисть и сквозь боль улыбнулся. – Шашлык вышел неплохой, только соли мало.

Тяпушкин посмотрел на красную, вздувшуюся руку и сглотнул.

– Шашлык… – проворчал он. – Я ж теперь до вечера про мясо думать буду.

Мимо нас, припадая на правую ногу, ковылял к избе щуплый лопоухий боец. Обернулся на ходу.

Услышав про мясо, он обернулся:

– Вам бы всё зубоскалить, а я и вправду жрать хочу, сил нет. Со вчерашнего дня ничего не ели.

Зубров даже головы не повернул.

– Отставить, Юдин.

Сам я в избу не пошёл. Остановился у мотоциклов и посмотрел в ту сторону, куда укатил недобитый мотоциклист.

«Он и те, что ушли через окна, скоро доберутся до своих. Быстрее всего, конечно, тот, кто на технике свалил, – прикидывал я. – Пока доложит, пока поднимут людей и рассадят по машинам… Значит, минут через двадцать жди гостей. Уходить прямо сейчас? След по огородам свежий, на машине они будут у леса раньше, чем мы доковыляем до русла с ранеными. Уехать всем на мотоциклах? По лесу на них не проедешь, а на дорогах немцы. Значит, надо подсунуть им другой след, поярче. Приедут немцы – мотоциклов нет, а свежий след уходит по южной дороге. Решат, что мы на них и удрали, туда и кинутся. Угонять надо оба: оставим один – смекнут, что уехали не все. Поедут Тяпушкин с Гриньковичем: только они знают, как выйти обратно к брустверу. Мне бы самому поехать, да назад-то пешком, лесом, а с моей ногой я их только задержу».

Зубров стоял у крыльца и смотрел, как его люди обшаривают убитых. Я подошёл.

– Товарищ лейтенант, разрешите угнать мотоциклы на юг и бросить там.

– Зачем? – не понял тот.

– Немцы решат, что мы на них ушли, и погонятся по следу.

Лейтенант перевёл взгляд с мотоциклов на лес за огородами. Думал он недолго.

– Действуй.

– Слава! Семён Романович! – позвал я. – Сюда!

Когда они подошли, то поинтересовался – умеют ли они водить мотоцикл?

Оказалось что да, хотя Тяпушкин признался, что водил не так часто за свою жизнь.

– Нам ралли устраивать не нужно, – пояснил я. – Достаточно просто уехать подальше от деревни. Поэтому, гоните по южной дороге. Километрах в двух отсюда, бросайте в первом же овраге. И лесом, к руслу. Идите по нему до бруствера, там нас и найдёте.

Сперва вытряхнули коляски. Разбирать было некогда, и всё, что в них лежало, полетело на землю, а оттуда в руки освобождённым. Мне попалась немецкая пехотная лопатка. Вспомнив, как днём мы укрывали погибшего беглеца еловыми лапами, потому что копать было нечем, сунул её за ремень.

Когда с этим было покончено, новоявленные мотоциклисты приблизились к своей технике.

– Вань, я давно не ездил… – задумчиво произнёс Тяпушкин. – Уже подзабыл как тут и что…

Гринькович ударил ногой по пускачу, и мотор схватился с первого раза. Он сел в седло, погазовал и прислушался к нему, склонив голову набок.

– Смотри, Вячеслав, – сказал он, не слезая. – Эту рукоятку крутишь на себя – газ. Левой рукой жмёшь – сцепление. Передачу вот этим рычагом. Остальное само пойдёт.

– Само… Гм… ну будем надеяться, – хмыкнул тот и полез в седло.

У него мотор схватился только со второго раза. Мотоцикл прыгнул вперёд, вильнул, и, едва не снеся дровяник, выскочил со двора на улицу. Тяпушкин сидел в седле, растопырив локти, и что-то орал, вероятно делясь впечатлениями от езды. Но за рёвом слов было не разобрать.

Гринькович поехал следом.

Мотоциклы протарахтели по улице, за крайними избами свернули на юг и ещё долго были слышны, удаляясь.

«Отлично! Пусть вся округа знает, куда они уехали».

Со сбором трофеев к этому времени уже управились. Винтовки убитых немцев разобрали освобождённые.

Я заглянул в избу. Рама в окне на задней стене была выбита, на полу блестело стекло. На столе остались хлеб и открытые банки консервов: немцы ужинали, когда мы начали. Юдин стоял у стола с краюхой в каждой руке, и рот у него был набит.

– По куску, – сказал я. – Остальное с собой, некогда.

Одну краюху я забрал и отдал Лукину.

Тот взял хлеб, повертел в руках и сунул за пазуху.

– Потом, – сказал он, морщась. – Мутит что-то. Отбили мне всё, гады…

Юдин хотел что-то сказать, но с набитым ртом не смог.

На лавке у окна лежала немецкая аптечка, железный ящик с красным крестом на крышке, а рядом горкой перевязочные пакеты. Полозов взял ящик, поправил очки и прочитал надпись на крышке по-немецки, без запинки:

– Verbandkasten. Перевязочный ящик по-нашему.

Его неплохой немецкий я тут же отметил в памяти, забрал у него аптечку, пакеты и уложил в вещмешок.

– Санинструктору отдам.

Со двора уходили, когда полыхающая крыша сарая уже провалилась внутрь. На выходе Зубров покачнулся и ухватился за плетень. Я подставил было плечо, но он отстранился и выпрямился сам.

– Как вы здесь оказались? – спросил он.

– Пришли посмотреть, товарищ лейтенант. Политрук Таранов, наш командир, дал приказ провести разведку. А дальше действовали по ситуации.

Зубров оглянулся на догоравший сарай.

– Только разведали, значит… – Он помолчал. – Спасибо, боец.

За плетнём я свернул в огород, туда, где в ботве лежал Серёга. Лежал он на спине, как я его оставил, и МП-40 был у него под рукой.

– Его надо забрать с собой. И похоронить, как положено, – сказал я.

Зубров остановился рядом и негромко произнёс:

– Живых бы вывести. Ему мы уже ничем не поможем.

– Тут не оставим, – сказал я, поднял ПП, передал его лейтенанту и стал собираться с силами, чтобы закинуть тело бойца на плечо.

Но Зубров остановил меня.

– Полозов, Юдин, берите вдвоём, – скомандовал он. – Безбашев, раз у тебя нога больная, пойдёшь замыкающим.

Полозов расстелил на грядках прорезиненный плащ мотоциклиста, выброшенный из коляски, и вдвоём с Юдиным они переложили на неё Серёгу.

Ветер тянул дым от сарая через огороды к лесу. Над картофелем он стлался низко и густо, так что плетня было уже не разглядеть.

– В дым, товарищ лейтенант, – предложил я. – С остальных домов нас в нём не увидят и тогда не поймут в какую именно сторону мы направились.

Бывший пленный командир согласно кивнул и повёл людей прямо туда.

Шли бороздами, пригнувшись. Я шёл последним и то и дело оборачивался на деревню. Голень при каждом шаге отзывалась тупой болью, и хромал я всё сильнее.

За огородами перешли полевую дорогу и спустились в русло. Идти стало проще, потому что ивняк скрывал нас с обеих сторон.

Вскоре со стороны деревни донёсся шум мотора. Звук движка был мощный с рычанием и на мотоциклетный не походил. Потом он смолк. Еле слышно лязгнуло железо, будто откинули борт, и до нас долетели чуть различимые крики команд.

Бабкин с Лукиным остановились и обернулись.

– Не стоять, – поторопил я. – Идём.

«Если пойдут по огородам, могут догнать, – прикидывал я, перехватывая оружие. – Тогда придётся принять бой. Эх, только бы не по огородам…»

Крики у сарая стихли довольно быстро. Мотор взревел снова, а потом он стал затихать, удаляясь на юг – туда, где в пыли остались следы мотоциклов.

«Клюнули», – подумал я.

И оказался прав.

Звук с каждой секундой удалялся всё дальше и дальше, а вскоре стих совсем.

Русло ушло под деревья. Здесь было тенистей, и шагать стало легче. Юдин начал отставать, а потом вообще остановился.

– Нога у меня, – пожаловался он. – В сарае ещё подвернул. Не могу я больше, ребята, хоть режьте.

– Можешь, Юра, – отозвался Полозов, шагавший впереди. – Не ты один тут больной и раненый. Тот же товарищ Безбашев, что спас тебя, погляди, тоже хромает. И ничего – Идёт. И ты иди! Стисни зубы и иди!

Юдин устало вздохнул и, опустив голову, пошёл дальше.

Когда впереди показался бруствер, я вскинул МП-40, но сразу опустил. Из-за земляной насыпи поднялся Дацкевич с двустволкой в руках.

– Дым увидал, – сказал он вместо приветствия и показал на небо.

Мы оглянулись. Над деревней, что осталась у нас за спиной, стоял серый столб.

Игнат Степанович перелез через бруствер к нам, окинул взглядом освобождённых и задержал его на плаще.

Зубров назвался.

– Дацкевич, – ответил егерь, и на этом знакомство кончилось.

Полозов с Юдиным опустили Серёгу на песок. Чуть отошли в сторону, и присели сами.

Ждать пришлось недолго. Справа, в лесу, хрустнула ветка, и к руслу вышли Гринькович с Тяпушкиным.

– Бросили? – спросил я.

– В овраге, – ответил Гринькович. – Вячеслав свой первым туда загнал. Сам, без моей помощи.

Тяпушкин спустился, плюхнулся на песок и взялся за сапог.

– Туда на мотоцикле, обратно пешком, – пожаловался он. – А сапоги, между прочим, для пешего хода больше не годятся. Они у меня теперь для езды. И кстати, заметили, я их сменил на новые. – Он вздохнул: – Может эти не будут натирать?

Семён Романович забрал у Юдина его конец ноши. Тот уступил без спора.

Дацкевич поднялся первым и повёл нас по руслу через луг.

Тяпушкин дождался, пока я с ним поравняюсь, и пошёл рядом, подстраиваясь под мою хромоту. Какое-то время он молчал. Впереди Гринькович с Полозовым несли Серёгу, с края плаща свешивалась его рука. Я смотрел на неё.

– Не грызи себя, – сказал Тяпушкин.

– Я не грызу. Просто жалко пацана.

Сделав по дороге ещё один небольшой привал, вскоре добрались до места расположения отряда.

Поняли мы это, когда увидели поднимающегося из-за ели Ковалёва, с карабином в здоровой руке. Узнав нас, он опустил ствол и отступил в сторону, пропуская.

В ельнике нас ждали, и кто мог, поднялся. Терентий, увидев, кого несут, ошеломлённо уставился на Серёгу и прошептал:

– Серёга… Как же это?!

Потом взялся за край плаща. Так и шёл рядом, пока Серёгу не опустили под елью. Только тогда он разжал пальцы и отошёл, давя кашель в рукав.

Зубров знал, что командир нашего отряда ранен и находится на носилках, а потому, сразу его заметив, оправил гимнастёрку и подошёл к нему.

– Товарищ политрук, лейтенант Зубров, 315-й стрелковый полк. Освобождены из плена…

Он доложил, кого вывели и откуда. Таранов слушал, не перебивая. Когда лейтенант замолчал, он ответил:

– Политрук Таранов… Ранен… но пока командую.

Зубров постоял ещё немного и опустился на корень у изголовья.

Я подошёл следом.

– Товарищ политрук, разрешите доложить. Приказ я нарушил: немцы подожгли сарай, ждать было нельзя. Пятерых вывели. Серёга погиб.

Таранов кивнул и прикрыл глаза.

Я отошёл, понимая, что Таранов возможно о подобном приказе, из-за тяжёлой раны, может и вообще не помнить, полностью поглощенный болезнью. А Маша тем временем уже ходила от одного освобождённого к другому и нет-нет да косилась туда, где лежал Серёга. Бабкину она осторожно закатала обгорелый рукав, глянула на кисть и покачала головой.

– Бинтовать не стану, пусть подсыхает. И в грязь её не суй.

Лукин ждал своей очереди, стоя у ели, но вдруг медленно сполз по ней на землю и завалился на бок.

Маша упала рядом с ним на колени, оттянула ему одно веко, потом другое, приложила пальцы к шее и провела ладонью по затылку.

– Шишка. Большая. И с ней ему одна… Нет две… Ему по голове сильно били, – сказала она, не оборачиваясь. – Зрачки разные. Уложите его вон туда, в тень. И не трясите.

Лукина перенесли за ель. Маша то и дело оборачивалась к нему, трогала лоб, слушала пульс. В себя он пока не приходил.

– Мне бы хлеба ещё, – сказал Юдин, когда очередь дошла до него. – А так ничего не болит.

Маша вздохнула и сказала:

– Обратитесь к Славе Тяпушкину, он у нас продовольствием занимается, – и пошла дальше.

Зуброва она заставила задрать гимнастёрку и прощупала бок. Лейтенант зашипел сквозь зубы.

– Ребро треснуло, – сказала девушка. – Перетянуть надо, да бинтов у меня почти не осталось. И мне неоткуда их взять.

Я скинул с плеча вещмешок и достал немецкую аптечку и пакеты.

– Вот. В избе взяли.

Маша открыла крышку и перебрала бинты.

– Вот за это спасибо.

Она туго забинтовала лейтенанту грудь, и Зубров, одёрнув гимнастёрку, вернулся к носилкам. А Маша перевела взгляд на мою ногу.

– А ты чего хромаешь? Пойдём к Лукину, мне за ним приглядывать надо. Там и сапог снимешь.

За елью я присел на корень и с трудом стянул сапог. Голень распухла и налилась синевой. Маша прощупала её от колена вниз, а я смотрел в еловые лапы и терпел.

– Ушиб, – определила она. – Кость, похоже, цела. Наложу мокрый бинт. Холодное опухоль скорее снимет.

Она отошла к ручью намочить бинт, а я остался сидеть на корне. Сквозь нижние лапы ели мне были видны носилки и спина лейтенанта. Зубров сидел у изголовья, повернувшись ко мне спиной, и за ветками меня не видел.

– В каком звании этот боец? Неужели обычный красноармеец? – спросил он у Таранова, понизив голос.

– Это какой? – еле слышно прохрипел политрук.

– Тот который вам докладывал. Уж больно шустрый.

– Шустрый? Это Безбашев. Да, он красноармеец.

– Удивительно. Говорит правильно. Толковые вещи предлагает, а простой красноармеец?

– Не простой, а безбашенный, – ухмыльнулся Таранов и устало добавил: – Без него мы бы давно все пропали. Считай, что он мой заместитель.

Я невольно улыбнулся.

Маша вернулась и обмотала мне голень мокрым бинтом. Вроде бы стало легче. Обулся я еле-еле, в два приёма. Встал, попробовал наступить — больно, но идти можно.

Хоронили Серёгу уже в сумерках, под старой елью, подальше от ручья — место выбрал Дацкевич, чтобы весной не подтопило.

Немецкую лопатку, которую взял из коляски, Кузьма забрал у меня раньше, чем я успел её кому-нибудь отдать. Копал он с колен, рубя корни ребром лопатки, пока не выдохся.

Гринькович достал из нагрудного кармана Серёги красноармейскую книжку и, вслух прочитал его полные имя, фамилию, и отчество, которые до этого момента многие из нас не знали:

– Тонин Сергей Алексеевич.

Так звали того бойца. Гринькович записал её огрызком карандаша на обороте немецкого бланка. После чего передал карандаш мне, и я отметил на трофейной карте ельник у просёлка маленьким крестом.

Сидоренко выложил на холмике звезду из еловых веток. Носилки Таранова поднесли к самому краю, и политрук прохрипел, переводя дух после каждого слова:

– Спи спокойно… дорогой товарищ… Мы за тебя… отомстим!

Хоронить своих мне приходилось и в той жизни, но каждый раз давалось это очень не легко.