Глава 2
Глава 2
Я открыл глаза, а Кот так и сидел у печки, будто и не ложился. Угли подернулись серым пеплом, за окошком еще чернело.
— Не спал? — спросил я шепотом.
— Подремал, — соврал Кот.
Зашевелились остальные. Васян сел на тюфяке, потянулся — и охнул, схватившись за плечо.
— Сень, — прохрипел он. — Вечером-то идти ведь. К этому, к Фоме... Всей стаей двинем?
Упырь, наматывавший портянку, замер. Спица приподнялся на локте, а из-под одеяла высунулся Яськин вихор.
— Я с вами! — объявил вихор.
— Тебе вчера дядя ясно сказал: дома сидеть, — хмыкнул Кот.
— Он мне не дядя, — насупился Яська. — Никто он мне, слысис?
— Дядя не дядя, а сказал дело. — Я сел и растер лицо ладонями. — Подумать надо. Вечером скажу.
Кот глянул на меня и ничего не ответил.
«Не прийти нельзя, — вспомнилось ночное. — Это я верно сказал. А вот как прийти — тут думать и думать».
Умылись, как всегда, из ведра холодной водой, и спустились сначала вниз в кладовку, а там и на кухню.
Внутри стоял пар до потолка. Пахло пшенкой, луком и сырыми дровами. Пятница, пост — каша шла пустая, на воде.
Даша оглядела нас от плиты, и половник у нее в руке замер.
— Вы где ночью шлялись? Васян, чего кособочишься?
— Дрова кололи, — сказал я. — В корчме копейку зашибали на подарки.
— Ночью?
— Ночью оно сподручнее, — сказал Кот. — Не видит никто.
Даша поджала губы, но каши положила с горкой. Всем.
Потом ударил колокол. В молельне пахло лампадным маслом и тянуло холодом от окон, малышня зевала в кулаки.
Иона, прежде чем начать, пересчитал нас глазами, на нашем углу сбился — и пересчитал снова.
— Нынче Царские часы, чада, — сказал он. — Завтра Сочельник. Стойте прямо.
Читал он долго, нараспев — про Вифлеем, про волхвов, что шли с востока за звездой. Сивый крестился часто-часто.
После молитвы я поднялся на чердак вытащил из кобуры револьвер и, спрятав ствол под матрас, двинул к швейной. Машинки стрекотали. Девчата разом подняли головы, как я зашел.
Варя стояла у раскройного стола с мелком в руке. Увидала меня — и мелок замер над сукном.
Я положил кобуру на столешницу, ее кожа потемнела и обмялась за эти месяцы.
— Еще одну, Варь. Такую же, только зеркально — под правую руку.
— Вторую? — Варя тронула ремешок пальцем.
На ее вопрос я только кивнул.
Она осмотрела меня, прищурив глаза, и со вздохом ответила:
— К вечеру будет.
После чего отвернулась к столу перебирать нитки.
На чердаке Кот клевал носом над чаем.
— Ложись, — сказал я. — Спи, вечером нужен будешь.
— А ты? — зевнул он.
— В Коломну.
Кот повалился не раздеваясь.
Я натянул пальто и спустился, дежурный у калитки закрыл за мной. Ваньку я поймал у пивной, тот дремал на облучке под рогожей.
— На Мясную, в Коломну.
«Рябой при Козыре не один год крутился, — прикидывал я по дороге. — А Козырь к Иванам тянулся. Что-то Гриша да слыхал, а мне нынче и словечко — золото».
Доехали за полчаса. На черной лестнице с Мясной пахло жареной картошкой. Выше этажом ревел ребенок, я постучал, и дверь отворила сеньора. Чуть не поклонился, еле удержался.
Черное платье под горло, с кружевом, шаль с кистями до полу, не с Апрашки. Темные волосы убраны под высокий черный гребень, как у гишпанок.
— Буэнос диас, кабальеро, — пропела сеньора в нос и присела.
Я моргнул, а сеньора разглядела, кто перед ней, и рот у нее раскрылся щербатой дырой:
— Сенька! Ирод! Чего ж не упредил, я б хоть пудры...
«Донна Роза д'Альвадорес, — хмыкнул я про себя. — Из Кадиса, где в лесах живет много-много диких обезьян».
У печурки грохнула ухватом Тереза и выпрямилась.
— Буэнос диас, ба-рин.
— Буэнос диас, сеньора, — кивнул я, проходя в квартиру.
— Была я у всех троих, Сенька, — начала частить Пелагея. — С Терезой: сеньора без прислуги не ходит, сам говорил.
— Ну? — улыбнулся я.
— Первая, что пасьянсам учит, — старая девка, кошек штук семь, и все по столу ходят. Разложила карты и говорит: «Вижу, сударыня, вдовство у вас тяжкое». Я чуть со стула не съехала! А после смекнула: так я ж вся в черном, как ворона.
— Куэрво, — подтвердила от печки Тереза.
— Вторая, магнетизерша, — у той темно, свечи да занавески. Водит руками над головой и бубнит: флюсы, мол, у вас, сударыня, тяжелые.
— Флюиды, — поправил я.
— Они самые, — кивнул Пелагея. А после над Терезой как пошла водить! Та решила, что порчу наводят, — и плюнула ей через плечо.
— Бруха, — сурово сказала Тереза и для верности сплюнула еще раз, в печку.
— Магнетизерша в крик, а полтину все одно взяла, — прыснула Пелагея. — А к третьей, что скрытое видит, не пустили. Без рекомендации, мол, не принимает.
— И все? — усмехнулся я.
— Как же, все! Я горничной двугривенный — она мне на лестнице все и выложила. Барыня ихняя прислуге по богатым домам платит. Кто чего слыхал, тот ей и несет, по гривеннику за сплетню. Вот ей скрытое потом и видится. И таро твое у нее, из Парижа.
«Хитро, — понял я. — Я чего-то подобного и хотел, а тут уже все готово».
— А Тимошка как? — спросила Пелагея, разом посерьезнев.
— Жар спал. Ест за двоих, — вздохнул я.
— Слава те, Господи, — перекрестилась она.
— Рябой где? — перешел я к делу.
Пелагея кивнула на занавеску. За ситцем Рябой сидел на кровати одетый и глядел так, будто ждал меня с самого утра.
— Здоров, Гриша.
— Здоров, — кивнул он и подобрался.
Я сел на табурет напротив и тихо заговорил:
— Помнишь, на чердаке я тебя про Иванов спрашивал?
Рябой не шелохнулся, только кулаки на коленях сжались.
— Меня к Фоме зовут. Нынче, к семи. Под Кокушкин. Что знаешь? Только в этот раз правду.
Рябой поднялся, пройдя к занавеске, глянул на баб и произнес:
— Пелагея. Сходи-ка за кипятком.
— Так самовар же! — донеслось из-за ситца.
— Сходи, говорю, нового поставь.
Хлопнула дверь. Рябой тяжело опустился на кровать, будто весу в нем разом прибавилось.
— Я тебя тогда почти и не знал. Стоило ли говорить? — оскалился Рябой. — Козырь их побаивался.
— Чего ж так? — поерзал я.
— При нас он королем ходил. Покрикивал, в зубы давал, сам знаешь. А как от них вертался — неделю тихий был, никого не трогал. — Рябой пожевал губами. — Каторжане это, Сеня. Иваны. Им человека под лед спустить — что тебе высморкаться.
— Носил он им? — спросил я прямо.
— Врать не стану — не знаю. Такие дела Козырь один делал, нас не брал. Раз в пару месяцев ходил затемно, а вертался смирный. — Рябой помолчал. — Тянулся он к ним. За один стол сесть хотел, всю жизнь хотел. Не посадили.
— А сам Фома?
— Не видал. Козырь и имени его вслух не поминал. Старик, мол, и все. — Рябой поднял на меня глаза. — Ты вот что. Глаз там не прячь. И не ври: они вранье за версту чуют.
— Как я твое? — не удержался я.
— Как ты мое, — кивнул Рябой, и шрам у него наконец поехал.
«Отложил я тот вопрос до лучших времен, — вспомнилось мне. — Когда весом обрасту. Обрасти не успел, а времена сами пришли».
— Хошь, с тобой пойду, — сказал Рябой.
— Сиди. Сам залез — сам и схожу, — зевнул я, поднимаясь.
Рябой хмыкнул, но спорить не стал. Только глядел мне в спину, пока я откидывал занавеску.
Тереза у печурки выпрямилась, оглядела меня с головы до ног и перекрестила — по-своему, слева направо.
Я вышел и встретил на лестнице Пелагею с чайником, из носика валил пар.
— Сень, а чай-то? — с обидой глянула она.
— Некогда. Уроки, — развел я руками.
Ваньку я поймал на углу.
— На Литейный. К полудню поспеть надо.
Сани вынесли на Садовую, оттуда на Невский. Город гудел по-предпраздничному: у Гостиного торговали елками — целый лес вырос прямо на панели, — бабы тащили кульки, разносчики орали про пряники.
«Утром молитва, в полдень уроки, а вечером ворье, — подумал я, пряча нос в воротник. — Разносторонний я человек, ничего не скажешь».
На Литейном Степан принял пальто и промолчал, заметив, что я зевнул.
В малой библиотеке было тепло, и меня тут же повело в сон.
Спиридон Ильич стоял у доски в вицмундире с орлеными пуговицами.
— Гноти сеавтон, — произнес он и постучал мелом по греческим буквам. — Познай самого себя. Запишите, юноша, и переведите.
Я макнул перо.
«Познай самого себя, — подумал я. — Которого из двух?»
Часы на камине ровно тикали, и буквы на доске поплыли, голова пошла книзу...
— Арсений.
Я дернулся, и перо посадило на тетрадь кляксу.
— Ежели вы полагаете, юноша, что премудрость эллинов перетечет вам в голову, покуда вы изволите почивать, — Спиридон Ильич не повысил голоса ни на волос, — то смею разуверить: такого не случалось ни с одним гимназистом со времен Перикла.
— Виноват, Спиридон Ильич.
Переписывал я до конца урока. Спиридон Ильич ушел, сухо кивнув, а Степан позвал меня в малую гостиную.
Там гудел самовар. Анна Францевна сидела у окна над письмами, и перо в ее руке шло быстро.
— Садись, — сказала она, не поднимая глаз. — Спиридон Ильич жалуется: ты у него над тетрадью уснул.
— Задремал, Анна Францевна. Виноват.
— Задремал. — Перо остановилось. Она поглядела на меня поверх письма, долго, как оценщик на заклад. — Под глазами черно. Ночью где был?
— Коньки со Старкой доделывали. К празднику.
— Ночью? — У нее приподнялась бровь.
— Ночью, работы много, — тяжко вздохнул я.
Она поджала губы, но налила мне чаю сама — значит, разнос был окончен. Чашка жгла пальцы, от тепла меня снова клонило в сон.
— Двор нынче в Гатчине Рождество встречает, — сказала она, помешивая чай без сахара. — Первое после Борок. Государыня, говорят, сама конвою подарки раздавать станет, каждому казаку из своих рук.
— А государь?
— Государь, слава Богу, здоров как медведь. На бал его калачом не заманишь: дрова колет да в оркестре на трубе дует. — Анна Францевна усмехнулась. — Одна беда — жажда мучит. Воду со льдом кувшинами пьет, а то квас пополам с шампанским.
«Жажда неуемная, — отметил я. — Почки. Лет через шесть они его и доконают».
— А великий князь Павел Александрович на греческой королевне женится, — продолжила она. — К лету свадьба. Так что учи свой греческий, дружок. Авось пригодится.
На что я только усмехнулся.
— Завтра к восьми будь в приюте, — сказала Анна Францевна, возвращаясь к письмам. — Апельсины и елку привезу. И выспись наконец, на праздник мне нужен воспитанник, а не сонная муха.
— Высплюсь, Анна Францевна.
— Иди уже. — И она махнул рукой.
Я поднялся и, отвесив поклон, направился на выход. Степан подал пальто, ваньку я взял у самого подъезда.
К «Трем кабанам» я подкатил, когда солнце садилось за крыши — багровое и холодное.
В корчме было людно. Пахло постными щами и махрой. Извозчики гоняли чаи, а за стойкой Грачик щелкал на счетах и кашлял в кулак.
Ларь с крупой стоял в углу, будто под ним ничего и нет. Митрич мотнул бородой на дверь в кухню.
— Как тут у вас? — спросил я, позевывая, когда дверь за нами закрылась. — Тихо?
— Тихо, слава те Господи. — Митрич перекрестился.
— Это хорошо. — Я присел на край лавки. — Вчера я тебя про Фому спрашивал, да слушал вполуха, на ходу спал. Давай еще раз. Может, припомнишь еще чего.
Митрич сел на чурбан и утер лоб, хоть было и не жарко.
— Да чего припоминать, Сеня. Сам я там не бывал, Бог миловал.
— Как туда спускаются? — спросил я.
— Ступени гранитные, у самого моста. — Он понизил голос. — У стоков лед тонкий, полынья парит — нечистоты теплые идут. Вдоль стенки ступай, по граниту. А то провалишься — и правилка не понадобится. Сапоги дегтем намажь, густо, не то до самого Крещения вонять будешь.
— Гвоздь кто таков?
— Ну, я так только слышал, шнифер он, да и сам каторжанин вроде. А что и как там — увы. — Митрич покосился на дверь.
Я уже поднялся, как Митрич вдруг поднял палец
— Постой-ка. Вот что припомнил. Захаживал ко мне Сашка Косой. Долю с кем-то не поделил, и позвали его туда. Вернулся без двух пальцев. И говорит: по справедливости рассудили.
Он поглядел на свою руку, будто проверял, все ли на месте.
— А держать себя там как? Ты человек опытный, — решил я спросить совета.
— Шапку долой, как войдешь. Сам не садись, покуда не позовут. Не божись и не ври. Глаз не прячь.
Митрич поднялся, постоял и вдруг коротко, торопливо перекрестил меня.
— Грачик! Дегтю ему отлей. В банку.
К приюту я вернулся уже затемно. Варя ждала в коридоре с узелком и сунула его мне в руки. Сквозь тряпицу прощупывались обе кобуры: и старая, и новая. Девушка ушла наверх, не оглянувшись.
На чердаке горела коптилка. Пахло печкой, мокрыми портянками: Сивый, ни о чем не спросив, забрал у меня банку, я попросил намазать сапоги мне и Коту.
Тот поймал, размотал тряпицу и хмыкнул. Повертел новую кобуру, приложил к старой, поскреб ногтем Варину строчку — ровная, стежок к стежку.
— Зеркальная, — сказал он. — Под левшу, что ли?
— Да, под обе руки, — кивнул я.
Кот хмыкнул еще раз и полез в ремни. Не путался — сколько раз глядел, как я сам в эту сбрую влезаю. Продел руки в одну, потом в другую, перекинул ремни крест-накрест по спине, затянул пряжки на боках. Повел плечами, присел, выпрямился. Сунул ладонь под мышку, выдернул — раз, другой, будто ствол уже там.
— Сели, — сказал он. — Как на меня шила.
Я вытащил из-под матраса «Смит» и протянул Коту рукоятью вперед. «Адамс» ушел под правую руку, «Смит» — под левую.
— А ты? — спросил Кот.
— А я пустой.
На чердаке стало тихо, даже Яська перестал сопеть.
— Пустой, — повторил Кот. — К Иванам.
— Обыщут, после вчерашнего — как пить дать. Да и в гости с железом не ходят. Неприлично.
— Неприлично. — Кот покатал слово во рту. — Ну-ну.
— Хоть перо возьми, — сказал Кот.
— Не-е, — помотал я головой, — пустой буду.
Кот помолчал. Потом сказал, глядя не на меня, а в печку:
— А может, всех возьмем? Упыря с берданкой на набережную, Васяна с Сивым — к спуску. Чуть что — сверху поддержат.
Упырь глянул на меня внимательно. Васян сжал кулачищи, а Спица подался вперед, и глаза у него заблестели.
— Нет, — сказал я.
— Сень...
— Вдвоем пойдем. Не выйдем вдвоем, так стая не поможет. Всех положат.
Упырь отвел взгляд.
— Спица, ты за старшего.
— А ежели...
— Никаких ежели. — Я повернулся к Коту. — Будут железо брать — отдашь без слова.
— Понял.
Я переоделся, натянул старую рубаху, тулуп и шапку-треух, также захватил с собой сорок рублей завернув в тряпицу и спрятав в карман. Сивый подал сапоги — черные, жирные, дегтем от них шибало на весь чердак. А когда мы полезли в люк, молча перекрестил нас в спину.
— Кот, обожди, — махнул я головой в сторону выхода и направился к директору.
Владимир Феофилактович сидел без сюртука, в одном жилете, и клеил кульки.
— Арсений, голубчик! — вскинул он на меня сияющие глаза. — Эх, и устроим нашим праздник.
— Конечно устроим, — улыбнулся я. — Бумаги лист не найдется? И конверт.
— Да хоть десять, берите. — Он не глядя сунул мне стопку. — А завтра апельсины от Анны Францевны и елка...
Я присел на угол стола и макнул перо.
«Спица. Раз читаешь — значит, не вернулись. Не реви и Яське дай подзатыльник, кирпич верни от Шмыги».
— ...а Прохор, представьте, вместо «волхвы» все говорит «волки», и Ксения Павловна бьется с ним второй день...
«Казна лежит под лестницей черного хода в мешке. Без общего согласия не трогать. Расход как уговаривались, лавку и магазин Паланто шесть тысяч, Сивому помоги с родней, а потом с Васяном их в извоз, как Шмыга выздоровеет — к Пелагее, она объяснит, чего я хотел — продолжи, а как начнется большая война, собери наших и уезжай, но тут сами решайте. Потом мир перевернётся».
«Под Кокушкин мост не ходить. Никому. Мстить не лезть. Вернется Кот — отдай ему. Он старший».
— ...кульков без малого сотня, я со вчерашнего клею, пальцы уж не гнутся...
«Яське коньки у Старки сделай и гитару я ему обещал».
Я сложил лист вчетверо и сунул в конверт. Капнул сургучом над свечой, придавил пятаком. Орел вышел кривой, но печать есть печать.
— Владимир Феофилактович. Это Спице. Завтра, к празднику. Сюрприз.
— Сюрприз! — Директор всплеснул липкими руками. — Ах, голубчик... Непременно.
Он отпер железный шкаф в углу, положил конверт на полку и дважды повернул ключ.
— Под замок, — пояснил он. — Ученые уже. Партейку бы в шахматы, Арсений? Я тут один дебют разобрал, презанятный.
— Завтра, Владимир Феофилактович, — улыбнулся я.
— Завтра так завтра!
Иону я поймал у притвора перед вечерней. Он оправлял лампаду и обернулся на шаги.
— Отец Иона. Упредить хочу, загодя. Нам с Григорием отлучиться надо. Боюсь, на молитву не посмеем, — развел я руками.
Иона сложил руки на животе.
— Куда и зачем?
Я шагнул ближе и понизил голос:
— Подарок Владимиру Феофилактовичу ищем. От наших. Чтоб не прознал раньше времени.
— Подарок. — Иона оглядел мой треух, тулуп, черные от дегтя сапоги. — На ночь глядя. В таком виде.
— В пальто, батюшка, в лавке втрое заломят.
— А вечерня? Предпразднество, Арсений, ныне всякий вечер не простой. — Он пожевал губами. — Завтра поутру и сходите.
— Завтра ж суббота, батюшка. Сочельник. С утра апельсины от опекунши и елка, лавки к обеду закроют, а Владимир Феофилактович весь день тут, при кульках. Куда ж нам с подарком?
Иона глядел на меня долго.
— Теперь, значит, подарки.
— Подарки, батюшка.
Он только вздохнул, и я поклонился.
— Вернешься — житие прочтешь, — сказал он мне в спину.
Кот ждал у входа, привалившись плечом к косяку. Тулуп застегнут до горла, руки в рукавах — со стороны и не подумаешь, что под мышками у него два ствола.
— Пойдем, — бросил я ему и двинулся к двери, а там и через двор.
Ипатыч выпустил нас через калитку, позвякал ключами и задвинул засов.
На углу я обернулся. Приют стоял припорошенный снегом. Окна желтели и были видны силуэты воспитанников. А под самой крышей, в чердачном окошке, теплилась коптилка, и к стеклу прилип расплющенный нос. Яськин, чей же еще.
— Ну? — сказал Кот.
И я, отвернувшись, двинулся вперед.
Ваньку поймали у все той же пивной.
— К Сенной.
Сани тронулись. Мороз к ночи окреп, над крышами высыпали звезды — мелкие, колючие. Кот сидел рядом прямой, будто аршин проглотил.
Ваньку мы отпустили у Сенной, не доезжая. Площадь гудела, хоть давно стемнело. Пахло сеном, конским навозом, кислыми щами из обжорного ряда и тухлой рыбой — всем разом, одним духом, от которого с непривычки вышибает слезу. Над лотками голосили торговки, у костров грелись извозчики, а у Спаса на Сенной ударил колокол.
Мы свернули в Столярный. Здесь было тише и темнее, фонари горели через один, и снег под ногами визжал.
Кот шел на полшага сзади и справа, как учили.
— Страшно без железа-то? — спросил он, не поворачивая головы.
— Легко, — сказал я, зевнув и не соврал.
Канава открылась разом, за последним домом. Кокушкин мост темнел над ней, деревянный, на тяжелых гранитных устоях. Фонарь на нем горел один, и в желтом пятне кружила снежная крупа. По настилу прогрохотали сани, доски застонали — и снова стало тихо.
А снизу, с канала, тянуло так, что Кот сплюнул. Нечистоты, тухлая вода: мороз схватил канаву льдом, но запах держал крепче мороза.
Гранитные ступени уходили вниз, к самому льду, — обледенелые, горбатые, ни перил, ни зацепки.
Я ступил на первую — и сапог поехал. Кот сгреб меня за шиворот и рванул назад.
— Под ноги гляди, — буркнул он.
«Вот тебе и Пришлый, — отметил я, переводя дух. — На первой ступеньке чуть шею не свернул».
На лед спустились боком. Снег внизу был утоптан в тропку — ходили тут часто.
Справа у гранита парила полынья. Черная вода дышала теплом, пар над ней стоял столбом, и несло от нее густо, сладко, до тошноты.
Мы пошли вдоль стенки, по самому граниту. Под пролетом стало черно, хоть глаз выколи. Мост навис над головой, и городской шум отрезало, будто дверь закрыли. Только капало где-то мерно да лед потрескивал.
В граните устоя чернели решетки — одна, вторая...
— Пойдем, что ли? — хмыкнул Кот.
— Пойдем, — улыбнулся я и шагнул в темноту.