LNCrawler

Глава 2

Патрон — author.today · All chapters

Глава 2

Я открыл глаза, а Кот так и сидел у печки, будто и не ложился. Угли подернулись серым пеплом, за окошком еще чернело.

— Не спал? — спросил я шепотом.

— Подремал, — соврал Кот.

Зашевелились остальные. Васян сел на тюфяке, потянулся — и охнул, схватившись за плечо.

— Сень, — прохрипел он. — Вечером-то идти ведь. К этому, к Фоме... Всей стаей двинем?

Упырь, наматывавший портянку, замер. Спица приподнялся на локте, а из-под одеяла высунулся Яськин вихор.

— Я с вами! — объявил вихор.

— Тебе вчера дядя ясно сказал: дома сидеть, — хмыкнул Кот.

— Он мне не дядя, — насупился Яська. — Никто он мне, слысис?

— Дядя не дядя, а сказал дело. — Я сел и растер лицо ладонями. — Подумать надо. Вечером скажу.

Кот глянул на меня и ничего не ответил.

«Не прийти нельзя, — вспомнилось ночное. — Это я верно сказал. А вот как прийти — тут думать и думать».

Умылись, как всегда, из ведра холодной водой, и спустились сначала вниз в кладовку, а там и на кухню.

Внутри стоял пар до потолка. Пахло пшенкой, луком и сырыми дровами. Пятница, пост — каша шла пустая, на воде.

Даша оглядела нас от плиты, и половник у нее в руке замер.

— Вы где ночью шлялись? Васян, чего кособочишься?

— Дрова кололи, — сказал я. — В корчме копейку зашибали на подарки.

— Ночью?

— Ночью оно сподручнее, — сказал Кот. — Не видит никто.

Даша поджала губы, но каши положила с горкой. Всем.

Потом ударил колокол. В молельне пахло лампадным маслом и тянуло холодом от окон, малышня зевала в кулаки.

Иона, прежде чем начать, пересчитал нас глазами, на нашем углу сбился — и пересчитал снова.

— Нынче Царские часы, чада, — сказал он. — Завтра Сочельник. Стойте прямо.

Читал он долго, нараспев — про Вифлеем, про волхвов, что шли с востока за звездой. Сивый крестился часто-часто.

После молитвы я поднялся на чердак вытащил из кобуры револьвер и, спрятав ствол под матрас, двинул к швейной. Машинки стрекотали. Девчата разом подняли головы, как я зашел.

Варя стояла у раскройного стола с мелком в руке. Увидала меня — и мелок замер над сукном.

Я положил кобуру на столешницу, ее кожа потемнела и обмялась за эти месяцы.

— Еще одну, Варь. Такую же, только зеркально — под правую руку.

— Вторую? — Варя тронула ремешок пальцем.

На ее вопрос я только кивнул.

Она осмотрела меня, прищурив глаза, и со вздохом ответила:

— К вечеру будет.

После чего отвернулась к столу перебирать нитки.

На чердаке Кот клевал носом над чаем.

— Ложись, — сказал я. — Спи, вечером нужен будешь.

— А ты? — зевнул он.

— В Коломну.

Кот повалился не раздеваясь.

Я натянул пальто и спустился, дежурный у калитки закрыл за мной. Ваньку я поймал у пивной, тот дремал на облучке под рогожей.

— На Мясную, в Коломну.

«Рябой при Козыре не один год крутился, — прикидывал я по дороге. — А Козырь к Иванам тянулся. Что-то Гриша да слыхал, а мне нынче и словечко — золото».

Доехали за полчаса. На черной лестнице с Мясной пахло жареной картошкой. Выше этажом ревел ребенок, я постучал, и дверь отворила сеньора. Чуть не поклонился, еле удержался.

Черное платье под горло, с кружевом, шаль с кистями до полу, не с Апрашки. Темные волосы убраны под высокий черный гребень, как у гишпанок.

— Буэнос диас, кабальеро, — пропела сеньора в нос и присела.

Я моргнул, а сеньора разглядела, кто перед ней, и рот у нее раскрылся щербатой дырой:

— Сенька! Ирод! Чего ж не упредил, я б хоть пудры...

«Донна Роза д'Альвадорес, — хмыкнул я про себя. — Из Кадиса, где в лесах живет много-много диких обезьян».

У печурки грохнула ухватом Тереза и выпрямилась.

— Буэнос диас, ба-рин.

— Буэнос диас, сеньора, — кивнул я, проходя в квартиру.

— Была я у всех троих, Сенька, — начала частить Пелагея. — С Терезой: сеньора без прислуги не ходит, сам говорил.

— Ну? — улыбнулся я.

— Первая, что пасьянсам учит, — старая девка, кошек штук семь, и все по столу ходят. Разложила карты и говорит: «Вижу, сударыня, вдовство у вас тяжкое». Я чуть со стула не съехала! А после смекнула: так я ж вся в черном, как ворона.

— Куэрво, — подтвердила от печки Тереза.

— Вторая, магнетизерша, — у той темно, свечи да занавески. Водит руками над головой и бубнит: флюсы, мол, у вас, сударыня, тяжелые.

— Флюиды, — поправил я.

— Они самые, — кивнул Пелагея. А после над Терезой как пошла водить! Та решила, что порчу наводят, — и плюнула ей через плечо.

— Бруха, — сурово сказала Тереза и для верности сплюнула еще раз, в печку.

— Магнетизерша в крик, а полтину все одно взяла, — прыснула Пелагея. — А к третьей, что скрытое видит, не пустили. Без рекомендации, мол, не принимает.

— И все? — усмехнулся я.

— Как же, все! Я горничной двугривенный — она мне на лестнице все и выложила. Барыня ихняя прислуге по богатым домам платит. Кто чего слыхал, тот ей и несет, по гривеннику за сплетню. Вот ей скрытое потом и видится. И таро твое у нее, из Парижа.

«Хитро, — понял я. — Я чего-то подобного и хотел, а тут уже все готово».

— А Тимошка как? — спросила Пелагея, разом посерьезнев.

— Жар спал. Ест за двоих, — вздохнул я.

— Слава те, Господи, — перекрестилась она.

— Рябой где? — перешел я к делу.

Пелагея кивнула на занавеску. За ситцем Рябой сидел на кровати одетый и глядел так, будто ждал меня с самого утра.

— Здоров, Гриша.

— Здоров, — кивнул он и подобрался.

Я сел на табурет напротив и тихо заговорил:

— Помнишь, на чердаке я тебя про Иванов спрашивал?

Рябой не шелохнулся, только кулаки на коленях сжались.

— Меня к Фоме зовут. Нынче, к семи. Под Кокушкин. Что знаешь? Только в этот раз правду.

Рябой поднялся, пройдя к занавеске, глянул на баб и произнес:

— Пелагея. Сходи-ка за кипятком.

— Так самовар же! — донеслось из-за ситца.

— Сходи, говорю, нового поставь.

Хлопнула дверь. Рябой тяжело опустился на кровать, будто весу в нем разом прибавилось.

— Я тебя тогда почти и не знал. Стоило ли говорить? — оскалился Рябой. — Козырь их побаивался.

— Чего ж так? — поерзал я.

— При нас он королем ходил. Покрикивал, в зубы давал, сам знаешь. А как от них вертался — неделю тихий был, никого не трогал. — Рябой пожевал губами. — Каторжане это, Сеня. Иваны. Им человека под лед спустить — что тебе высморкаться.

— Носил он им? — спросил я прямо.

— Врать не стану — не знаю. Такие дела Козырь один делал, нас не брал. Раз в пару месяцев ходил затемно, а вертался смирный. — Рябой помолчал. — Тянулся он к ним. За один стол сесть хотел, всю жизнь хотел. Не посадили.

— А сам Фома?

— Не видал. Козырь и имени его вслух не поминал. Старик, мол, и все. — Рябой поднял на меня глаза. — Ты вот что. Глаз там не прячь. И не ври: они вранье за версту чуют.

— Как я твое? — не удержался я.

— Как ты мое, — кивнул Рябой, и шрам у него наконец поехал.

«Отложил я тот вопрос до лучших времен, — вспомнилось мне. — Когда весом обрасту. Обрасти не успел, а времена сами пришли».

— Хошь, с тобой пойду, — сказал Рябой.

— Сиди. Сам залез — сам и схожу, — зевнул я, поднимаясь.

Рябой хмыкнул, но спорить не стал. Только глядел мне в спину, пока я откидывал занавеску.

Тереза у печурки выпрямилась, оглядела меня с головы до ног и перекрестила — по-своему, слева направо.

Я вышел и встретил на лестнице Пелагею с чайником, из носика валил пар.

— Сень, а чай-то? — с обидой глянула она.

— Некогда. Уроки, — развел я руками.

Ваньку я поймал на углу.

— На Литейный. К полудню поспеть надо.

Сани вынесли на Садовую, оттуда на Невский. Город гудел по-предпраздничному: у Гостиного торговали елками — целый лес вырос прямо на панели, — бабы тащили кульки, разносчики орали про пряники.

«Утром молитва, в полдень уроки, а вечером ворье, — подумал я, пряча нос в воротник. — Разносторонний я человек, ничего не скажешь».

На Литейном Степан принял пальто и промолчал, заметив, что я зевнул.

В малой библиотеке было тепло, и меня тут же повело в сон.

Спиридон Ильич стоял у доски в вицмундире с орлеными пуговицами.

— Гноти сеавтон, — произнес он и постучал мелом по греческим буквам. — Познай самого себя. Запишите, юноша, и переведите.

Я макнул перо.

«Познай самого себя, — подумал я. — Которого из двух?»

Часы на камине ровно тикали, и буквы на доске поплыли, голова пошла книзу...

— Арсений.

Я дернулся, и перо посадило на тетрадь кляксу.

— Ежели вы полагаете, юноша, что премудрость эллинов перетечет вам в голову, покуда вы изволите почивать, — Спиридон Ильич не повысил голоса ни на волос, — то смею разуверить: такого не случалось ни с одним гимназистом со времен Перикла.

— Виноват, Спиридон Ильич.

Переписывал я до конца урока. Спиридон Ильич ушел, сухо кивнув, а Степан позвал меня в малую гостиную.

Там гудел самовар. Анна Францевна сидела у окна над письмами, и перо в ее руке шло быстро.

— Садись, — сказала она, не поднимая глаз. — Спиридон Ильич жалуется: ты у него над тетрадью уснул.

— Задремал, Анна Францевна. Виноват.

— Задремал. — Перо остановилось. Она поглядела на меня поверх письма, долго, как оценщик на заклад. — Под глазами черно. Ночью где был?

— Коньки со Старкой доделывали. К празднику.

— Ночью? — У нее приподнялась бровь.

— Ночью, работы много, — тяжко вздохнул я.

Она поджала губы, но налила мне чаю сама — значит, разнос был окончен. Чашка жгла пальцы, от тепла меня снова клонило в сон.

— Двор нынче в Гатчине Рождество встречает, — сказала она, помешивая чай без сахара. — Первое после Борок. Государыня, говорят, сама конвою подарки раздавать станет, каждому казаку из своих рук.

— А государь?

— Государь, слава Богу, здоров как медведь. На бал его калачом не заманишь: дрова колет да в оркестре на трубе дует. — Анна Францевна усмехнулась. — Одна беда — жажда мучит. Воду со льдом кувшинами пьет, а то квас пополам с шампанским.

«Жажда неуемная, — отметил я. — Почки. Лет через шесть они его и доконают».

— А великий князь Павел Александрович на греческой королевне женится, — продолжила она. — К лету свадьба. Так что учи свой греческий, дружок. Авось пригодится.

На что я только усмехнулся.

— Завтра к восьми будь в приюте, — сказала Анна Францевна, возвращаясь к письмам. — Апельсины и елку привезу. И выспись наконец, на праздник мне нужен воспитанник, а не сонная муха.

— Высплюсь, Анна Францевна.

— Иди уже. — И она махнул рукой.

Я поднялся и, отвесив поклон, направился на выход. Степан подал пальто, ваньку я взял у самого подъезда.

К «Трем кабанам» я подкатил, когда солнце садилось за крыши — багровое и холодное.

В корчме было людно. Пахло постными щами и махрой. Извозчики гоняли чаи, а за стойкой Грачик щелкал на счетах и кашлял в кулак.

Ларь с крупой стоял в углу, будто под ним ничего и нет. Митрич мотнул бородой на дверь в кухню.

— Как тут у вас? — спросил я, позевывая, когда дверь за нами закрылась. — Тихо?

— Тихо, слава те Господи. — Митрич перекрестился.

— Это хорошо. — Я присел на край лавки. — Вчера я тебя про Фому спрашивал, да слушал вполуха, на ходу спал. Давай еще раз. Может, припомнишь еще чего.

Митрич сел на чурбан и утер лоб, хоть было и не жарко.

— Да чего припоминать, Сеня. Сам я там не бывал, Бог миловал.

— Как туда спускаются? — спросил я.

— Ступени гранитные, у самого моста. — Он понизил голос. — У стоков лед тонкий, полынья парит — нечистоты теплые идут. Вдоль стенки ступай, по граниту. А то провалишься — и правилка не понадобится. Сапоги дегтем намажь, густо, не то до самого Крещения вонять будешь.

— Гвоздь кто таков?

— Ну, я так только слышал, шнифер он, да и сам каторжанин вроде. А что и как там — увы. — Митрич покосился на дверь.

Я уже поднялся, как Митрич вдруг поднял палец

— Постой-ка. Вот что припомнил. Захаживал ко мне Сашка Косой. Долю с кем-то не поделил, и позвали его туда. Вернулся без двух пальцев. И говорит: по справедливости рассудили.

Он поглядел на свою руку, будто проверял, все ли на месте.

— А держать себя там как? Ты человек опытный, — решил я спросить совета.

— Шапку долой, как войдешь. Сам не садись, покуда не позовут. Не божись и не ври. Глаз не прячь.

Митрич поднялся, постоял и вдруг коротко, торопливо перекрестил меня.

— Грачик! Дегтю ему отлей. В банку.

К приюту я вернулся уже затемно. Варя ждала в коридоре с узелком и сунула его мне в руки. Сквозь тряпицу прощупывались обе кобуры: и старая, и новая. Девушка ушла наверх, не оглянувшись.

На чердаке горела коптилка. Пахло печкой, мокрыми портянками: Сивый, ни о чем не спросив, забрал у меня банку, я попросил намазать сапоги мне и Коту.

Тот поймал, размотал тряпицу и хмыкнул. Повертел новую кобуру, приложил к старой, поскреб ногтем Варину строчку — ровная, стежок к стежку.

— Зеркальная, — сказал он. — Под левшу, что ли?

— Да, под обе руки, — кивнул я.

Кот хмыкнул еще раз и полез в ремни. Не путался — сколько раз глядел, как я сам в эту сбрую влезаю. Продел руки в одну, потом в другую, перекинул ремни крест-накрест по спине, затянул пряжки на боках. Повел плечами, присел, выпрямился. Сунул ладонь под мышку, выдернул — раз, другой, будто ствол уже там.

— Сели, — сказал он. — Как на меня шила.

Я вытащил из-под матраса «Смит» и протянул Коту рукоятью вперед. «Адамс» ушел под правую руку, «Смит» — под левую.

— А ты? — спросил Кот.

— А я пустой.

На чердаке стало тихо, даже Яська перестал сопеть.

— Пустой, — повторил Кот. — К Иванам.

— Обыщут, после вчерашнего — как пить дать. Да и в гости с железом не ходят. Неприлично.

— Неприлично. — Кот покатал слово во рту. — Ну-ну.

— Хоть перо возьми, — сказал Кот.

— Не-е, — помотал я головой, — пустой буду.

Кот помолчал. Потом сказал, глядя не на меня, а в печку:

— А может, всех возьмем? Упыря с берданкой на набережную, Васяна с Сивым — к спуску. Чуть что — сверху поддержат.

Упырь глянул на меня внимательно. Васян сжал кулачищи, а Спица подался вперед, и глаза у него заблестели.

— Нет, — сказал я.

— Сень...

— Вдвоем пойдем. Не выйдем вдвоем, так стая не поможет. Всех положат.

Упырь отвел взгляд.

— Спица, ты за старшего.

— А ежели...

— Никаких ежели. — Я повернулся к Коту. — Будут железо брать — отдашь без слова.

— Понял.

Я переоделся, натянул старую рубаху, тулуп и шапку-треух, также захватил с собой сорок рублей завернув в тряпицу и спрятав в карман. Сивый подал сапоги — черные, жирные, дегтем от них шибало на весь чердак. А когда мы полезли в люк, молча перекрестил нас в спину.

— Кот, обожди, — махнул я головой в сторону выхода и направился к директору.

Владимир Феофилактович сидел без сюртука, в одном жилете, и клеил кульки.

— Арсений, голубчик! — вскинул он на меня сияющие глаза. — Эх, и устроим нашим праздник.

— Конечно устроим, — улыбнулся я. — Бумаги лист не найдется? И конверт.

— Да хоть десять, берите. — Он не глядя сунул мне стопку. — А завтра апельсины от Анны Францевны и елка...

Я присел на угол стола и макнул перо.

«Спица. Раз читаешь — значит, не вернулись. Не реви и Яське дай подзатыльник, кирпич верни от Шмыги».

— ...а Прохор, представьте, вместо «волхвы» все говорит «волки», и Ксения Павловна бьется с ним второй день...

«Казна лежит под лестницей черного хода в мешке. Без общего согласия не трогать. Расход как уговаривались, лавку и магазин Паланто шесть тысяч, Сивому помоги с родней, а потом с Васяном их в извоз, как Шмыга выздоровеет — к Пелагее, она объяснит, чего я хотел — продолжи, а как начнется большая война, собери наших и уезжай, но тут сами решайте. Потом мир перевернётся».

«Под Кокушкин мост не ходить. Никому. Мстить не лезть. Вернется Кот — отдай ему. Он старший».

— ...кульков без малого сотня, я со вчерашнего клею, пальцы уж не гнутся...

«Яське коньки у Старки сделай и гитару я ему обещал».

Я сложил лист вчетверо и сунул в конверт. Капнул сургучом над свечой, придавил пятаком. Орел вышел кривой, но печать есть печать.

— Владимир Феофилактович. Это Спице. Завтра, к празднику. Сюрприз.

— Сюрприз! — Директор всплеснул липкими руками. — Ах, голубчик... Непременно.

Он отпер железный шкаф в углу, положил конверт на полку и дважды повернул ключ.

— Под замок, — пояснил он. — Ученые уже. Партейку бы в шахматы, Арсений? Я тут один дебют разобрал, презанятный.

— Завтра, Владимир Феофилактович, — улыбнулся я.

— Завтра так завтра!

Иону я поймал у притвора перед вечерней. Он оправлял лампаду и обернулся на шаги.

— Отец Иона. Упредить хочу, загодя. Нам с Григорием отлучиться надо. Боюсь, на молитву не посмеем, — развел я руками.

Иона сложил руки на животе.

— Куда и зачем?

Я шагнул ближе и понизил голос:

— Подарок Владимиру Феофилактовичу ищем. От наших. Чтоб не прознал раньше времени.

— Подарок. — Иона оглядел мой треух, тулуп, черные от дегтя сапоги. — На ночь глядя. В таком виде.

— В пальто, батюшка, в лавке втрое заломят.

— А вечерня? Предпразднество, Арсений, ныне всякий вечер не простой. — Он пожевал губами. — Завтра поутру и сходите.

— Завтра ж суббота, батюшка. Сочельник. С утра апельсины от опекунши и елка, лавки к обеду закроют, а Владимир Феофилактович весь день тут, при кульках. Куда ж нам с подарком?

Иона глядел на меня долго.

— Теперь, значит, подарки.

— Подарки, батюшка.

Он только вздохнул, и я поклонился.

— Вернешься — житие прочтешь, — сказал он мне в спину.

Кот ждал у входа, привалившись плечом к косяку. Тулуп застегнут до горла, руки в рукавах — со стороны и не подумаешь, что под мышками у него два ствола.

— Пойдем, — бросил я ему и двинулся к двери, а там и через двор.

Ипатыч выпустил нас через калитку, позвякал ключами и задвинул засов.

На углу я обернулся. Приют стоял припорошенный снегом. Окна желтели и были видны силуэты воспитанников. А под самой крышей, в чердачном окошке, теплилась коптилка, и к стеклу прилип расплющенный нос. Яськин, чей же еще.

— Ну? — сказал Кот.

И я, отвернувшись, двинулся вперед.

Ваньку поймали у все той же пивной.

— К Сенной.

Сани тронулись. Мороз к ночи окреп, над крышами высыпали звезды — мелкие, колючие. Кот сидел рядом прямой, будто аршин проглотил.

Ваньку мы отпустили у Сенной, не доезжая. Площадь гудела, хоть давно стемнело. Пахло сеном, конским навозом, кислыми щами из обжорного ряда и тухлой рыбой — всем разом, одним духом, от которого с непривычки вышибает слезу. Над лотками голосили торговки, у костров грелись извозчики, а у Спаса на Сенной ударил колокол.

Мы свернули в Столярный. Здесь было тише и темнее, фонари горели через один, и снег под ногами визжал.

Кот шел на полшага сзади и справа, как учили.

— Страшно без железа-то? — спросил он, не поворачивая головы.

— Легко, — сказал я, зевнув и не соврал.

Канава открылась разом, за последним домом. Кокушкин мост темнел над ней, деревянный, на тяжелых гранитных устоях. Фонарь на нем горел один, и в желтом пятне кружила снежная крупа. По настилу прогрохотали сани, доски застонали — и снова стало тихо.

А снизу, с канала, тянуло так, что Кот сплюнул. Нечистоты, тухлая вода: мороз схватил канаву льдом, но запах держал крепче мороза.

Гранитные ступени уходили вниз, к самому льду, — обледенелые, горбатые, ни перил, ни зацепки.

Я ступил на первую — и сапог поехал. Кот сгреб меня за шиворот и рванул назад.

— Под ноги гляди, — буркнул он.

«Вот тебе и Пришлый, — отметил я, переводя дух. — На первой ступеньке чуть шею не свернул».

На лед спустились боком. Снег внизу был утоптан в тропку — ходили тут часто.

Справа у гранита парила полынья. Черная вода дышала теплом, пар над ней стоял столбом, и несло от нее густо, сладко, до тошноты.

Мы пошли вдоль стенки, по самому граниту. Под пролетом стало черно, хоть глаз выколи. Мост навис над головой, и городской шум отрезало, будто дверь закрыли. Только капало где-то мерно да лед потрескивал.

В граните устоя чернели решетки — одна, вторая...

— Пойдем, что ли? — хмыкнул Кот.

— Пойдем, — улыбнулся я и шагнул в темноту.