Глава 2

Ударил правой прямо с места, через десять шагов, Эфиром и алым пламенем разом. Сферу семи Кругов это снесло с площадки, как сносит ветром лист, и впечатало в стену дома между окнами. Там и остался, в выбоине камня, и Эфир его я перестал чувствовать еще до того, как он ударился о стену. Смерть пришла, думаю, еще в воздухе.

В первую секунду после этого никто на площадке даже не вздохнул. Седой старейшина стоял с открытым ртом, сухая женщина уже собрала Эфир в ладонях, но руки у нее еще висели вдоль тела, грузный из Ливен только отнял ладонь от лица. Управляющий отступил на шаг и уперся спиной в перила крыльца. А наследник у меня под рукой рванулся вперед всем телом так, что я едва его удержал.

— Вадим!

Это, очевидно, было имя его брата. Больше он ничего не сказал, потому что я отбросил его влево, в траву за площадкой, чтобы освободить руку. Он покатился, поднялся на колени и так и остался, глядя на стену дома.

Старейшин теперь ничего не сдерживало. Они ударили разом, все четверо: не только личным оружием, но всем металлом вокруг. Серебро с карниза дома сошло лентами и упало на меня, прутья садовой ограды с двух сторон выдернулись из камня и полетели копьями, роем ощетинились гвозди — и это не считая их собственных мечей, топоров и пик. Сухая женщина била чистым Эфиром без металла, прямо в грудь.

Фая стояла у меня за спиной, и это было единственное, что имело значение. Металл я принял на металл доспеха, не позволив ничему просочиться мимо, и подложка уплотнилась под ним сама, а на пластинах не осталось даже вмятин. Эфир женщины я тоже выдержал, не сходя с места.

Четыре года трудов буквально без сна и отдыха не пропали даром. Я, возможно, не стал великим кузнецом, но благодаря своему пламени, способному разгораться до невероятных температур, наполняясь Единым, и благодаря самому Единому, пропитавшему новые доспехи насквозь, реально навредить мне, когда я в них, смог бы разве что Вихрь. Да и то ему пришлось бы очень постараться.

Клинок седого я поймал рукой у самого основания и вырвал у него из рук. Самого седого уложил на лопатки толчком щита — с места, не вкладывая и половины того, чем обладал. Сухую женщину тем же щитом отбросил к флигелю, который она напрочь снесла своим телом.

Двое остальных ударили сзади туда, где стояла Фая. Я развернулся раньше, чем удар дошел, и накрыл ее щитом, а их двоих взял телекинезом и бросил на площадку плашмя, придавив сверху огнем. Охрана на Сферах и ниже так и не сдвинулась с места. Умно, хотя и трусливо.

Фаю поднял на руки: правой под колени, левой под спину, и чтобы перевязанный бок не прижимался к нагруднику. Для меня ее вес почти не ощущался. Она обхватила меня за шею, уткнувшись лицом в стык доспеха, и я тут же встал на первую ступень.

Уходил вверх почти отвесно, и площадка с лежащими осталась внизу за десять секунд. Грузный поднялся за нами первым, следом женщина, и оба пошли за мной по воздуху, набирая ход. Но летали они не быстрее меня. Через минуту отстали на километр, а через пять исчезли в сумерках.

Внизу промелькнул город, за ним потянулись поля, и дальше впереди не было ничего, кроме темноты. Все, ради чего летел сюда, было у меня на руках. Я взял курс на запад, назад к холмам без дорог, где в норе под скалой ждали Вирр, Агата и Тея.

Вирра я позвал по связи километров за двадцать до холмов, и он поднялся навстречу, когда до расселины было еще далеко. Черное пятно вышло из крон, выросло, развернулось в волка, на загривке у которого сидела Агата, низко пригнувшись к шерсти. Тея шла следом и ниже, немного отставая.

Закат догорал прямо перед нами за холмами, и лес внизу уже слился в одно темное поле без единого огня. Дорог здесь не было на сотню километров вокруг, за что я и выбрал это место, но возвращаться в нору теперь нельзя.

До Ливен отсюда сто пятьдесят километров или около того, и искать нас начнут оттуда кругами. За ночь дойдут и до холмов, и до расселины. Уходить надо было сразу и далеко.

Сошлись мы над самыми кронами. Вирр затормозил, повернул голову, и по связи от него пришло сначала тепло, какого я давно от него не чувствовал, а следом недоумение и снова радость. Он ее узнал.

Фая его тоже узнала, конечно. Она повернула голову, посмотрела на снизу вверх на эту морду размером с экипаж, и только теперь, по-моему, поверила, что все кончилось. До этого просто держалась за мою шею и молчала.

— Он вырос, — сказала она.

— Да. — Больше я ничего не добавил.

Снизу поднялась Тея, и Фая вздрогнула всем телом так, что я почувствовал это через нагрудник, хотя сейчас Тея по силе тянула не больше чем на низший Камень. Она пристроилась рядом с нами, гребя лапами, потянулась к моей руке, и я дал ей потереться о палец.

— Это Тея. Она своя. Она вылупилась из того яйца, помнишь?

Фая протянула руку. Медленно, как к собаке, которая может и цапнуть. Тея не цапнула, только скосила на нее черный глаз, и Фая положила ладонь на край панциря, аккуратно проведя туда и обратно.

Агата смотрела не на меня, а только на Фаю, в упор. Фая кивнула ей, но Агата не ответила и теперь. Кажется, она не могла понять, как к ней относиться после столь долгой разлуки. Вирр тоже ничего не спрашивал. Он просто висел рядом и ждал, что я скажу дальше.

«Люди, — пришло от Агаты. — С восхода».

Она подняла голову и повела носом. Как и всегда, я ей поверил сразу, хотя сам пока ничего не чувствовал.

— За нами идут. — Я говорил вслух и для Фаи тоже. — Садиться не будем. Уходим на север.

— Куда на север?

— Есть у меня одно местечко.

Она подумала и не ответила, а я принял это за согласие. Искать нас станут от Ливен и дальше к югу, где города и дороги. А на север, к проливу и льду, пойдут в последнюю очередь. Вирру я дал направление по связи, и он развернулся раньше, чем я договорил. Пропустил Тею к своему боку и пошел на север над кронами, не поднимаясь высоко. Фаю я посадил к нему на спину, рядом с Агатой.

Я шел последним и оглядывался. С востока, еще далеко за лесом, на пределе того, что различал в сумерках глаз, духовным зрением я увидел Эфир. Один, но не Туманность и не Сфера. По плотности и по тому, как ровно, без рывков, нес его хозяин, это был Вихрь.

Скорее всего, за мной шел сам глава Серебряковых.

Уйти от него мы не могли. Вихрь шел быстрее любой Туманности из тех, что гнались за мной от второго поместья, а мы шли темпом Теи. Так он догнал бы нас через пять минут где-нибудь над лесом.

Драться с ним на ходу, прикрывая четверых, было глупо. Так что я развернулся к расселине, к той самой прогалине под скалой, в которой была нора, и пошел вниз.

Вирру по связи велел отойти со всеми к кромке леса, где-нибудь на километр, висеть там над самыми деревьями и дальше не уходить. Уйдя далеко, одни они могли нарваться на тех, кого род наверняка выслал за главой следом.

Вирр ответил коротким и тяжелым недовольством, но повернул и увел Фаю и Тею к кромке. Агата соскочила с его загривка еще раньше, когда он только начал поворачивать, и ушла под деревья у самого края прогалины, в траву.

— А ну, вали! — рявкнул я, но было уже поздно ее уводить.

Глава уже висел над прогалиной, когда я опустился на траву. Высокий, сухой, в сером, с непокрытой головой, и в руках у него было длинное копье с широким листообразным наконечником.

А вокруг него, на уровне плеч, медленно шло по кругу кольцо из металла: десятка два кусков — пластины, прутья и что-то вроде обломков оси. Похоже, набрал первое, что подвернулось под руку, услышав о гибели сына.

Он не сказал ни слова. Не назвался, не спросил, кто я, не сказал ничего про убитого. Просто смотрел на меня с высоты, и этого молчания мне бы хватило, чтобы понять, кто это и зачем он здесь, не догадайся я раньше. Чтобы разобраться с нарушителем, род прислал бы вместе с ним старейшин и охрану. Один, с личным оружием, прилетел отец, чтобы мстить.

Первый удар пришел без замаха. У Вихря между тем, что он решил, и тем, что сделал, не было зазора, и копье вместе с кольцом металла разом пошли на меня.

Я встретил это броней. Щит ставить не стал: он был неплох в качестве превентивной меры в сражениях со слабыми, но против сильных я куда больше полагался на доспех, за четыре года ковки пропитанный Единым. Энергию влил в пластины и в подложку под ними.

Меня снесло на шаг. Впервые с тех пор, как вышел из пещеры, меня сдвинули с места. По нагруднику наискось прошла глубокая полоса, и подложка затянула ее не сразу, а за несколько вдохов. Но его железо отскочило от моей брони, отброшенное энергией и силой живого металла.

Вот в чем было отличие Вихря. Не в приеме — прием был тот же, что у Туманностей у пруда: металл и Эфир. Но размах и плотность были иными. Четыре года назад, в сражении против Станислава, Вихрь был для меня крайне сложным противником. Однако сейчас все было иначе.

Я ответил пламенем: широко, чтобы раскалить прутья и пластины и размягчить их. А следом рванулся, ударив в него самого. Он принял удар на Эфирный щит и ушел в сторону, чтобы нивелировать часть урона.

Металл его, потемневший, потерявший форму, собрался вокруг него снова, но медленнее, чем прежде, потому что был уже частично пропитан моей энергией. Впрочем, копье вернулось к нему в руку само и без задержек. Он зашел с другой стороны и ударил опять.

Так мы обменялись ударами два или три раза, и за эти обмены мне пришло понимание: он был быстрее всех, с кем я дрался на этой планете. Быстрее Станислава, быстрее Туманностей, быстрее меня.

Каждый его удар я видел и каждый успевал встретить, а вот достать его ответной атакой не успевал: он уходил раньше, чем Крушитель доходил до того места, где он только что был. Частично это было потому, что после перековки в пещере Крушитель стал заметно тяжелее, но я четко понимал: я бы не достал его и раньше.

Кроны по краю прогалины занялись от моего пламени и горели теперь сами, а от них на траву ложился рыжий неровный свет.

Копье снова ударило меня в грудь, и я защитился, снова влив в доспех Единый, но металл он на этот раз бросил не за копьем, а вниз, дугой, через всю прогалину, туда, где под горящими деревьями сидела в траве Агата.

Я рванул наперерез, чертыхаясь про себя и матеря ее всеми словами, какие знал. И успел подставить под железяки энергетический щит, но то, что увидел, удивило настолько, что я его едва не развеял.

Она увидела дугу. Колени у нее подломились, и она упала на руки, а через секунду из травы уже поднялось кое-что другое. Белое, узкое, длинноногое, с острой мордой и высокими ушами, всего лишь мне по бедро. Лиса. Серая шапка осталась лежать в траве рядом с ней.

Я закончил рывок и остановился, закрыв ее собой. Вовремя. В спину ударил его Эфир: он явно ждал, что я поступлю именно так, и подготовился. Спину обожгло концентрированной энергией — я не успел пропитать Единым броню, так как потратил энергию на щит для Агаты.

Эта дурочка яростно тявкнула на Серебрякова, но из моих рук не стала вырываться и, когда я отдал приказ, все-таки развернулась и рванула в лес. Я встал с земли сразу на ступень, а на второй ступени был уже над ним в полутора ростах.

Он ударил копьем вверх, навстречу. Обухом я переломил ему древко у самого листа, а лезвием с разворота снес ему правую руку по локоть вместе с тем, что осталось от копья, и третьим ударом, плашмя, всей плоскостью месяца, ударил его в грудь. Его сбило вниз, в горящие деревья, и там он остался. Впрочем, последний удар я ослабил, так что смерть ему не грозила.

Руку он потерял за Агату и за Фаю. За то, что ударил по безоружной и не представлявшей для него угрозы девушке, и за то, что его род нарушил обещание и все-таки выдал Фаю за этого Вадима против ее воли.

Однако после Станислава, Ирины и Алины я дал себе зарок, что теперь буду очень тщательно думать, прежде чем убить того, кто не пытается убить меня первым. Как минимум я не мог позволить, чтобы Фома, спасший мою душу ценой собственной, исчез напрасно.

Вирр вышел из-за крон сразу, как глава упал. Фая сидела у него на загривке, пригнувшись к холке, а Тея держалась у его бока. Прогалина раздалась: деревьев пятнадцать лежало вокруг, срезанных и поваленных, и кроны по краю горели уже в полную силу. Но я бы не сказал, что как-то очень сильно устал или был вымотан. Новое оружие, новый доспех и новая сила играли свою роль.

Лиса подошла, опустив глаза в землю.

«Прости, — донеслось по нити. — Я хотела помочь…»

— Ты ведь понимаешь, что сейчас ты можешь мне помочь лишь тем, чтобы я меньше о тебе волновался? — вздохнул я. — Без обид, но это так.

«Понимаю. И меня это дико злит!» — зарычала она.

— Меня тоже, — кивнул я. — Но ты расскажешь, что… это? — обвел рукой ее лисий облик.

«Может быть, позже», — недовольно фыркнула она, после чего снова стала человеком, причем одежда вернулась, кроме шапки.

Мы ушли на север впятером. Деревья вокруг главы догорали, не доставая до него, и к утру его должны были найти свои.

К ледникам мы вышли под утро, когда небо надо льдом стало серым, а мороз сделался сухим и режущим. Шли всю ночь темпом Теи, и к концу пути она гребла уже через раз, держась у самого бока Вирра. Я хотел поддержать ее телекинезом, но она с капризностью маленького ребенка отказалась, так что не стал настаивать. Фая спала у Вирра на спине, греясь от его пламени, и просыпалась только раз над проливом, когда внизу зашумела вода.

Распадок я нашел сразу: синяя стена обрыва, трещина в ней, площадка внизу. Я опустился на снег, резанул правую ладонь о месяц Крушителя и прижал ее ко льду. Лед разошелся как и тогда, без звука, открыв черный провал хода.

Вирр лег поперек распадка. Я хотел, чтобы он лег дальше от входа, под стеной, но он уперся, сделав по-своему: улегся так, что хвост его лежал у самого хода, а голова смотрела на лед, откуда мы прилетели. Тея подползла и сунулась ему под подбородок. Агата, я и Фая пошли внутрь.

Ход был тот же: четыре шага в ширину, отполированный камень под ногами, пустые ниши по стенам, свет, идущий ниоткуда. Шагов через сорок Фая вздрогнула. В проходе лежали двое, лицом вниз. Это были те, кого убил Вирр. Дальше в колодце лежали еще восемь.

— Это те, кто ударил мне в спину. — Я не замедлил шага. — Так получилось.

Она кивнула и больше на них не смотрела.

Дверь я открыл кровью, по кромке снизу вверх, и она ушла в камень. За ней был зал, и в нем было тепло так, что от нагрудника пошел пар.

Оставив Фаю внутри, я вынес тела всех десятерых наружу. В сотне шагов от распадка во льду была глубокая трещина с синими стенами. Туда я их и закинул, завалив снегом и льдом, срезанными с края. Чаша осталась в колодце — это было не мое.

Когда вернулся, Агата сидела перед входом в зал.

«Я готова поговорить».

— Покажешь еще раз?

Она кивнула, плавным гибким движением перетекла на четвереньки… Это не выглядело как-то противно, как я мог бы предположить, и было настолько быстро, что даже мне пришлось напрячь не зрение, а уже память, чтобы восстановить процесс в голове. Но смена формы выглядела настолько естественно и гармонично, что, даже прокрутив все в памяти пару раз, я с трудом мог сказать, в какой момент исчезал человек и появлялась лиса.

Весила она, по моим прикидкам, килограммов сорок пять, как Агата. Куда девается масса, когда Дьявол обращается человеком, я не знал, но здесь она явно никуда не девалась. Вся белая, без единого пятна. Красных полос на белой морде, что я видел в ее воспоминаниях, не было вовсе, но я догадывался, куда они делись: пропали вместе с магией и Камнем.

Лапы высокие, тонкие, не по-лисьи длинные, и вся она была узкая и легкая, будто ее тянули вверх, когда делали. Глаза остались ее, красные, темные, и смотрела она ими так же в упор, как смотрела человеком.

«Это я, — пришло от Агаты по нити. — Мое прежнее тело. Я вспомнила, как в него входить».

— С каких пор ты это умеешь?

Она не ответила словами. Вместо слов пришла картинка, и я узнал в ней распадок под моей пещерой: валуны, ручей, Вирр, спящий у камней, Тея рядом. И она сама на камне над ручьем — одна, день за днем, в одной и той же позе, пока солнце ходило над горой туда и обратно.

«Четыре года. Я вспоминала. Добычи там нет. И уходить далеко нельзя — там люди. И в итоге вспомнила».

Я не знал, что ответить, но она добавила еще:

«С этим телом пришла и часть воспоминаний. Небольшая».

И она показала.

Женщина, лет под шестьдесят на вид, узкое обветренное лицо, из тех, что подолгу живут на ветру и на холоде, рот сжат в линию, и от левого глаза к виску тянулся белый и старый шрам. Она смотрела прямо, с высоты вниз. Больше в картинке не было ничего: где это, когда, что было до и после.

«Это она меня поймала», — пришло следом.

Кто она и жива ли, Агата не знала, а я гадать не собирался. Просто запомнил лицо.

Восприятием прошел по лисе дважды, пока она сидела передо мной. Сила в ней была прежней: Пятый, самое большее Шестой Круг, тот же Дух во всем теле и ни одной структуры, чтобы его держать. Камня не было, и расти ей было некуда, в каком бы теле она ни сидела.

Однако прятать ее теперь было почти не нужно. Девушка с таким телом вызывала вопросы у любого, кто умел смотреть. Но лиса без Камня читалась просто слабым Зверем. Ее приняли бы за дорогую редкость, за чью-то блажь, а не за то, чем она была на самом деле.

Я поднялся и пошел к двери, посмотреть, как там Фая.

Месяц прошел тихо.

Ребра у Фаи срослись за полторы недели — Восьмой Круг делал свое дело. Со второй недели она выходила из зала и ходила вдоль стен распадка туда и обратно, по натоптанной в снегу дорожке.

Днем я ходил с ней. Говорили мы о мелочах: о том, что Тея, будто ребенок, лезет в каждую щель, что Вирр спит сутками, что здешний мороз терпеть легче, чем сырой. Я рассказывал, что было со мной, но не спрашивал, что было с ней. Так и ходили, как ходят вдоль ограды больные, кому разрешили вставать.

Ночью на исходе месяца мы сидели вдвоем у входа в тайник, на камне у самого льда. Снаружи были мороз и звезды, и я наконец спросил, что с ней было все эти годы. Она долго не отвечала.

— Они взяли меня под «усиленную опеку». Сразу, как ты улетел. — Говорила она ровно, глядя не на меня, а на лед. — Выпускали из поместья только с охраной — двое, не меньше, и не дальше Ливен. Турниры, приемы, выезды. Платья, прически, драгоценности. Берегли меня…

Она усмехнулась.

— Берегли, как дорогую вещь. Я сама про себя начала так думать в какой-то момент, Саш.

Я вздохнул.

— Я опоздал. Прости.

— Всего на два месяца, к счастью. А мог бы и совсем не прийти, и я тоже это понимала. Но ты пришел.

Какое-то время мы молчали. Снаружи, в распадке, Вирр шумно перевернулся во сне, и Агата, лежавшая у него под боком, подняла голову и снова опустила.

— Куда теперь, Саш?

— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Но со мной. Со мной и со Зверями.

Она посмотрела на меня, на распадок, где спали Звери, потом снова на меня.

— Хорошо.

***

Зов пришел через несколько дней. Ночью.

Я проснулся в зале оттого, что под грудиной что-то тянуло. Что-то глубокое, неотделимое от меня. Кровь. По-другому назвать это я не мог. Кровь моей семьи. И тянуло в одну сторону, настойчиво.

Фая спала у стены. Я вышел из зала, прошел ход за колодцем и выбрался на лед.

Там было темно и очень тихо, Вирр и Тея спали, Агата подняла голову, посмотрела на меня, но следом не пошла. Отошел от распадка на лед, под открытое небо, и стоял так, пока не понял, куда именно меня тянет.

Вверх. Не на юг и не на север, а вверх, в небо.

Поднял голову в поисках и нашел: тянуло к одной звезде — обычной, желтоватой, одной из тысяч. Я бы никогда не отличил ее от соседних, если бы однажды, шесть с лишним лет назад на корабле главы Кости, Фая не показала мне ее в иллюминаторе и не сказала, что это солнце Смоленска.

Я стоял и смотрел на нее.

Энергию в этом зове я знал, хотя раньше не встречал. Так дверь тайника узнала мою кровь, так ожил под моей ладонью камень, где проявился образ отца: по крови.

Но эта связь была еще прочнее, чем даже связь с родом. Мать или отец, я не мог сказать, кто, но кто-то из них — это было точно на сто процентов. И звали меня оттуда, со Смоленска.

На Орле больше нечего было делать. Фая была рядом, Звери тоже, глава Серебряковых лежал без руки, Коллегия пусть ищет дальше. Корабля у меня не было, и как доберусь до Смоленска, я не знал. Но это решу по дороге.

Потому что я собирался лететь туда любой ценой.